Психология | Не молчи

Нельзя закончить абсолютно все дела. А ты просто сидишь и ждешь, когда же тебе разрешат отдохнуть. Эра продуктивности. Тебя убедили:

• вставай в 5 утра

• занимайся спортом

• ешь невкусно

• слушай начальника

• выполняй план

Если машина стоит в гараже и не заводится - она сломана. Если ты решил отдохнуть - загорается красная лампочка тревоги. Поддашься ей - тебе крышка.

Отказ от отдыха в пользу сумасшествия

А что если забить на отдых совсем? Вот что тебя ждет в таком случае:

Этап 1. Потеря мотивации. Ты забудешь зачем копишь деньги, зачем делаешь те или иные действия ежедневно. Потеряешь вкус ко всему в своей жизни.

Этап 2. Постоянно хочется спать. Организму нужен отдых.

Этап 3. Ты срываешься на друзей и домашних. Агрессия перестает быть контролируемой.

Этап 4. Выгорание. Последняя стадия. Она граничит с депрессией. Часто в нее же перетекает.

Тебе перестает нравится любимая еда. На тебя не действует табак и алкоголь. Становятся безразличные любимые песни. Все вокруг становится серым.

Свобода, а не дедлайн

Каждый скрипучий голос внутри - это проявление эго. "Ты еще не закончил все дела". Его нужно заткнуть. Ты ценен только потому что дышишь. И вообще волен делать все что хочешь. Это твоя жизнь. Можешь поменять работу. Открыть свой бизнес. Или построить в лесу хижину. Чтобы больше никогда не видеть офис. Начальника. Веру Степановну.

Перестань извиняться за свои воскресенья. Тебе не нужно ни чьего разрешения, чтобы просто валяться на диване и смотреть любимый сериал. Если не позволить себе быть иногда бесполезным без чувства вины, можно стать бесполезным навсегда.

Вы не знаете, как менты любили под разными предлогами, то отказ в возбуждении сделать, то замотать, то откровенно послать? По разным опросам регистрировалось не больше 10% изнасилований. Есть цифры и более нехорошие, но возможно субъективные. Не только из-за ментов, но и из-за других причин. Я не из тех психопаток, что кричат на каждом углу, что всех женщин изнасиловали. Масштабы не сопоставимы. В 1995 г. официально зарегистрировали примерно 12 500. В 1990 г. 15000. Т.е. официально нас насиловали куда реже, чем в 1990 г.! Ну и надо чуть умножить на погрешность ловкости рук.

Мы конечно не ЮАР, и есть фантазии у некоторых, что насильника на зоне тоже будут насиловать. Но при этом кучу изнасилований частично или полностью оправдывают сексуальной одеждой, флиртом, местоположением, состоянием, погодой, звездами, мыслями, доверием. В вашем окружении конечно все высокоморальные. Но никто вам из женщин в вашем окружении не расскажет, если она была изнасилована.

У вас не было в школе девчонок, которых после изнасилования высмеивали, булили и опять пытались затащить куда-нибудь? Ну так у вас видимо святой район был. Все пытались скрыть "бесчестье".

У нас дом и несколько рядом были почти сплошь заселен теми, кто этот дом и остальные десятки домов кругом, построили. Сплошь строители. Остальные дома вперемешку - кто завод, кто фабрика. И к 95-у многие из мужиков с нашего дома сгорели в алкогольном угаре без работы и в безнадеге. У нас в подъезде вышел мужик покурить, долго его не было, мать дочь семилетнюю отправила проверить где отец, а он висит. У меня такой жести в памяти - на, не объешься. Так и росли дети с папками мертвецами, космонавтами, да хлебоходцами. Вот вам новых мерзостей!

Меня в больницу привезла мама Ольги. Потому, что с ней она не говорила. Ольга выливала на меня всю эту грязь. Чтобы в себя не держать. Она рассказывала монотонно, отстраненно, как бы со стороны. Я охотно помогала ей, забирала эту мерзость. Таньке также, и им от этого стало легче. Они не вздернулись, не наглотались чего и не попрыгали с крыши. Ленка рассказывала про себя со злостью, что сама виновата и тоже ничего не скрывала, все в самых мелких подробностях. Что думала, что чувствовала. Даже какого размера член был у него. Олька рассказала про изнасилование так, как будто бы ничего не случилось. Я не знаю что у нее было на душе. А с Люськой, единственной из девчонок работал профессионал. С ней мы никогда об этом не говорили и кому-то покажется, что она то отделалась легче всех - была пьяна и без сознания. Я так не думаю.

