CouronnesBarres

Эти слова сказал Абдул-Хамид II перед своим восшествием на престол английскому представителю.

Его эпоха правления (1876–1909) оставила в истории Османской империи неизгладимый след. На протяжении её истории были разные периоды, которым давали неофициальное название сами турки: Kadınlar saltanatı (Султанат женщин), Lâle Devri (Эпоха тюльпанов), Tanzimât (Преобразование) и т. д. Мы же поговорим о периоде, которому досталось не такое поэтичное и благозвучное имя — Zulüm (Тирания, иго). Он явил собой пример жесткого, авторитарного, во многом иррационального управления, которое выглядело и являлось таковым и для внешних наблюдателей, и для большинства подданных злосчастного султана.

Абдул-Хамид II был злопамятный, мелочный, мстительный, чрезмерно властолюбивый. Он не доверял никому и ненавидел весь белый свет, и белый свет отвечал ему взаимностью. Его режим опирался на высшее мусульманское духовенство, крупных землевладельцев и провинциальных чиновников плюс на мусульманскую нетурецкую феодальную знать (черкесы, арабы, курды). Он наводнил страну шпионами и поощрял доносительство, ввел жесткую цензуру в прессе и образовании вплоть до контроля курсов на технических факультетах. В общем, поощрял и культивировал практики, сомнительные для пользы государства. Дошло до того, что в 1898 году ни у одного из основных министров правительства не было высшего образования.

«Темные улицы Стамбула застыли от страха. Шпионы, шпионы… Все боялись друг друга: отцы — детей, мужья — жен. Открытых главарей сыска знали в лицо… Из изменников вербовались слуги, из воров — министры. На груди, в которых не было ничего, кроме грязи, нацеплялись ордена с драгоценными камнями; негодяям, упавшим в пропасть, давались высокие посты…», — так описывал один поэт-современник атмосферу в империи на рубеже веков.

Особенно всё это контрастировало с курсом, по которому худо-бедно Порта шла последние несколько десятилетий, а именно с периодом реформ Танзимата — масштабной попыткой модернизировать империю по западному образцу и уравнять в правах всех её подданных.

Если мы представим государственную трансформацию в Османской империи как линейный график, наложенный на временной отрезок XIX века, то он будет выглядеть, грубо говоря, как гора, где пиком будет принятие конституции в 1876 году, после чего всё резко пошло на спад. Иронично, что конституцию принимал как раз наш злополучный султан, который и стал всё откатывать назад, едва достигнув вершины.

Почему так случилось? Почему новый правитель, приняв конституцию и созвав первый в истории Возвышенного Османского государства парламент, практически после первого же заседания его расформировывает, а через несколько лет душит страну в репрессиях, культивирует атмосферу взаимной ненависти и недоверия и поощряет обскурантизм?

По мнению автора, причинами всего этого безобразия стали как личностные характеристики и воспитательный бэкграунд Абдул-Хамида, так и сочетание внешних и внутренних процессов, которые сыграли роль черного лебедя в начале его правления. Причем именно последние стали триггером, сформировавшим определенный паттерн поведения султана. Зарождающиеся конституционные нормы и система сдержек и противовесов во власти были задушены в зародыше. Скорее даже, заморожены, что вкупе с вышеупомянутыми чертами режима даст специфику периоду его правления, а именно — скачкообразную радикализацию оппозиции султанской власти по условной линии «новые османы» — «ранние» младотурки-«османисты» — радикальные иттихадисты. И опять иронично: с приходом к власти они окажутся практически в таком же положении и будут действовать практически теми же методами, что и их заклятый оппонент 30 лет тому назад.

Что же тогда произошло?

Первый же день правления нес отпечатки сюрреализма и трагикомедии. 7 сентября 1876 года Абдул-Хамид II опоясывается Мечом Османа (аналог коронации). Он становится 34-м султаном и 26-м халифом Возвышенного Османского государства.

