Warplanes

Первая часть воспоминаний генерала Молодчего: Я выжил в сорок первом. Вторая часть воспоминаний генерала Молодчего

Продолжение воспоминаний генерала Молодчего: Я выжил в сорок первом. Продолжение воспоминаний генерала Молодчего

Старик провёл по моему лицу влажной тряпкой. Я сел и посмотрел вокруг. Невдалеке догорал мой самолёт. Ещё целый были хвост и часть крыла. Сердце тоскливо сжалось.

— Ты кто? — строго спросил старик.

— Вы не видели троих парашютистов? — вместо ответа обратился я ко всем.

— За лесом сели, — ответил кто-то из ребят.

— Не сели, а приземлились, — поправил его другой.

— Ну ладно уж, приземлились.

Я облегчённо вздохнул. Значит, всё в порядке.

— Ты кто такой? — снова спросил старик.

— Разве не видите, кто? — Я показал ему на остаток самолёта. — Там же звёзды, дедушка.

— Молчи, — прикрикнул на него старик. — Звёзды можно везде нарисовать и язык русский выучить.

Сколько таких случаев было! Немецких лазутчиков ловили, а на них форма наша, и разговаривают по-русски. Не придерёшься.

— Ну, покажи документы.

— Так ведь, если придерживаться Вашей логики, отец, то и документы можно подделать, — сказал я.

— Можно, — согласился старик, — но ты всё-таки покажи.

Пришлось доставать комсомольский билет. Дед внимательно осмотрел его и вернул.

— Ладно. — Он провёл рукой по высокому морщинистому лбу, словно отгоняя от себя ранее возникшее подозрение. Ещё раз бросил на меня оценивающий взгляд глубоко сидящих глаз и коротко спросил: — Идти сможешь?

И не ожидая ответа, бросил в толпу ребятишек:

— Ванька, Пашка, бегите к председателю, пусть подводу пришлёт.

А сам вытащил из кармана кусок чистой белой ткани и стал перевязывать мне голову.

— Резко садануло, весь лоб разбит, — вздохнул он. — Видно, при посадке ударился.

— Не помню, — признался я.

— Ну где уж помнить, огненным клубком летел на землю. Видели?

Смеркалось. В догоравшем самолёте раздалось несколько глухих взрывов. Это были оставшиеся пулемётные патроны. Я был уверен, что все члены экипажа придут к месту посадки бомбардировщика.

И не ошибся. Вскоре на лужайке, в сильно сгустившихся сумерках, появились три фигуры. Я узнал своих друзей. Двое высоких — это стрелки. Третий, плотный, приземистый — Серёжа Куликов. Они подошли к ещё тлевшим остаткам самолёта, осмотрелись вокруг, затем сняли шлемофоны и понуро склонили головы.

Милые, дорогие мои боевые друзья! Они знали, что я не стану прыгать с парашютом, что буду бороться до конца за спасение самолёта. И решили: погиб командир, сгорел вместе с машиной.

— Кто ты? — коротко спросил дед.

Я кивнул головой, и тогда-то кто-то из мальчишек звонким голосом прокричал:

— Дяди, он здесь! Он здесь!

От неожиданности все трое отпрянули от обгоревшего бомбардировщика. Они не видели нас под развесистым кустом боярышника и, очевидно, не разобрали, откуда раздался голос мальчика.

— Сюда, сюда! — наперебой зашумели ребятишки.

Я поднялся на ноги и шагнул навстречу друзьям.

— Саша, дорогой, жив? — первым бросился ко мне Серёжа Куликов.

Подбежали стрелки:

— Товарищ лейтенант! Товарищ лейтенант! — повторяли они одно и то же, не в состоянии выразить словами охватившую их радость.

После крепких объятий, похлопываний по плечам, этих несложных знаков внимания, в которых выражается прекрасная мужская дружба, друзья наконец заметили повязку на моей голове.

— Ты ранен? — с тревогой в голосе спросил Куликов.

— Кажется, разбил голову при посадке, — ответил я.

— А может, и осколком зацепило?

— Не знаю. Тебе плохо?

— Да нет, сейчас хорошо.

Нас окружили мальчишки. Затаив дыхание, они слушали наш разговор, не смея проронить и слова. Мы все вчетвером подошли к старику-колхознику.

— Спасибо, отец, — поклонился я ему. — А это мои друзья. Знакомьтесь. Далеко отсюда до села?

— Нет, близко. Да сейчас подвода придёт, отвезёт вас.

— Зачем подвода? И сами дойдём. Ты как, Саш, идти сможешь?

— Конечно.

— Едет, едет! — закричали вдруг мальчишки. — Вот она!

Из темноты вынырнула подвода, запряжённая парой лошадей.

— Где здесь лётчик? — раздался сочный мужской бас. На землю спрыгнул высокий человек в бурке.

— А сам председатель пожаловал, — сказал старик. — Тут мы, Ананий Пантелеевич, все в сборе.

Заночевали в деревне, но, несмотря на усталость, все спали плохо. Сказывалась перенесённая нервная встряска. Встали рано, простились с гостеприимными хозяевами и ушли на колхозный двор.

Председатель обещал отвести нас на расположенный в нескольких километрах от села полевой аэродром. Небо сплошь было затянуто облаками. Рассвет ещё не наступил и, казалось, никогда не наступит. Трудно даже представить, что солнечные лучи могут пробиться сквозь эту непроницаемую серую громаду облаков. Шёл мелкий влажный снежок.

