Просыпаться в этой избе всегда было тяжело. Воздух за ночь густел, становился вязким, холодным, с привкусом серы. Каждое движение давалось так, будто выбираешься из трясины.
Фин открыл глаза. На бревенчатой стене, у самой кровати, застыло тёмное пятно - след от парового радиатора. Они с матерью демонтировали его три зимы назад, когда квоты на уголь урезали в очередной раз. Котельная закрылась, а железо стало бесполезным хламом. Теперь избу грела кирпичная печь, но дрова из этих лесов горели плохо - много дыма, мало жара.
Он сел, спустив ноги на холодный пол. Кожа на пальцах - бледная, с синевой у ногтей - даже не покрылась гусиной. Холода он не чувствовал. Но и тепла - тоже.
Утреннюю тишину хижины нарушал только мерный, глухой стук. Бум-тук-тук-бум. Так же ритмично, как сердцебиение, хотя его сердце билось значительно медленнее - около тридцати ударов в минуту.
Юный охотник повернул голову. В углу, у покрытого инеем окна, стоял массивный медный дистиллятор. Под его плоским днищем едва теплился синеватый огонёк горелки. Мать - в сером платке, выдерживая прямую спину - цедила тёмную, пахнущую медью и застарелым жиром жидкость из глиняного кувшина в приёмную воронку аппарата. Она дистиллировала остаточную жизнь из крови лесных зверей. Варила имперский «Тоник Жизни».
Раз в месяц человек из столицы провинции приезжал за партией зелья. Если она не сдаст квоту во флаконах с имперским клеймом, у них заберут последний способ пережить зиму - право покупать горючие сланцы для печи.
Он поднялся, его шаги по половицам были абсолютно бесшумными. Подошёл к столу, намереваясь взять арбалет. Ада не обернулась. Она знала, что он проснулся, и не по звуку шагов, а по тому, как температура в комнате внезапно упала на пару градусов. Рядом с ним всегда казалось прохладнее.
- На дальний кордон не ходи, - сказала она негромко, не оборачиваясь. - Волостные гвардейцы говорили, со стороны тундры потянулись волки. И лесничий... лесничий из Третьевки вчера остыл прямо у своего порога. Сорок два года было мужику. Просто лёг и не проснулся. Кровь остыла.
Фин промолчал. Он протянул руку к столу, и его пальцы случайно скользнули по тыльной стороне ладони матери, которой она придерживала воронку. Отдёрнула руку. На её лице мелькнуло горькое выражение - то ли страх, то ли усталость.
- Иди, - прохрипела она. - Мне нужно варить.
Парень молча закинул за спину тяжёлый охотничий арбалет, взял сумку с коваными болтами и вышел в сени, аккуратно притворяя за собой дверь.
- Зачем встал? - глухо, словно из-под воды, спросил голос в затылке.
В висках появилась тяжёлая, свинцовая усталость, которая сразу заполняла голову. Чужак проснулся. Он делал это редко - только наедине. Имя он не говорил.
- Нужно найти зверя, - мысленно ответил Фин, ступая на хрустящий наст.
Шаг. Ещё один. Голос вернулся - вялый, тяжелый. Злой.
- Вот зачем оно все тебе?
- Мать боится, - сказал Чужак, и в этот раз в его словах проскользнула ирония. - Люди боятся. Боятся холода, голода. Тебя боятся. Мог бы жить в лесу.
Он умолк. Тяжесть в затылке отпустила - собеседник просто ушёл.
Обычное утро для Фина. И он бесшумно пошёл вперёд, углубляясь в тайгу.
Здесь, в чахлом, бесцветном лесу он чувствовал себя спокойнее. Не нужно притворяться.
Зарылся в сугроб под кривыми корнями старой ели. Пальцы сжали деревянное ложе арбалета и замерли. Изо рта не шёл пар. Он ждал.
Время тянулось медленно. Перед глазами не было ни одного движения. Каждая зима была холоднее предыдущей. Длиннее предыдущей. Дичь уходила на юг, ближе к Столице.