Несмотря на всю пышность церемониала и достоинство, с которым держался новоиспеченный султан, выглядит это всё как-то нелепо. Низенький, с непропорционально большим носом, казавшийся еще меньше на фоне окружающих — он казался карликом на фоне опоясанного меча. Короновавший его Шейх-уль-ислам — глава улемов и второе после великого визиря должностное лицо — согнулся вдвое, чтобы по традиции поцеловать султана в левое плечо. В это же время в городе под тяжестью толпы частично обрушился Галатский мост. Недалеко от этого места оборвался трос в подземном фуникулере. Всё это добавляло нервозности, тем более что Абдул-Хамид II — третий (!) султан за этот год, а осень только началась.

У его предшественников участь была незавидная. Его братом был Мурад V, пробывший султаном всего лишь лето 1876 года. Как и все престолонаследники, он дожидался своей участи стать правителем империи в кафесе — своего рода «золотой клетке», закрытой территории дворца Топкапы. Да, с конца XVII века претендентов на престол не душили, а запирали от греха подальше и отгораживали от внешнего мира. Нет, конечно, они могли покидать дворец, но только в строго определенные места и в сопровождении нужных лиц. Безусловно, на душевном состоянии это сказывалось не особо благоприятно, и у наследников был риск заработать какой-нибудь отрицательный перк. Мурад V заработал алкоголизм, причем у него выработалась пагубная тяга к смеси шампанского с бренди, сильно подорвавшая его нервную систему.

Итак, 30 мая Мурад V становится султаном после свержения своего дяди Абдул-Азиза (в стране случился дефолт, империя банкрот, султан не желает реформ — заговор «новых осман»), а уже несколько дней спустя ему сообщают, что дядя скоропостижно умер… вскрыв вены ножницами в ванной (мало кто в это поверил). Реакция нового султана — его мутит и он падает в обморок. Две недели спустя офицер-черкес врывается на заседание кабинета и убивает военного министра и главу МИДила — заговорщиков, сместивших Абдул-Азиза. Причина — сестра убийцы Несрин Кадын-эфенди (из Сочи, кстати), жена Абдул-Азиза, была убита за несколько дней до этого. В общем, после такого калейдоскопа событий Мураду V поставили вполне официальный диагноз — «мономания суицидального типа». Он постоянно трясся, не мог держать себя в руках и вряд ли удержал бы даже Меч Османа на церемонии вступления на престол.

Министрам-реформаторам (тем, кто остался в живых) пришлось делать ставку на Абдул-Хамида — темную для них лошадку. Они, конечно, рассчитывали на Мурада — вроде бы либерально настроенного и податливого юношу, который не будет мешать проводить реформы. Изначально вообще был проект сделать Абдул-Хамида регентом при недееспособном Мураде, но первый решительно отказался от такого предложения. Тогда лидер «новых осман» и автор новой конституции (которая была уже почти готова) Ахмед Шефик Мидхат-паша и Абдул-Хамид пошли на компромисс: Мурад V окончательно смещается с престола, а новый султан принимает конституцию «в ближайшее время».

Зачем Мидхат-паша так торопился принять конституцию? В апреле 1876 года вслед за Боснией восстала Болгария, и внешняя политика Порты начала плавно уходить в пике:

• восстание нужно подавить;

• для этого нужны деньги, чтобы снарядить войска;

• денег нет — см. выше про дефолт. А это — окончательная потеря престижа и всяческого уважения со стороны Европы (кредиты-то европейские);

• раз денег нет, а восстание давить нужно — отправляем решать вопрос башибузуков, им платить не нужно;

• результат: дичайшая резня христианского населения на Балканах;

• слухи о жестокостях облетают Европу, не в последнюю очередь благодаря брошюре экс-премьера Британии Гладстона «Болгарские ужасы», где турки выставлялись абсолютным антигуманным злом;

• великие державы собираются в Константинополе (!), чтобы решить, что дальше делать в связи со всей неразберихой в империи.