Зима сорок первого года давала о себе знать.

— Да, погодка, — вздохнул Куликов. — Не даст развернуться в небе.

Мы молча согласились с ним, а я с горечью подумал: «Не скоро нам придётся разворачиваться. Самолёта нет, и неизвестно, когда будет».

На полевом аэродроме, куда мы прибыли два часа спустя, не было никаких машин. Как выяснилось, на нём вообще не базировалась авиация. Он являлся своего рода запасным, резервным лётным полем. Однако в маленьком домике с флюгером сидел дежурный, и самое главное, у него был телефон.

Продолжение. Первую часть воспоминаний генерала Молодчего читайте здесь: Я выжил в сорок первом. Вторая часть воспоминаний генерала Молодчего

Но садиться надо было, иначе самолёт через несколько минут мог рухнуть на землю. В предрассветной мгле Гаранин едва различал бетонированную дорожку аэродрома.

Удивительное дело: немцы не бомбили его. И он повёл машину на посадку. Это было четырнадцатого октября. Немцы подошли к городу. Может быть, поэтому они и не бомбили аэродром, надеясь захватить его целёхоньким. К тому же все исправные самолёты покинули его, ушли на запасной аэродром, расположенный где-то в районе города Клина. В ангарах остались только те машины, которые подлежали ремонту, но их никто не ремонтировал.

— Смотрите-ка, что делается, — вдруг воскликнул штурман Майоров, показывая рукой куда-то вдаль. — Они жгут ангары!

Действительно, по аэродрому бегали какие-то люди с факелами в руках. То там, то здесь вспыхивали приземистые аэродромные постройки. Мимо Гаранина торопливо пробежал запыхавшийся молодой парнишка в замасленном комбинезоне.

— Немецкие танки ворвались в город, — сдавленным голосом бросил он на бегу. — Уходите немедленно!

О ремонте бомбардировщика нечего было и думать. Отбежавший было на несколько шагов человек в комбинезоне, предупредивший их об опасности, неожиданно остановился.

— Кто из вас лётчик? — обратился он сразу ко всем четверым.

— Я, — ответил Гаранин.

— Сможете повести СБ?

Гаранину такой вопрос показался странным.

— Я спрашиваю так, потому что Вы летаете на Ер-2, — пояснил молодой человек. А эта машина иной системы.

— Где она?

— Вон, на стоянке.

— Исправна?

— Так точно. Была повреждена, но час тому назад я её отремонтировал.

— Вы механик?

— Техник.

— А где же экипаж самолёта?

— Пилот в госпитале. Остальные улетели на другой машине, а мне приказано уничтожить. Пилотировать её некому.

— Отставить. Ведите к самолёту.

— Слушаюсь!

Вдали показались вражеские танки. Они мчались прямо к лётному полю, ведя непрерывный огонь из крупнокалиберных пулемётов.

— Все в машину! Быстро! — командовал Гаранин.

Буквально под пулями немцев он оторвал самолёт от бетонированной дорожки и взмыл в небо, набирая высоту.

На СБ Гаранин летал ещё, будучи курсантом авиашколы, но то были самолёты старых серий, а этот — новой конструкции. Но всё же смекалистый пилот быстро разобрался в системе приборов управления и благополучно долетел до Клина, сдав спасённый бомбардировщик командованию части.

К месту нашей дислокации Лёша Гаранин и его товарищи приехали поездом.

— А всё-таки молодец этот техник! — вспоминали они в пути парня с Калининского аэродрома. — До последней минуты берег самолёт, не бросил.

— Эх, жаль, не спросили, как его зовут.

— Да, забыли. А когда в Клин прилетели, он плакал от радости, что машину удалось спасти.

Да, много приходится им, техникам и механикам, возиться с разбитыми самолётами: латать, чинить, приводить их в боевое состояние. Поэтому они почти физически ощущают потерю каждой машины.

— А мы, — сказал Майоров, — мы разве не ощущаем?

— Ощущай, не ощущай, остались мы, братцы, «безлошадными».

«Безлошадными» у нас называли всех, кто не имел самолётов. Их, к сожалению, становилось всё больше и больше в нашем полку. Пришло время, когда полк уже нельзя было назвать полком.

Самолётов стало меньше, чем в полноценной эскадрилье. Зато ремонтировались повреждённые в боях машины значительно быстрее. Технический состав авиачасти имел больше свободных рук.

Нельзя не сказать несколько тёплых слов об этих скромных, зачастую безвестных тружениках войны: механиках, техниках, мотористах, оружейниках. Слишком часто выходили из строя боевые машины. Почти каждый день, каждую ночь выходили они из строя, но не заканчивали свою жизнь.

Золотые руки технического персонала всегда возвращали их в небо. Когда и как ремонтировались они, трудно сказать, но мы, лётчики, знали: самолёты будут готовы к вылету в назначенный срок.

Помню такой случай. При снаряжении самолётов к очередному боевому вылету произошло самовоспламенение пиропатрона. В результате пострадал инженер нашей эскадрильи, капитан технической службы Пётр Редько.

По настоятельной просьбе полкового врача, капитана медицинской службы Анатолия Гаврилова, я приказал пострадавшему лечь в госпиталь.

Он выполнил моё приказание, но на вторые сутки мы узнали, что наш инженер руководит подготовкой и ремонтом самолётов. Я не стал требовать его повторной госпитализации, так как капитан Редько не мог оставаться без дела. Самолёты нуждались в срочном ремонте.