- Справа, - коротко обозначил Чужак. - Сотня метров.
Медленно довернул арбалет. Из сухих кустов на поляну, шатаясь, вышел кабан. Грязная шерсть висела клочьями, под ней - серая кожа в нарывах. Из пасти текла густая желтоватая пена. Животное дрожало мелкой, частой дрожью.
Охотник сосредоточился, ощущая его тепло. Огонек, который он ощущал в каждом живом существе. И если обычно это было мягкое пламя свечи, то этот секач был скорее масляной лампой на сквозняке. Его свет пульсировал непостоянными вспышками, заставляя мышцы судорожно сокращаться.
Фин задержал дыхание и прицелился в центр груди. Вряд ли в таком состоянии кабан падёт с одного выстрела, но выбора не было.
Кабан повел мордой и всхрапнул - резко, хрипло. Рывком разгоняясь, пошёл прямо на него.
- Видит, - констатировал голос. - Или чует. Неважно.
Фин плавно нажал на спуск. Болт вошёл зверю в бок - обычно этого хватает, чтобы остановить дичь. Кабан только дёрнулся, издал булькающий, яростный визг и ломанулся вперёд, сминая кусты.
Охотник откатился в сторону, нашаривая тяжелый нож на поясе. Снег взорвался под копытами, и в следующий момент зверь оказался прямо над ним, заливая пеной с морды. Белые, без зрачков, глаза слепо уставились на него.
Удар копытом пришёлся вскользь. Фин ударился плечом о землю, раздался громкий хруст ребер. Из неудобного положения он ударил ножом, но лезвие лишь скользнуло по толстой шкуре, оставив длинный порез. Кабан навалился, вдавливая в снег и пытаясь достать клыками.
- Руки, - приказал Чужак. - Кожа к коже. Быстро.
Перехватил нож, всадил по рукоять в разрез на боку - кабан дернулся и завизжал. Вцепился руками в грязную складку под челюстью зверя. Пальцы заскользили по мокрой шкуре, но быстро ухватились за складку.
Ладонь обожгло ложным жаром.
Чужак беззвучно выдохнул и зарычал. Кабан застыл.
Фин почувствовал, как под пальцами судорожно бьётся артерия, как огонь внутри зверя рывками гаснет, будто Чужак разрезал одну нить за другой. И с каждой оборванной нитью туша оседала: разошлись ноги, потом опустилась голова. Челюсть разжалась, выпустив вязкий сгусток пены. Глаза зверя, ещё секунду назад белые и слепые, потухли.
Кабан замер и завалился на бок, придавив охотника к земле.
Наступила тишина. Только редкое, размеренное дыхание прерывало её.
- Живой? - через долгую паузу спросил голос, и в тоне проскользнула едва заметная усталость.
- Живой. - Он спокойно выдохнул - ртом, но без пара.
Выбрался из-под туши, не поднимаясь. Ребра болели. Кровь сочилась из расцарапанной скулы.
- Хорошо, - сказал Чужак и замолчал.
Охотник оперся на здоровую руку и встал на колени, прислушался к рёбрам. Дышать не мешали - значит, не перелом. Поднялся, отряхнул снег с куртки и подошёл к кабану. Тащить на себе этот вес не хотелось.
- Волокуша, - сказал он вслух. Осмотрелся и выбрал дерево: молодая гибкая берёза сгодится. Вытащил нож из кабаньего бока, вытер лезвие о снег и принялся рубить ветки. Работа шла медленно - правое плечо ныло после удара, пальцы плохо слушались. Чуть дольше обычного, но он закончил - связал две жерди крест-накрест ремнём от пояса, набросал сверху лапника. Привязал тушу и потянул.
Снег под волокушей заскрипел, просел.
-Ты тихий, - проговорил он вслух, перехватывая верёвку поудобнее. - Обычно после такого тебя прорывает.
С десяток шагов Чужак молчал.
- А о чём говорить? - наконец отозвался он. - Зверя взяли. Я направил, ты сделал. Стандартная процедура.
- Нестандартная, - поправил Фин, переступая через вывороченный корень. - Кабан был бешеным. Я таких раньше не видел.