Болгарские зверства еще больше изолировали Порту, даже британский посланник лорд Солсбери встал на сторону Петербурга как главного обвинителя османских властей в резне. Плюс зверства подтвердил Стрэтфорд-Каннинг, который в свое время, будучи послом Британии в Османской империи, чуть ли не в одиночку втянул Лондон в Крымскую войну на сторону Порты. Этот господин был первым иностранцем, с которым повстречался Абдул-Хамид, будучи четырехлетним мальчиком. Они случайно встретились в садах дворца Топкапы, и эта встреча произвела на маленького султанзаде огромное впечатление. Почему? Да просто потому, что это был единственный взрослый вообще, который обращался с ним по-доброму и дружелюбно (еще один характерный штрих к характеру будущего султана). Абдул-Хамид это запомнит, и впоследствии, на фоне резкого охлаждения с Лондоном, вектор османской внешней политики начнет стремительно смещаться к союзу с Берлином.

В общем, только радикальные меры, такие как свержение двух султанов руками заговорщиков-реформаторов, казалось, могли вывести страну из тупика. Конституция Мидхат-паши должна была стать венцом либеральных реформ Танзимата и последней отчаянной попыткой предотвратить надвигающийся раздел империи европейскими державами.

Это им не сильно помогло, хотя Абдул-Хамид II и принял конституцию в декабре 1876 года. Требования иностранных держав были неприемлемыми. В апреле следующего — 1877-го — года началась последняя на сегодняшний день русско-турецкая война. Итоги её известны. Мы же отметим, что в феврале 1878 года, когда стало понятно, что дело идет к потере Константинополя, султан обращается к парламенту за консультациями для дальнейших действий. Ответом ему послужила речь одного из депутатов — главы гильдии пекарей: «Сейчас слишком поздно спрашивать наше мнение. Это следовало делать тогда, когда катастрофу еще можно было предотвратить. Теперь же парламент снимает с себя всякую ответственность за ситуацию, к которой не имеет никакого отношения».

Османская империя находилась на грани развала: война фактически проиграна; страна — банкрот; сформированный парламент умыл руки; конституция, которая, наряду со всем прочим, даровала равноправие представителям всех конфессий, не помогла; «новые османы»-реформаторы (между прочим, англофилы в большинстве своем) — мутные личности, сформировавшие кружок единомышленников вокруг властолюбивого и хитрого Мидхат-паши.

Что оставалось делать султану, который с детства никому не доверял, а теперь окончательно убедился в импотентности западных институтов на османской почве? Абдул-Хамид II сделал логичный для него и спасительный (как ему казалось) для страны вывод: конституция — вредная бумажка, связавшая ему руки, парламент — сборище безответственных болтунов, а удержать империю от распада может только жесткое управление.

14 февраля 1878 года под предлогом военного положения султан распускает парламент. Конституция формально не отменяется, но де-факто перестает действовать. Мидхат-паша отправляется в ссылку, а позже будет задушен в аравийской тюрьме.

Абдул-Хамид II переезжает в хорошо защищенный дворец Йылдыз, превращая его в крепость, откуда он правит, подобно его предшественникам, как самодержец. Именно в это время, на пепелище проигранной войны и растоптанных реформ, и рождается тот самый Zulüm. Султан решает, что либеральные заигрывания только разваливают страну. Идеологическим фундаментом должен стать панисламизм, а инструментом контроля — тотальный сыск, внутренний шпионаж, цензура и стравливание элит между собой.

Абдул-Хамид попытался «подморозить» страну (привет, Победоносцев). И, надо отдать ему должное, он отсрочил крах империи на несколько десятилетий, играя на противоречиях великих держав. Но цена этого «мира» оказалась высокой: загнав любую политическую дискуссию в глухое подполье, подавив умеренных конституционалистов, он сам создал питательную среду для радикалов. И в 1908 году новое поколение заговорщиков — младотурки — снесут его режим (со второго раза), используя те же самые методы закулисных интриг и переворотов, в которых Абдул-Хамид когда-то был непревзойденным мастером. История снова сделала ироничный круг.