— Ранение? Да всё равно оторванный палец не вырастет, — шутил Редько.

Да, люди делали всё возможное и жертвовали всем ради победы.

В середине октября нашу авиадивизию перенацелили на помощь войскам Калининского фронта. Экипажи других полков, помогая наземным частям сдерживать натиск врага, непрерывно бомбили передовую линию противника. Мы же продолжали совершать налёты на тыловые военные коммуникации немцев.

В один из таких полётов наш бомбардировщик сильно обстреляли немецкие зенитчики. Осколками разорвавшегося вблизи снаряда самолёт был повреждён, но продолжал держаться в воздухе. «Дотяни до аэродрома, дотяни», — мысленно уговаривал я не то себя, не то машину, обращаясь к ней, словно к живому существу.

Приближаемся к линии фронта. В наушниках прозвучали слова Куликова:

— Очень хорошо, — обрадовался я.

Но в эту минуту наш разговор со штурманом прервал Саша Панфилов:

— Нас атакуют два «мессера». Они заходят сверху!

И выпустил несколько длинных очередей. Через две-три секунды я услышал его радостный возглас:

— Горит один!

Я увидел объятый пламенем самолёт. Он пронёсся над нами, оставляя за собой длинный шлейф дыма, перешёл в пикирование и рухнул на землю.

— Порядок!

Застрочила нижняя пулемётная установка. Это Лёша Васильев отражал атаку второго «стервятника». Но и на крыльях нашего самолёта появились рваные отверстия. Успёл-таки немец пробить самолёт крупнокалиберной очередью.

— «Мессершмитт» ушёл, — доложил стрелок.

Под нами был уже фронт, а за ним и своя территория. Это, очевидно, и заставило немецкого лётчика повернуть назад.

Бомбардировщик, изрешечённый осколками зенитного снаряда и пулемётной очередью, выпущенной истребителем, словно раненая птица, продолжал полёт, но мне с трудом удавалось держать его на курсе и высоте. Температура масла около ста, воды более ста двадцати. Двигатель не удержится.

— Приготовиться к прыжку, — даю команду экипажу.

Перегретый мотор тянет всё хуже. Начинаем терять высоту. Внезапно гул двигателя прекратился. Машину сильно тряхнуло, и винт остановился. Конец, — мелькнуло в голове. Стало совсем тихо. Из-под капота мотора выскользнули языки пламени, и сразу же загорелось крыло.

— Всем покинуть самолёт! — приказал я.

Через несколько секунд под машиной раскрылись парашюты, а в глубине сознания всё ещё таилась надежда спасти самолёт. Очень уж не хотелось оставаться «безлошадным».

Ищу глазами место посадки, планирую и сравнительно удачно приземляю горящий бомбардировщик на берегу незнакомой речушки. Быстро выскакиваю из кабины, отбегаю в сторону. Нет, спасти машину не удалось, — успеваю подумать и теряю сознание.

Очевидно, при посадке я всё-таки получил ушиб. Да, кажется, и контузию. Сколько я так пролежал, не помню, но когда открыл глаза, увидел, что окружён ватагой человек из двадцати деревенских мальчишек, с удивлением и молча рассматривавших меня.

Какой-то старик держал мокрую тряпку на моём лбу. Я приподнялся на локти и застонал. Рядом блестела речка. Я даже вздрогнул, увидев её. До чего же она похожа на мою родную Лугань! Эх, как далеко-то сейчас от меня...

Друзья, всем большой привет! Ну что, вот и вторая часть воспоминаний лётчика-бомбардировщика Ер-2. И у меня к вам вопрос, на который я прошу ответить в комментариях: нравятся ли вам такие мемуары, или военно-исторические мемуары лучше не трогать?

Обязательно поделитесь своим мнением. Я все комментарии читаю. Желаю вам приятного чтения.

Темнота. Нет ни земли, ни неба. Всё исчезло. Весь мир отгорожен от меня стенками кабины самолёта. Руки на штурвале, глаза на приборах. Трудно лётчику пилотировать самолёт в таких условиях, но не легче и штурману вслепую прокладывать маршрут, отыскивать скрытую в кромешной тьме цель, поражать её бомбами.

Однако в этом полёте наш экипаж оказался в более выгодном положении, чем те, что ушли на цель раньше нас. Они прокладывали путь. Они указывали точный ориентир для нанесения удара.

До намеченного объекта ещё километров сорок, а уже видно зарево пожара. Яркие вспышки взрывающихся бомб, сбрасываемых нашими друзьями. Богатое зрелище!

Слышится в наушниках голос Куликова:

— Подходим ближе.

Над освещённой пламенем пожара железнодорожной станцией стоит густой чёрный столб дыма. Очевидно, горят цистерны с горючим. Делаю заход на цель. Куликов сбрасывает на парашютах светящиеся авиабомбы — САБ. Вокруг становится светло, как днём.

Кстати, о САБах. В начале войны ими пользовались редко, но мы вспомнили о них и начали первыми применять в ночных полётах. САБы не только хорошо освещали вражеские цели, но и затрудняли немецким зенитчикам ведение прицельного огня, снижали эффективность прожекторов.

Вот и сейчас немцы стреляют по САБам, чтобы сбить их, но безуспешно. В воздухе видны отдельные разрывы зенитных снарядов да частые пунктиры трассирующих пуль. А в общем, железнодорожный узел защищён слабо. Очевидно, немцы не ожидали здесь удара нашей авиации, тем более в ночное время.