- Видел, - Бесцветно поправил голос. - Но не замечал. В прошлом году - олень у северного ручья. Бросился на тебя, но сдох через пару шагов.
Фин нахмурился. Вспомнил: да, было. Тогда он списал на старость.
- Ты тогда ничего не сказал.
- А зачем? - Вздохнул Чужак, словно закатывая глаза. - Зверь сдох сам. Я не при делах. А этот - живой и бешеный. Эта грязь - не болезнь. Представь, что в тебя засыпали лишнего топлива. Котёл перегревается - и лопается.
Охотник остановился, чтобы перевести дух. Волокуша тянула тяжело, след на снегу оставался глубокий и ровный.
- Чувствую, - просто ответил он. - Ты тоже чувствуешь, но не отличаешь. В норме искра ровная, как свеча. У этого - как костёр, в который плеснули масла.
Фин зашагал дальше. Мысли ворочались тяжело, как камни в мешке.
- Всё опасно, - отозвался Чужак. - Мир остывает. Дичь уходит к югу. Люди дохнут в сорок лет. А тут вдруг зверь, у которого внутри кипит лишний огонь. Нет, ничего подозрительного. Просто совпадение.
Пауза. Только скрип полозьев и хриплое дыхание.
- Ты же понимаешь, что я это не так сказал, - добавил он без тени смущения.
- Понимаю, - буркнул Фин. - Значит, надо будет смотреть, что с мясом. Если жар грязный - может, и кровь не годится для зелья.
- Смотри, - согласился Чужак. - Но я бы на твоём месте просто сжёг эту тушу. И забыл.
- Мать, - ответил парень, и это прозвучало как точка. - Ждёт дичи. Империя не прощает срыва поставок.
Чужак промолчал. Только тяжесть в затылке стала чуть меньше - он ушёл в себя, оставив Фина одного с волокушей и тишиной тайги.
Путь привел на просеку. Впереди, за оголёнными осинами, угадывался дымок - тонкая ниточка над трубой избы. Ада ждала. Хрупкая фигурка в запахнутом тулупе замерла на крыльце.
Парень прибавил шаг. Внутри шевельнулось что-то похожее на усталое облегчение.
- Пока да, - бесстрастно отозвался голос. И замолчал до самого порога.
Фин подтянул волокушу к крыльцу и остановился, переводя дыхание. Мать спустилась по скрипучим ступеням, одергивая тулуп. Маленькая, худая, с резкими морщинами вокруг глаз - женщина, которая слишком часто смотрела на снег. Фин смотрел на её кисти - тонкие, сильные, с длинными пальцами. Не руки деревенской бабы. Никогда не были.
- Принес, - сказала она. Это прозвучало не как похвала, а как констатация.
Он ждал ещё пару секунд. Может, она скажет что-то тёплое. Может, хотя бы посмотрит на него не как на инструмент, а как на сына, который только что едва не погиб.
Но она уже рассматривала тушу.
Фин скинул ремень с плеча.
- Бешеный. Бросился сразу, придавил. Пришлось отбиваться на земле.
Ада подошла ближе, присела на корточки. Глаза её пробежали по нарывам, по жёлтой пене, застывшей вокруг пасти, по рваным клочьям шерсти.
- На земле, значит? - она подняла на него взгляд. - А где следы от ножа? Тут один порез. Как ты его добил?
Фин встретил её взгляд, не дрогнув. Но внутри что-то треснуло - она не спросила, ранен ли он. Она спросила про нож.
- Руками. - Пожал плечами он.
Она смотрела на него несколько секунд. Ветер шевелил седые пряди у висков. Потом отвела взгляд, поднялась, кивнула в сторону:
- Тащи в сарай. На улице разделывать нельзя - застынет, кровь не отдаст. В ведро сцедишь, что вытечет. Я котел принесу.
Он перехватил тушу за заднюю ногу и потащил к сараю. Мать пошла следом, но у двери задержалась.