Ну а вынесенная в заголовок фраза про «воспитанных евнухами детей рабов» оказалась пророческой — Абдул-Хамид говорил это о самом себе и других наследниках, чья психика годами калечилась в параноидальной изоляции кафеса. Ждать, что человек, с пеленок знавший только страх, заговоры и тотальное недоверие, вдруг станет гарантом либеральных свобод и просвещенным конституционным монархом, конечно, можно, но в нужное историческое время и при определенных обстоятельствах. В общем, должно было случиться чудо. Здесь же оно не произошло.

Список литературы:

Sean McMeekin, “The Ottoman Endgame: War, Revolution, and the Making of the Modern Middle East, 1908-1923”. New York, 2015.

Mustafa Aksakal, “The Ottoman Road to War in 1914”, Cambridge, 2008.

Stanford J. Shaw and Ezel Kural Shaw, “History of the Ottoman Empire and Modern Turkey”, Cambridge, 1985.

Юджин Роган, “Падение Османской империи. Первая Мировая война на Ближнем Востоке 1914-1920”, Москва, 2023

В.И. Шеремет, “Империя в огне. Сто лет реформ Блистательной Порты на Балканах и Ближнем Востоке”, Москва, 1994.

Ю.А. Петросян, “Османская Империя. Могущество и гибель”, Санкт-Петербург, 2017.

Francois Georgeon, “Abdulhamid II: Le sultan calife”, Paris, 2003.

Если почитать учебники истории, может сложиться впечатление, что накануне Первой мировой державы просто поделились на два четких лагеря (Антанта и Тройственный союз) и стали ждать повода порвать друг друга на части. На самом деле за 10–20 лет до выстрела в Сараево все было далеко «не так однозначно». Дипломаты в Лондоне, Петербурге, Берлине, Вене и Париже планировали союзы с недавними врагами и строили военные планы против будущих союзников. Давайте разберем, как Британия чуть не оказалась в союзе с Германией, а Россия едва не сцепилась с Англией.

В конце XIX – начале XX века международные отношения между ведущими европейскими державами развивались в условиях постоянного напряжения и взаимных подозрений. На мировой арене выделялись четыре основные модели взаимодействия между государствами:

1. Равноправное партнерство или полноценный союз;

2. Различные формы зависимости одной стороны от другой;

3. «Враждебный» союз, или союз поневоле, который двум державам приходится заключить, иначе они порвут друг друга. Как правило, в этот союз вступает кто-то третий, чтобы контролировать и поддерживать баланс;

4. Открытое соперничество.

Эти формы и их комбинации делали внешнюю политику того времени чрезвычайно насыщенной и богатой на события: Британия и Франция соперничали за влияние и территории в Африке и Юго-Восточной Азии, Россия с Британией — за Персию и Среднюю Азию. Франция стремилась пересмотреть итоги Франкфуртского мира 1871 г. Австро-Венгрия боролась за влияние на Балканах и Адриатике с Россией и Италией соответственно. К тому же Италия претендовала на австрийские территории, на которых проживало италоязычное население, и в то же время имела претензии на французские территории в Северной Африке.

Проекты союзов с недавними соперниками и военные планы в отношении, как казалось на первый взгляд, естественных союзников возникали в головах дипломатов и политиков в Лондоне, Петербурге, Берлине, Париже и т.д. Сейчас все мы знаем, какая комбинация союзов и обязательств по отношению друг к другу сформировалась к 1910-м годам и что из этого получилось, но за 20–30, да даже и за 8–10 лет до этого все было далеко «не так однозначно». Мы бегло пробежимся по основным событиям, которые либо толкали государства в объятья — вольные или не очень — друг друга, либо не оставляли никакой надежды на нормализацию отношений, чуть подробнее остановившись на возможных альтернативах, которые в рамках послезнания могут показаться первым модом школьника на альтернативный сценарий «хойки».

Германия и Россия: попытки сохранить баланс

Итак, Тройственный союз Германии, Австро-Венгрии и Италии 1882 года «подзаморозил» конфронтацию между двумя последними (см. 3-й пункт выше). В 1887 году заключается «Договор перестраховки» между Россией и Германией. По нему, кроме всего прочего, оба государства обязывались соблюдать нейтралитет, если одно из них будет находиться в состоянии войны с третьей державой, однако это не касалось случаев, если Германия объявит войну Франции или Россия — Австро-Венгрии. Этот договор в некоторой степени препятствовал возможному (и, как оказалось впоследствии, осуществленному) сближению Франции с Россией против Германии.