Выходим точно на цель. Штурман сбрасывает 250-килограммовые бомбы. Ещё один заход. Из бомболюков сыплются «зажигалки». Стрелки дружно поливают скопившиеся эшелоны пулемётным огнём. Бомбардировка крупного железнодорожного узла противника прошла успешно.

Тем временем положение на фронте осложнялось. В начале октября сорок первого года немцы начали новое наступление. Его цель — захват Москвы. Нужно идти на любые жертвы, но остановить врага. И не только остановить, а отбросить, освободить от него родную землю.

Полк наш нёс большие потери. Только за два дня, 6 и 7 октября, на базу не вернулись экипажи Брусницына, Клименко, Минакова, Кондратенко. Долго мы ходили по аэродрому, ожидая, не появятся ли на горизонте знакомые очертания самолётов. Но время шло, никто не возвращался.

Несколько экипажей нашего полка, в том числе и мой, продолжали совершать полёты в глубокий немецкий тыл. Приходилось пробиваться сквозь густую завесу заградительного огня, ускользать от «мессершмиттов», которые стаями висели над крупными узлами, прикрывая их от советских бомбардировщиков.

Всё-таки мы заставили врага поверить в силу ударов наших дальних бомбардировщиков. И хотя немцы на весь мир кричали, что русская авиация полностью уничтожена, налёты наших самолётов на военные объекты, находившиеся далеко за линией фронта, приводили в трепет немцев и вынуждали их вводить усиленное воздушное охранение там, куда, казалось бы, советским лётчикам добраться невозможно.

И всё-таки добирались, преодолевали большие расстояния и сбрасывали смертоносный груз за многие сотни километров на запад от Москвы. Вчера мы бомбили Витебск, сегодня — Каунас, и немцы гадали, какой объект ожидается завтра.

Когда возвращаешься на родной аэродром, сразу же задаёшь вопрос первому, кто окажется у самолёта: «Все ли вернулись?» Это уже стало традицией. Нас, как всегда, первыми встречали Коля Борчук и Вася Овсиенко.

И каково же было наше удивление, когда на этот традиционный вопрос техник с механиком, перебивая друг друга, радостно ответили:

— Капитан Брусницын вернулся!

— Брусницын? — изумлённо переспросил я. — Откуда же вы... Что-то вы путаете!

— Нет, не путаем. Капитан действительно вернулся вместе со штурманом Бойко.

Ничего не понимаю.

А несколько позже всё стало ясно. Экипаж Брусницына бомбил танковые колонны, двигавшиеся по шоссе Спас-Деменск — Юхнов. Налёт прошёл удачно, и самолёт лёг на обратный курс.

Неожиданно из-за мохнатой тучки его молниеносно атаковал «Хейнкель-111» и два «мессершмитта».

Стрелок-радист Тюнькин был сразу же убит. Второй стрелок успел дать по фашистам несколько очередей. Потом его пулемёт замолчал. Истребители снова бросились на бомбардировщик, прошили бензобак.

Самолёт запылал и недалеко от линии фронта упал на лесную поляну. Брусницын и его штурман Максим Бойко успели выброситься с парашютами. Прошло немало дней, пока они, измученные и голодные, перешли фронт и добрались до аэродрома.

Мы слушали Брусницына, жадно ловя каждое слово.

— Нет, друзья мои, — выдержав паузу, сказал он, — вы не представляете, как это здорово после долгих скитаний вновь быть среди вас.

Недаром, видимо, говорят, что цена дружбы измеряется разлукой. Я это понял там, за линией фронта.

Но радость встречи с Брусницыным затмила новое горе. С боевого задания не вернулся экипаж Паши Володина. Мы очень любили этого молодого, весёлого лётчика. У него было приятное лицо, красивые светлые волосы, серые с лукавинкой глаза.

Под стать командиру подбирались и остальные члены экипажа. Все одинакового роста, даже лицами похожи друг на друга и, кажется, все однолетки. Они вылетели на бомбардировку железной дороги Брянск — Гомель, где, по данным разведки, было интенсивное движение. Вылетели и не вернулись. Мы больно переживали очередную тяжёлую утрату. Никто не сомневался: экипаж погиб.

И только через два с половиной месяца стали известны подробности этого опасного, но сравнительно удачного полёта. Нет, экипаж Володина не погиб. В полк неожиданно прибыли штурман Рогозин и стрелок-радист Максимов. Прибыли из партизанского соединения, которым командовал секретарь Черниговского подпольного обкома партии, ныне дважды Герой Советского Союза Фёдоров. Они и рассказали о судьбе экипажа.

Самолёт был подбит вражескими зенитками. Загорелся один мотор. Резким маневрированием Володину удалось сбить пламя, но мотор уже вышел из строя.

Линия фронта ещё далеко, до своих не дотянуть. Машина быстро теряла высоту. Покинуть самолёт на парашютах экипаж не мог из-за малой высоты.

Думая о спасении товарищей, Володин пытался произвести хотя бы сравнительно мягкую посадку, не врезаться в землю. Частично ему это удалось. Бомбардировщик полуупал, полусел на брюхо неподалёку от какого-то села. Как впоследствии выяснилось, в пятнадцати километрах от расположения одного из отрядов партизанского соединения.