Мужчина не рассказывает о насилии над собой - для него это слабость и бесчестие.

Женщина рассказывает, чтобы освободиться от этого, не держать сгорая внутри.

Мы не одинаковы и никогда не поймем друг друга полностью.

Я пишу о том, что меня беспокоит и от чего мне надо избавиться. Это иногда мерзость. И я понимаю - лично вы вообще бы не хотели никогда сталкиваться с изнасилованием, даже в посте. Но мне на вас плевать.

Человек, обладающий высокой самодисциплиной, неудобен в управлении.

Тот, кто может заставить себя регулярно тренироваться, контролировать питание и спать по графику, обладает развитым внутренним локусом контроля.

Он привык опираться на себя, ценит свое время и свой главный ресурс — жизнь и здоровье.

Если женщина попытается использовать его как «костыль», сливать в него деструктивные эмоции или паразитировать на его ресурсах, он быстро распознает это как угрозу своей эффективности и выйдет из таких отношений. Ему не нужно покупать принятие ценой своего здоровья.

Успешные в бизнесе и карьере тюфяки не имеют проблем? Ага, щаз.

Успешные в бизнесе часто имеют лишний вес, ведут нездоровый образ жизни, но с женщинами у них типа нет проблем. По простой причине. Пока они предоставляют свои ресурсы, их можно терпеть.

1. Иллюзия контроля и «замороженная токсичность»

Успешный интеллектуал или бизнесмен привык, что уважение и подчинение покупаются результатом, должностью или деньгами. В отношениях он применяет ту же схему: «Я обеспечиваю сверхпотребности, значит, я главный и всё контролирую».

Женщина в такой системе включает режим максимальной адаптивности. Пока поток ресурсов стабилен и избыточен, ей выгодно скрывать свои истинные мотивы, манипуляции и характер. Для нее это просто высокооплачиваемая работа с хорошим соцпакетом.

Слепая зона мужчины: Из-за колоссальной загрузки на работе у него нет времени и ментальных сил вникать в тонкие психологические сигналы. Он видит дома красивую картинку и считает, что тыл прикрыт.

2. Нездоровье — это триггер для утилизации

Для меркантильной женщины успешный мужчина — это не личность, а актив (финансовый инструмент). Как только актив начинает сбоить, включается чисто экономическая логика:

Падение доходности: Болезнь, инфаркт или выгорание мужчины мгновенно бьют по его способности генерировать ресурсы в прежнем объеме.

Рост издержек: Вместо того чтобы «качать» из мужчины ресурсы, женщине теперь нужно инвестировать свои ресурсы (время, заботу, эмоции) в его восстановление. Для утилитарного партнера это «кассовый разрыв» и невыгодная сделка.

Легитимизация ухода: Уйти просто потому, что человек заболел, — социально порицаемо. Поэтому включается психологическая защита и манипуляция: его задним числом объявляют «тюфяком», «слабаком, который сам себя довел», «безответственным эгоистом». Это снимает с женщины чувство вины и позволяет выйти из игры с чистой (для нее самой) совестью.

3. Корреляция физического нездоровья и провала в отношениях

Почему эти мужчины забивают на тело? Потому что они используют свое здоровье как дешевое топливо для достижения успеха и откупа от личных проблем.

Не умея строить глубокие, искренние отношения, где его любят просто так, он сбегает в работу.

Там он выжигается, зарабатывает психосоматику, лишний вес и проблемы с сердцем.

В итоге получается замкнутый круг: он гробит здоровье, чтобы заработать больше ресурсов, чтобы удержать женщину, которой он ценен только из-за этих ресурсов.

Здоровый во всех смыслах человек (и физически, и ментально) понимает, что его тело — это главный невосполнимый ресурс. Он не станет сливать его ради того, чтобы соответствовать чьим-то завышенным запросам.

Этот пост - ответ, в чём, на самом деле, заключается "безопасность" скуфа для женщины. Он так же безопасен, как болонка по сравнению с лабрадором. Если мужчина себя ассоциирует с болонкой - кто ему запретит?

Но, когда мне навязывают мысль, что болонке дают, а лабрадору не дают, мне не нравится этот тейк. Нахуй идите с ним. Даже, если вам по ЛЮБОЙ причине не дают, ваше здоровье для вас должно быть важнее этого. Без него вам точно не дадут. По крайней мере, вы от этого не получите никакого удовольствия.

