— Нэн… —

выдавил он.

— Моя душа… Моя госпожа… —

Его лицо мгновенно налилось багровым цветом. Щеки стали как два спелых граната, а уши запылали так, что, казалось, могли поджечь воротник.

Старая Нэн медленно подняла голову, приставила ладонь к уху и прищурилась:

— А? Что ты лопочешь, внучок? Какое «Май»? Какой сейчас май, когда зима на пороге? Совсем умом тронулся в этих подвалах! —

Теон почувствовал, как от волнения и обиды кровь еще сильнее ударила в голову. Лицо из красного стало превращаться в густо-фиолетовое, как черника в лесах Севера. Вены на лбу вздулись и стали похожи на извивающихся змей.

— Нэн! Я говорю… Моя судьба связана с тобой! —

Теон попытался выкрикнуть это, но голос сорвался на невнятный хрип.

— Опять про Май? —

прошамкала Нэн, качая головой.

— Ты мне про весну не рассказывай, я их столько видела, сколько у тебя волос на голове не осталось. Чего ты мямлишь, как овечка перед забоем? Громче говори! —

В этот момент давление у Теона достигло своего апогея. Его рожа перестала быть фиолетовой. Она потемнела настолько, что стала абсолютно черной, отливающей глубоким антрацитовым блеском - такой кожи не было даже у самых чистокровных Веларионов с их валирийскими корнями. Он выглядел как ожившая тень с выпученными, налитыми кровью глазами.

Рамси, заметив это преображение, чуть не поперхнулся костью.

— Гляди, Серсея! —

хохотнул он.

— Мой Вонючка решил сменить расу! Он теперь выглядит так, будто его три дня коптили над костром вместе со свиными окороками! —

Серсея брезгливо, но с явным интересом приподняла бровь.

— Это удивительно, —

протянула она.

— Такой насыщенный черный цвет. Даже лорд Корлис позавидовал бы такой пигментации! —

Теон, не слыша их из-за гула крови в ушах, сделал последний, героический вдох. Он хотел проорать: «МОЯ ЛЮБОВЬ!», но организм, сдавленный чудовищным давлением и скованным страхом, нашел свой способ разрядки.

Вместо крика любви из Теона Макаренджоя вырвался звук, который заглушил даже треск камина. Это был оглушительный, сокрушительный залп, вырвавшийся снизу. Звук был настолько мощным, что Старая Нэн даже подпрыгнула на своей скамье.

Наступила гробовая тишина, которую прервал дребезжащий голос старухи.

— Ну вот, опять ты про свой «Май»… А сам-то, ишь как, ветры пускаешь! Гнилая в тебе душа, внучок, ох гнилая! —

Рамси Болтон зашелся в таком неистовом приступе хохота, что сполз на пол, колотя по нему кулаком.

— Май! —

орал он, задыхаясь.

— Она услышала «Май»! —

Серсея, забыв о своем достоинстве, прикрыла рот рукой, но из-под пальцев вырывался несдержанный смех.

— Какой пассаж, —

выдавила она сквозь слезы.

— Май...! —

Рамси вскочил, вытирая глаза, и указал пальцем на Теона, чье лицо медленно начинало светлеть от позора.

— Всё! Теперь я знаю, как тебя называть! —

выкрикнул Рамси, чтобы слышал весь Дредфорт.

— Слышали все? Теперь он не Вонючка! Теперь он - «Май, я газу - ты поймай!» —

Кухня взорвалась гоготом поваров и стражников. Шутка мгновенно разлетелась по замку. Теон Макаренджой стоял, опустив голову, а эхо его позора всё еще вибрировало в воздухе.

— Эй, Май! —

крикнул один из людей Болтона, проходя мимо.

— Лови пук! —

Даже Серсея, уезжая из Дредфорта, обернулась на прощание и, глядя на несчастного Макаренджоя, едва слышно прошептала, давясь смешком: «Май, я газу - ты поймай… Поистине, боги умеют шутить».

С тех пор в Дредфорте никто не называл его по имени. Стоило Теону появиться в коридоре, как даже крысы, казалось, пищали ему вслед: «Май, я газу - ты поймай!», а Старая Нэн каждый раз, видя его, лишь вздыхала: «Ох, Май, опять ты за старое… Форточку-то открой, внучок».