Когда к месту катастрофы подоспели партизаны, они увидели изрядно повреждённый самолёт. Экипажа не было. Его подобрали прибывшие раньше крестьяне и отвезли в сельскую больницу.

У Володина глубокие ссадины на голове и сломаны обе ноги. У стрелка Рябого оказался повреждённым позвоночник. В больницу их отправили в бессознательном состоянии.

Но Рогозин и Максимов отделались лёгкими ушибами. Немцев в селе, кстати, не было. Как и многие другие населённые пункты этого края, оно контролировалось партизанами.

Из сельской больницы экипаж самолёта переправили в лесной лагерь. Партизанский фельдшер Емельянов спас Володину жизнь. Когда с его ног сняли гипс, оказалось, что кости срослись неправильно. Но всё же Павел после выздоровления руководил постройкой лётных площадок для приёма наших самолётов, летавших к партизанам.

На «большую землю» Володин возвратился лишь в ноябре сорок второго года. В московском госпитале опытные хирурги вновь сделали ему операцию, и после этого лётчик Володин вернулся в боевой строй, но летать больше не мог.

И снова горькая весть. На аэродром не вернулся самолёт лейтенанта Гаранина. Это случилось в горячие, напряжённые дни битвы за Москву. Мы почти без передышки вылетали на бомбардировку как ближних, так и дальних целей противника.

Несколько раз мне пришлось бомбить крупные железнодорожные узлы, через которые шло снабжение наступающей на Москву немецкой армии. По два раза в ночь поднимался экипаж в воздух и бомбил дорогу Николаево — Городище — Калинин.

Удачный налёт совершили и на вражеский аэродром в районе Могилёва. Уже отдаляясь от цели, взяв курс на восток, мы ещё долго видели клубы дыма и огромные языки пламени. Горели немецкие самолёты и ангары аэродрома.

Каждый раз, когда я возвращался на базу, меня встречал Лёша Гаранин, или же я его, если прилетал первым. Крепкого телосложения, плечистый, он был всегда весел и бодр. Мы подружились с ним ещё до войны. Лёша любил часто повторять им же придуманный каламбур: «Всё кончится хорошо, если хорошо кончится».

И вдруг Лёша не вернулся. Не было его и на второй день. Он вылетел в район Смоленска. Неужели погиб? Не хотелось верить. Но прошёл день, и ещё, и ещё... О Гаранине и его экипаже никаких вестей.

Но наши опасения, к счастью, были напрасными. Не погиб Лёша Гаранин, и экипаж его не погиб.

Немецкие зенитчики подбили самолёт ещё над целью. Разрывом снаряда был выведен из строя один мотор. Чтобы не допустить потери высоты, лётчику пришлось приложить невероятные физические усилия. С трудом дотянули до линии фронта.

— Запроси КП, на какой ближайший аэродром можно сесть, — приказал Гаранин стрелку-радисту.

Через несколько минут последовал ответ: можно садиться в Калинине.

К концу длинной осенней ночи самолёт приблизился к городу на Волге. Его в это время бомбила немецкая авиация, поэтому на аэродроме прожекторы не светили.

Первую часть воспоминаний читайте здесь: Я дрался на Ер-2. Воспоминания дважды Героя Советского Союза

Я смутился и, даже, кажется, покраснел. Он был старше по званию и возрасту. Думал, откажется. Но штурман, видимо, заметив моё смущение, неожиданно широко улыбнулся и протянул мне руку: «Не возражаю, товарищ младший лейтенант». Мы познакомились. «Куликов». — «Молодчий».

Сергею Ивановичу Куликову было двадцать восемь лет, а мне недавно исполнился двадцать один. Родился он в Ленинграде в семье железнодорожника. После окончания семилетки учился в ФЗУ при фортепианной фабрике «Красный Октябрь». Работал краснодеревщиком.

В тридцать втором году по путёвке комсомола поступил в лётно-техническую школу. Служил в Дальневосточной армии авиационным техником. Затем окончил штурманские курсы, участвовал в боях с японцами у озера Хасан, воевал с белофиннами. Я привёл эти скупые биографические данные лишь для того, чтобы подчеркнуть, насколько богаче моего был жизненный опыт штурмана Куликова.

А у меня за плечами лишь школа, авиамодельный кружок, аэроклуб, военная лётная школа в Ворошиловграде да несколько лет службы в бомбардировочной авиации. Маловато, очень даже немного. Да и не мог я достичь большего в свои двадцать лет. Сработаемся ли мы с Сергеем Куликовым? Я надеялся, что сработаемся.

К нам в экипаж был зачислен стрелок-радист Александр Панфилов, строенный широкоплечий парень родом из Оренбургской области. Был самым старшим из восьми детей в семье. До службы в армии учительствовал в сельской школе. Саша рассказал, что его отец и четыре брата находятся на фронте. Сам он до прибытия в наш полк уже успел сделать несколько боевых вылетов.

Четвёртым в экипаже стал воздушный стрелок, старший сержант Алексей Васильев, высокий блондин с симпатичными ямочками на щеках, что делали его лицо очень милым. Сосредоточенный и настойчивый Серёжа Куликов, улыбчивый и застенчивый, словно девушка, Лёша Васильев, аккуратный и деловитый Саша Панфилов были не похожи друг на друга, но сдружились они быстро. Уже через несколько дней наш боевой экипаж действовал слаженно, уверенно. «Прекрасные хлопцы», - часто думал я, невольно любуясь своими новыми друзьями.