Я всё чаще ловлю себя на ощущении, что с каждым новым эпизодом во мне становится тише. Не вокруг меня, но где-то глубоко внутри. Будто я сколопендра со множеством лапок, и после каждого срыва, каждого расщепления, каждого периода, когда собственный разум становился мне чужим, от меня отрывают по одной. Я оборачиваюсь на зад и уже не помню: а сколько их у меня было изначально? Иногда мне кажется, что я настолько привык собирать себя заново, что перестал замечать, сколько частей приходится искать после каждого раза. Остаются обрывки мыслей, чужие интонации, странные убеждения, воспоминания, которым я не до конца доверяю, и бесконечная попытка понять, где среди всего этого нахожусь Я.

Самое страшное для меня даже не то, насколько странным иногда становится собственный разум. Самое страшное — невозможность всегда понять, где заканчивается моё восприятие и начинается реальность. Когда случайность кажется знаком, мысль — откровением, страх — предсказанием, а собственные убеждения становятся настолько убедительными, что уже недостаточно просто сказать себе «это всего лишь мысль». И ведь невозможно выйти из собственной головы. Нельзя посмотреть на неё со стороны, как на чужую. Ты находишься внутри одновременно как заключённый, свидетель и человек, который пытается понять, что происходит, почему это происходит и когда же это наконец-то закончится.

И я действительно боюсь однажды перестать замечать эту границу сполна.

Она уже размыта.

С каждым новым расщеплением всё труднее воспринимать себя как что-то цельное. В один момент я отчаянно ищу смысл и ответы, цепляюсь за веру, пытаюсь увидеть в происходящем какой-то замысел, а потом смотрю на собственные мысли и не понимаю, как вообще мог принять их за истину. Одна часть меня хочет верить, другая сомневается во всём, третья просто хочет, чтобы наконец все стихло. И всё это может существовать во мне одновременно, настолько противоречиво и настолько убедительно, что я начинаю спрашивать себя: если внутри меня столько всего, что противоречит друг другу, какая из этих частей вообще имеет право называться мной?

Я не уверен в собственных суждениях. Не уверен в собственных ощущениях. Иногда я даже не понимаю, из чего состою сейчас. Кто я такой?? И я не способен сам увидеть, что меняюсь. Мне приходится верить чужим словам, чужой оценке, чужому взгляду на меня, потому что собственного взгляда будто больше недостаточно. Как будто мне нужен кто-то другой, чтобы доказать мне моё собственное существование.

А когда в голове наконец становится тихо, я не чувствую покоя. Я чувствую пустоту. Огромную, глухую пустоту, от которой хочется немедленно чем-нибудь себя заполнить, лишь бы снова что-нибудь почувствовать. Поэтому я цепляюсь за людей, за разговоры, за конфликты, за бесконечные мысли, за всё, что способно вернуть этот внутренний шум. Не потому что мне действительно нужно всё это. А потому что тишина оказывается страшнее.

Я привык постоянно разгонять собственный разум, будто пока я думаю — я существую. Пока анализирую — я есть. Пока внутри что-то происходит — я ещё могу себя найти. Но стоит всему замолчать, и я снова оказываюсь перед этой пустотой и не знаю, что с ней делать.

Я никогда не умел нормально выражать свои эмоции. Они приходят слишком быстро, слишком резко, слишком противоречиво. Я могу одновременно злиться, скучать, ненавидеть, жалеть, бояться и всё равно продолжать тянуться к человеку — и всё это будет настоящим. А потом меня спрашивают, мол, ты чувствуешь? И я не могу НЕ молчать. Не потому что внутри ничего нет,а потому что я не знаю, как вынести наружу то, что внутри уже давно не помещается.

Наверное, поэтому я всё больше боюсь не самого слова, которым можно назвать происходящее, а мысли о том, что однажды я перестану вообще сомневаться в собственном восприятии. Потому что сомнение, как ни странно, кажется мне последней ниткой, которая связывает меня с реальностью. Пока я могу остановиться и подумать: «а вдруг я ошибаюсь?», пока могу допустить, что мысль может быть просто мыслью, а не посланием, пока могу признать: «я не знаю, что происходит», во мне остаётся хотя бы маленькая часть, которая способна наблюдать за всем этим со стороны.

Но даже эта часть кажется мне всё слабее.

Я чувствую, что я стремительно теряю самого себя.

Я не знаю, где здесь изменение, где разрушение, где реальность, а где только моё восприятие.

Я схожу с ума.