- Шкуру снимешь, - сказала она. - Нарывы я вырежу, но даже так... сомневаюсь, что её кто-то купит. Там, - она кивнула в сторону юга, - дерут за неповреждённую шкуру по три медяка. Такую дряную вряд ли получится продать.
Фин затащил кабана на верстак, взял нож. Хотелось спросить: «А если бы я вернулся без руки? Ты бы тоже интересовалась только шкурой?» Но он промолчал. Вместо этого начал разделку.
- Тогда хотя бы мясо, - сказал он. - Перекупщики берут и такое, если засолить.
Мать вошла следом, поправила фитиль в масляной лампе. Свет качнулся, осветив её острые скулы и запавшие глаза.
- Соль заканчивается, - негромко сказала она. - В лавке сказали, следующая поставка задержится. Поезда ходят реже. Опять угля нет, или людей не хватает - никто не знает.
Фин работал молча. Каждый разрез он делал с той же механической точностью, с которой ставил капканы. Но иногда руки дрожали, не то от усталости, не то от боли. Мать стояла рядом, смотрела на его руки, но не на лицо. Никогда на лицо.
- Ты цел? - спросила вдруг ровным голосом, будто уточняя погоду.
Он замер на долю секунды. Потом вернулся к работе.
- Ребра болят. Но терпимо.
- На ночь приложишь компресс, - сказала она и снова отвернулась к котлу.
Фин разрезал брюшину, и из туши повалил пар - густой, горячий, с гнилостным запахом. Он поморщился.
Мать приблизилась, понюхала воздух. Лицо её напряглось.
- Да. Это не просто болезнь. Он будто обожжён изнутри.
- Я видел, - сказал Фин, разрезая диафрагму. - Он двигался так, будто внутри у него всё кипело. Белые глаза, без зрачков.
- Белые? - переспросила Ада. - Ты уверен?
Она отошла от верстака, встала спиной к лампе. Свет выхватил её силуэт. Молчала долго. Потом сказала тихо - почти про себя:
- Это не просто бешенство.
- Откуда ты знаешь? - он поднял голову, нож замер в руке. - Ты опять что-то знаешь, но молчишь. Как всегда.
Она не ответила. Вышла из сарая, оставив дверь открытой, и через минуту вернулась с большим медным котлом. Поставила его на земляной пол, взяла чистое ведро и протянула Фину.
- Цеди сюда. Всё, что выйдет из него - до последней капли. И не спрашивай меня, откуда я знаю, - добавила она, не глядя на сына. - Знаю - и всё.
Парень привязал заднюю лапу кабана верёвкой, протянутой через балку, и с усилием потянул, подвешивая тушу над ведром. Хотелось сказать: «Мама, я мог там остаться. Он ведь весит втрое больше меня. Если бы он попал клыками, а не плечом - я бы не вернулся». Но слова застряли. Она не смотрела на него. Она всегда смотрела сквозь него, будто видела кого-то другого.
- Мам, - сказал Фин, не поворачивая головы, глядя на тёмную кровь, что стекала в ведро. - Я ничего о тебе не знаю. Расскажи хоть что-нибудь?
Она стояла у входа, глядя в тёмное небо. Молчала так долго, что он уже не ждал ответа.
- Когда-нибудь, - повторила она эхом и закашлялась. - Если доживём.
Она помолчала и продолжила деловито, жёстко:
- Заканчивай с кровью. Мне нужна чистая лимфа из печеночных узлов для зелья. Мясо - в соль, даже если её мало. И не вздумай скормить псу потроха, пока я не осмотрю.
Она вышла, не оборачиваясь.
Фин кивнул в пустоту. Горло сжалось от знакомой, привычной тяжести. Он снова взялся за нож, и только тогда голос в затылке едва слышно, почти насмешливо прошептал:
- Ты никогда не услышишь от неё того, что хочешь.
- Заткнись, - прорычал он сквозь зубы.
Чужак хмыкнул - коротко, беззлобно - и снова ушёл в себя.
Фин остался наедине с тушей, ножом и ржавым ведром, наполняющимся остывающей, как этот мир, порченной кровью.