Сергей оказался великолепным штурманом. Он тщательно готовился к каждому тренировочному полёту, учитывая все мелочи, прокладывая маршрут, внимательно изучал все характерные ориентиры, заранее продумывал, как поступить в случае потери ориентировки на том или ином участке.

Находясь в воздухе, наш Серёга Куликов не терял зря ни единой минуты. Тренировался. При помощи средств радионавигации определял место нахождения самолёта, выбирал наиболее удобные курсы следования. Сергей знал: от штурмана зависит многое, и основательно готовился к предстоящим боям. Я, в свою очередь, кроме отработки техники пилотирования, изучал боевые возможности Ер-2.

Наконец пришёл и наш черёд. Десятого августа сорок первого года ранним утром в полк прилетел наш комдив Водопьянов. О героических подвигах Героя Советского Союза Михаила Васильевича Водопьянова знали тогда от мала до велика. Полёты на спасение челюскинцев, полёты с посадкой на Северном полюсе прославили Водопьянова, сделали нашим кумиром. До этого мало кому из нас посчастливилось встречаться, разговаривать с ним, а уж служить в дивизии, которой командует такой замечательный человек, мы считали для себя счастьем.

На аэродроме выстроен полк. В первой шеренге командиры кораблей, лётчики. Во второй — штурманы. За ними стрелки-радисты, воздушные стрелки, техники самолётов, механики, мотористы и другие. Строй замер в приподнятой торжественности. Всем хотелось увидеть легендарного Михаила Водопьянова.

В этот день командир полка громче обычного подал команду: «Смирно! Товарищ комдив», — доложил он, — личный состав четыреста двадцатого авиационного бомбардировочного полка особого назначения построен. Командир полка полковник Новодранов». Перед строем, как это принято в армии, комбриг громко произнёс: «Здравствуйте, товарищи!» Не успело прогреметь ответное приветствие, как стоявший в первом ряду старший лейтенант Хохлов, недавний пилот Аэрофлота, опередил всех: «Моё почтение», — негромко, но чётко сказал он.

От неожиданности все замерли с открытым ртом, а потом в один голос захохотали. Первое мгновение казалось, что Михаил Васильевич растерялся. Но когда смех утих, он сказал: «Хохлова я знаю, отличный пилот. Это в настоящее время главное. А здороваться в строю, я надеюсь, он скоро научится».

Затем разговор пошёл о том, что времени для дальнейшего обучения больше нет. Немецкая авиация бомбит наши города. Гибнут тысячи советских людей. Полк для выполнения боевых задач перебазируется поближе к Ленинграду. В связи с этим было приказано всем экипажам находиться у самолётов в полной боевой готовности и ждать команду. Она поступит с пролетающего над нами самолёта У-2. Из задней кабины человек махнёт рукой. Это и послужит сигналом для взлёта полка. Примитивный вид связи, не правда ли? Но всё же было условлено, что приказ на вылет будет передан именно таким способом. Комдив улетел, и мы стали ждать.

Проходит час, полтора. В небе действительно появляется У-2. Летит прямо над нами, на небольшой высоте, и кто-то из задней кабины машет рукой. По самолётам раздаётся долгожданная команда. Мы быстро взлетаем, строимся в кильватер трёх эскадрилий и берём курс на соседний аэродром, где должны были пристроиться к полку тяжёлых бомбардировщиков ТБ-7.

К нашему удивлению, на аэродроме ни малейшего движения. Самолёты на приколе. Незаметно никаких признаков взлёта. Сделав круг над аэродромом, ведущий первой эскадрильи, капитан Степанов, ложится курсом на Ленинград. За ним разворачивается вторая эскадрилья под командованием Брусницына. Третью веду я, следуя за ними.

Первый час полёта проходит хорошо, а дальше преграждает путь то, чего многие из нас ещё побаивались. Впереди, сколько видит глаз, сплошная стена облаков. Обойти её нельзя. И эскадрилья Степанова, не разомкнувшись, сходу врезается в клубящуюся массу и исчезает в ней. Капитан Брусницын решает набирать высоту.

Ведомые им самолёты, размыкаясь, тоже попадают в облака, пытаясь пробиться сквозь них снизу вверх. Я же со своей эскадрильей иду на снижение. В течение пятнадцати-двадцати минут мы летим под облаками. Затем нас стало прижимать к земле. Высота уже пятьдесят метров. Полёт строем дальше продолжать нельзя.

Покачиванием самолёта с крыла на крыло даю экипажам команду разомкнуться и действовать самостоятельно. Некоторое время летим на бреющем, но видимость настолько плохая, что мы каждую секунду рискуем столкнуться с землёй. Под крылом самолёта мелькают деревья, столбы, линии электропередач, какие-то строения, а впереди ничего не просматривается.

В такой сложной обстановке мне ещё не приходилось летать. Даю команду штурману: «Иди в нос и подсказывай мне». Через минуту в шлемофоне раздаётся голос Куликова: «Ничего не вижу. Саша, давай лезь вверх. Там всё-таки поспокойнее». Легко сказать — лезь вверх. А может быть, мне в настоящих облаках и летать-то не приходилось.

Ну разве что в аэроклубе однажды. Как-то забрались мы с Колей Ануфриенко, дружком моим по клубу, в облака, а из них вывалились хвостом вперёд. Хорошо, самолёт нас выручил, сам вошёл в нормальное положение. Но сейчас иного выхода не было. Надо было лезть вверх.

