«Люди — капитал. А прошлое снова постучало»
Глава 41. Твердый знак и запах бруса
Сижу дома. Звонок в дверь. На пороге сестра жены, светится вся: — Ну что, папаша, поздравляю! Девочка!
Рванул в роддом. Внутрь, понятно, не пускают. Роддом одноэтажный, подбежал к окну, жена приподнимает и показывает мне этот крохотный комочек. Смотрю — а у дочки под глазом уже «фингал», сама себе пиздюлину поставила, пока на свет пробивалась. Улыбнулся. Ну, думаю, эта девчонка точно в нашу породу, настоящий «Твердый знак».
Пахать теперь надо было вдвойне. Вернулся к знакомому коммерсу — тому самому, из кабака с которым нас бандосы окучивали. Какой-то бесконечный день сурка: он выкупил здание старой швейной фабрики, переделывал под клуб и гостиницу. Днем я там станки на металлолом резал и бетон крушил, а ночью стоял на воротах в охране клуба. Спал урывками, жил на адреналине.
Как-то заваливает Бабар, брат жены: — Есть тема по стройке в Питере. Дома из бруса рубить. Едешь?
Бабки были нужны позарез, на охране кабаков империю не построишь. Поехал. И вот там, когда взял в руки инструмент и пошел первый венец, я прямо кожей почувствовал: моё. Зашло. Дерево — оно живое, оно правду любит, как тайга. Всё получалось само собой, будто я всю жизнь только эти срубы и ставил.
Отработали сезон. Хозяин конторы оказался из тех персонажей, что боятся людей с собственным мнением. Ему не мастера были нужны, а послушные овцы, которые в рот заглядывают. Я молчать не привык: если человек говно, я ему об этом в глаза скажу, не посмотрю на чины. В итоге разругались в хлам. — Я увольняюсь, — говорю.
И тут я прихуел. Вся бригада, мужики, с которыми сезон пахали, выходят вперед: — Мы с тобой.
Я им в уши не ссал, за собой не тянул — это был их выбор. Предприниматель этот от злости чуть трубку не проглотил, орал там что-то: «Тебе пиздец! Кину! Разорю!». — Да иди ты на хер, придурок, — отвечаю. — Если ты к людям как к скоту относишься, не удивляйся, что загоны пустеют.
Позвонили заказчику напрямую. Тот мужик оказался адекватный, приехал, посмотрел на наши руки, на работу. В общем, погрузились всей толпой и уехали. А «хуйло лысое» осталось само со своими амбициями и пустым участком.
Дочка родилась с боевым раскрасом, и я понял — это знак. Наступало время, когда нужно было не просто «охранять» или «таскать», а созидать. Брус пахнет не так, как московская хлорка или соляра трелёвочника. Он пахнет домом.
То, что мужики ушли за мной — это был мой главный капитал. Не деньги, не инструмент, а доверие.В тот день я понял простую вещь.Деньги — не капитал.Люди — капитал.
Глава 42. Армейское эхо и доска почета
Иногда кажется, что судьба — это опытный следователь, который ведет тебя по кругу, постоянно подсовывая старые вещдоки. Приехали строить дом в Ленобласть. Выхожу из машины, оглядываюсь — и меня прошибает холодный пот. Это же то самое место, где я служил. Те же сосны, те же дороги. Аут. Судьба ни в какую не хотела уводить меня в сторону, всё время вплетала нить из прошлого в свежее полотно.
Пошли в поселок к магазину. Спрашиваю у местного мужика про одного человека — про своего старшину. Того самого, который мне парадку зажал, в ОЗК гонял и на «кресты» конвоиром приезжал. Личность легендарная в плохом смысле слова. — Знаю, — говорит мужик. — Вон в том доме у него мастерская, обувь чинит.
Захожу туда без всякой задней мысли, просто из любопытства. Пацаны мои — еще трое, — следом заваливают. А компания у нас подобралась та еще: один Бабар своим видом жути нагонял на полпоселка,под два метра роста,здоровый. И вот картина: тесная мастерская, запах клея, и мы — четыре хмурых строителя, заслонившие свет в дверях.
Привет, старшина, — говорю.Он поднимает глаза, узнает меня, и я прямо кожей чувствую, как по нему пробегает паническая судорога. В глазах — страх, в руках — недоеденный бутерброд. Он моментально закуривает «Беломорину» и бочком-бочком отходит в дальний угол к окну. Видимо, прикидывал пути отхода или ждал, что сейчас начнем его сапожным ножом на ремни резать за старые обиды.
Но я пришел не за этим. Посидели, закурили. — Часть расформировали, — глухо говорит он, поняв, что убивать не будут. — Делать нечего, вот, ковыряю ботинки.
Потом затянулся и усмехнулся: — А вам тогда, пацаны, показательную порку устроили. Ты, еще несколько лет на доске почета в части висел в качестве назидания — мол, смотрите, что бывает с теми, кто идет против системы. Чтобы другим неповадно было.
Я слушал его и думал: надо же, я уже лес валил, дома строил, дочку растил, а где-то там мой портрет всё еще служил пугалом для молодых пацанов.
Судьба крутит как ей угодно, и хер знает, чего от нее еще ждать. Я смотрел на этого постаревшего старшину в грязном фартуке и не чувствовал ничего. Ни злости, ни торжества. Он остался чинить старые штиблеты в расформированной глуши, а я шел строить новые дома.
Мое прошлое на доске почета — это был памятник тому, кто не сломался. А его настоящее в углу мастерской — памятник системе, которая выплевывает своих верных псов, как только они становятся не нужны. Я вышел на воздух и глубоко вдохнул запах сосен. Но интуиция шептала: на этом «пасхалки» от прошлого не закончились. Судьба только разогревалась.