Перевожу бомбардировщик в набор высоты. В облаках без привычки темно. Двести, триста, четыреста, пятьсот метров. Они даются с трудом. Через некоторое время немного освоился, взял себя в руки. Я же учился летать по приборам вслепую. Но, правда, это было не в естественных метеорологических условиях, а под колпаком. Но и это теперь пригодится.

Постепенно курс пришёл в норму. Наконец, на высоте четыре тысячи двести метров, выходим в чистое небо. Облака под нами. Экипаж облегчённо вздыхает. Первый прорыв облачного фронта прошёл удачно.

Но охватывает тревога за ведомых. Где они? Что с ними? «Товарищ командир, вижу два самолёта слева и три справа. Один за нами», — добавляет Саша Панфилов. «Два спереди», — сообщает Куликов. Где-то на траверзе озера Ильмень облака словно кто-то обрезает ножом. Внизу блестит под солнцем озёрная гладь. «Слева по курсу Новгород», — докладывает штурман. Продолжаем полёт. Конечная цель — город Пушкин Ленинградской области. Здесь должны собираться самолёты нашего полка и полка тяжёлых бомбардировщиков ТБ-7.

После посадки на аэродроме города Пушкин мы не досчитались одного самолёта. Как стало известно позже, лётчик в облаках потерял пространственное положение, и экипаж Петелина потерпел катастрофу. Командир экипажа чудом остался жив, долго лежал в госпитале, но в полк так и не вернулся.

Во второй половине дня прибыл и полк самолётов ТБ-7. Капитан Степанов, как ведущий первой эскадрильи, в отсутствие командира полка выполнял его обязанности. Он доложил комдиву о результатах перелёта. «А кто вам разрешал его?» — резко спросил комбриг Водопьянов.

Капитан Степанов с недоумением посмотрел на командира дивизии: сигнал-то получили с самолёта У-2. «Условлено-то было, но я никакого У-2 не посылал и приказа о вылете не давал». Вскоре выяснилось, что пролетавший над аэродромом самолёт У-2 был случайным, и что рукой махал, очевидно, пассажир в знак приветствия.

Друзья, всем большой привет. Представляю вашему вниманию мемуары дважды Героя Советского Союза Александра Молодчего, который в первый год войны воевал на бомбардировщике Ер-2.

Воспоминания генерала Молодчего были взяты мной в работу из-за уникального опыта автора, поскольку Ер-2 был относительно редким самолётом, и, конечно, мне было интересно узнать, как на нём воевали. Желаю вам приятного чтения.

Второй день войны, утро 23 июня 1941 года. На аэродром прибежал посыльный: «Лейтенантов Малинина, Полежаева, Нечаева, младших лейтенантов Молодчего, Гаранина, Соловьёва — в штаб полка», — быстро передал он, став по команде «смирно».

Прибыли в штаб, а там уже командиры эскадрилий, капитаны Степанов и Брусницын — опытные лётчики, пользующиеся большим авторитетом в полку. Михаил Брусницын воевал на Халхин-Голе. Об этом свидетельствовали шрамы на обгоревшем лице и орден Красного Знамени на гимнастёрке.

Разговор в штабе полка был коротким. Нам вручили пакеты и приказали выезжать сегодня. Через час вся наша группа сидела в вагоне пассажирского поезда, шедшего на Воронеж. Мы направлялись в распоряжение полковника Новодранова, формировавшего бомбардировочный авиаполк особого назначения.

К утру мы были на месте. Перед нами сразу же поставили задачу в короткий срок освоить новый тип самолёта — Ер-2. Тренировки начали на воронежском аэродроме, руководил ими сам командир полка. Вскоре Николай Иванович Новодранов стал для нас непререкаемым авторитетом. И не только как командир.

Все полюбили его как человека. Высокий, стройный, красивый полковник Новодранов импонировал нам и вызывал восхищение. Летать он начал десять лет тому назад. Сначала рядовым лётчиком, затем командиром эскадрильи. Во время войны с финнами Николай Иванович уже командовал полком и за боевые заслуги был награждён орденом Ленина. Мы служили под его началом, учились у него лётному мастерству.

Самолёт Ер-2 молодого конструктора Ермолова был взят на вооружение до окончания государственных испытаний в связи с начавшейся войной. В мирное время над ним бы ещё долго колдовали: выявляли и устраняли недостатки, недоделки, дотягивали, совершенствовали машину.

Но вот началась война.

Она торопила. Чтобы противостоять немецкой воздушной армаде, требовались самолёты. По-настоящему испытывать новый бомбардировщик, по сути, довелось нам.

Было нелегко. Мы учили летать на Ер-2 и в то же время учились сами. Сложность этой воздушной учёбы заключалась в том, что каждый из нас всё время решал уравнения со многими неизвестными. Никто заранее не мог предвидеть, что именно может привести к аварии. Многим лётчикам недавно сформированного полка самолёт Ер-2 понравился. Машина неплохая, но вот осваивать её приходилось в спешке. Отсюда ошибки, приводившие не только к потере техники, но и людей, специалистов.

Самолёт Ер-2, как и любой другой, получающий путёвку в жизнь, разумеется, имел свои загадки. Иногда, вопреки всем расчётам, сваливался на крыло. Но в процессе освоения этот недостаток был устранён. Машина нуждалась в более мощных двигателях. Их готовила отечественная промышленность, но в серийное производство они ещё не вошли.

Особенно сказывалось это при взлёте с полным полётным весом. Самолёту, перегруженному бомбами и горючим, для взлёта длины аэродрома было недостаточно. В этом смысле преимущество перед ним имели другие самолёты, даже тяжёлые ТБ-7.

Был ещё один дефект у Ер-2 — самовозгорание двигателей. Бились над этой проблемой многие конструкторы, прибывшие из Москвы, местные инженеры, эксплуатационники. Шли тренировочные полёты.

На сей раз самолёт пилотировал Василий Соловьёв. Он уже заходил на посадку, когда загорелся мотор. Но Соловьёву всё же удалось посадить горящую машину. Произвели тут же тщательный осмотр моторов. Причина неясна. Времени оставалось в обрез. Полк должен был приступить к боевой работе. Пошли на вынужденный риск: заменили обгоревшие капоты и, вопреки всем инструкциям и наставлениям, снова в воздух. Машина набрала высоту. Казалось бы, опасность миновала, но снова на двигателе вспыхивает пламя. Превосходный лётчик Василий Соловьёв и на этот раз удачно приземлился.

Но кроме членов экипажа из машины вышел механик. К сожалению, я уже не помню его фамилии. Оказывается, как и конструкторы, он упорно искал причину самовоспламенения, всячески стараясь на практике проверить предположение учёных.

Забравшись в самолёт, он спрятался в фюзеляже за бензиновыми баками. В полёте внимательно наблюдал за поведением двигателей. Вначале всё шло нормально, но как только лётчик убрал газ и перевёл машину на планирование, предположение тотчас подтвердилось: из-под моторных клапанов начали просачиваться пары бензина.

Причина воспламенения ясна.

Пары скапливаются в закапотном пространстве и воспламеняются. После посадки механик точно указал место, где это происходило. Виноваты во всём дренажные трубки карбюраторов. Они были выведены под моторные капоты двигателей. Дренажные трубки удлинили, и пары бензина стали выходить в атмосферу.

История Великой Отечественной войны знает множество подобных примеров, когда солдатская смекалка, отвага, преданность делу помогали найти наиболее краткие пути к решению самых сложных боевых и технических задач.

Дальнейшее освоение нового самолёта лётным и инженерно-техническим составом прошло нормально. Переучиванием руководил полковник Новодранов. «Машина сложная, строгая. Думайте в полёте, не отвлекайтесь, изучайте каждую её особенность», — наставлял он молодёжь. Опытный авиатор Иван Фёдорович Андреев, пользовавшийся у нас большим авторитетом, переиначил известную поговорку. Когда-то говорили: «Не ошибается тот, кто не работает». А он применительно к условиям лётной работы говаривал: «Кто ошибается, тому уже не работать».

В полк особого назначения Андреев пришёл из гражданского воздушного флота, а ещё раньше работал он в одной из московских типографий. Летал Иван Фёдорович уже десять лет. Вначале производил аэрофотосъёмки местности, затем перешёл в транспортную авиацию, работал на внутренних и международных линиях Аэрофлота.

Кстати, Иван Фёдорович Андреев замкнул, как говорят, круг авиасвязи между Германией и Советским Союзом. Вечером 21 июня сорок первого года он привёл свой самолёт из Берлина в Москву, имея на борту всего лишь трёх пассажиров. Это был последний мирный рейс из немецкой столицы.

Ночью началась война.

Андреев одним из первых и в совершенстве освоил ночные и слепые полёты. Умело пользовался новыми пилотажными приборами и средствами радионавигации. И здесь, в полку, он выполнял всё более сложные задания. Мы многому научились у него. Я, Алексей Гаранин, Семён Полежаев, Василий Соловьёв расспрашивали Ивана Фёдоровича о различных деталях полётов на дальние дистанции, как вслепую пилотировать самолёт, как вести ориентировку.

Постепенно приходил опыт, мы обретали самостоятельность. Полковник Новодранов контролировал наши действия неустанно, учил, подсказывал, поправлял. От его зоркого взгляда не ускользала малейшая наша оплошность, но мы на него не досадовали. Из Воронежа полк перебазировался и влился в состав дивизии тяжёлых бомбардировщиков, которой командовал прославленный лётчик Водопьянов.

Тренировки не прекращались. Необходимость их стала ещё более очевидной, когда Новодранов вернулся из Москвы и сообщил нам: «Ставка Верховного командования возлагает на нас ответственную задачу. Совершать налёты в глубокий тыл врага, бомбить его важнейшие объекты: заводы, железнодорожные узлы, аэродромы. Придётся покрывать расстояния, ещё недавно считавшиеся рекордными. Преодолевать сопротивление сильной противовоздушной обороны противника».

По радио и в печати ежедневно сообщалось о зверствах немцев, массовых расстрелах советских людей. Погибшие звали к мести, расплате. Наши ребята взрослели, становились более серьёзными. Исчезла залихватская удаль. Суровые и беспощадные будни войны заслонили собой романтическое представление о лёгких схватках с врагом.

Мне дали новенький Ер-2, но постоянного экипажа ещё не было. В это время в полк прибыли два штурмана. «Выбирай любого», — сказал мне командир. Я подошёл к одному из них, старшему лейтенанту, чем-то он сразу мне понравился, и прямо спросил: «Будете летать со мной?» Штурман серьёзно и как-то недоверчиво посмотрел на меня.