В этом же году Великобритания при посредничестве Бисмарка заключила Средиземноморское соглашение с Австро-Венгрией, Италией и Испанией. Этот договор подразумевал поддержку статус-кво на Средиземном море, блокируя возможное влияние Франции и России в регионе. Хотя в русскоязычной литературе его иногда называют «Средиземноморская Антанта», это соглашение было скорее обменом мнениями, нежели полноценным альянсом.

Вообще, к концу 1880-х система международных отношений в Европе переживала своеобразный переходный период, когда Венская система баланса сил начала себя изживать («Весна народов», появление на карте мира вследствие ряда конфликтов объединенных Италии и Германии и, соответственно, исчезновение нескольких мелких буферных государств, серьезное изменение расклада сил на Балканах и т.д.), а окончательно она начнет рушиться, как мы увидим ниже, с уходом Бисмарка. Именно в это время начинается сначала медленная, а с начала 1900-х годов стремительная поляризация европейских держав на два лагеря.

Франко-русский союз: альянс против Германии?

Почему сформировался франко-русский союз? С Францией более-менее все понятно. Потерявшая Эльзас и Лотарингию после Франкфуртского мира 1871 года, она искала возможности вернуть утраченные территории. Германия стала сильным соседом, с которым Франции пришлось считаться. Даже если бы Германия не захватила французские территории, напряженность между странами все равно сохранялась бы, поскольку исчезновение буферных германских государств усилило прямой контакт между Парижем и Берлином.

Единственным возможным союзником для Франции в этой ситуации стала Россия. Но Бисмарк выстроил такую систему отношений, которая «замкнула» на Германии все основные державы, исключая Францию и как бы ставя ее в тень международной политики. Причем германский канцлер не был сторонником агрессивной внешней политики и экспансии («тормозил» колониальные устремления в Африке и Океании, объявил о невмешательстве в балканские дела и т.д.). Он пытался — и небезуспешно — выстроить образ Германии как сторонницы мира и необходимого посредника в урегулировании конфликтов. И с Россией у Германии были вполне нормальные отношения, а во время Берлинского конгресса 1878 года по итогам русско-турецкой войны Бисмарк выступил как вполне нейтральный и благожелательный хозяин, несмотря на неудовлетворительные для России итоги.

Но все хорошее когда-нибудь заканчивается. Первый звоночек прозвенел во время очередного балканского кризиса 1885 года, который достоин отдельной статьи. Если совсем вкратце — Болгария заняла принадлежащую Османской империи Восточную Румелию и объявила о создании единой Болгарии. Россия была против (!), Британия в противовес ей поддержала Болгарию («Большая игра» в самом разгаре). Сербия объявила войну Болгарии, но нехило получила от последней и начала спешное «отрицательное наступление» на свою территорию. Австро-Венгрия поддержала сербов и в ультимативной форме потребовала от болгар остановиться и отойти на свою территорию. На том и порешили, но осадок остался, как и очередная соломинка на горбу балканского верблюда. Россия же признала присоединение Восточной Румелии к Болгарии только как личную унию, и то трения между Россией и Болгарией продолжились, чуть не приведя к войне друг с другом весной 1887 года (очень насыщенный выдался год). Основным фактором, остановившим дальнейшую эскалацию, была поддержка Болгарии Австро-Венгрией и Британией. На фоне общественного ажиотажа в российской прессе снова везде стала «гадить англичанка», «неблагодарные австрияки опять за свое» и т.д. В этот раз досталось и Германии, чей нейтралитет был воспринят как поддержка Австро-Венгрии. Немцы это запомнили, и Договор перестраховки, заключенный летом, всеобщей поддержки не вызвал. Даже сын Бисмарка, Герберт, работавший в МИДе, не одобрил решение отца поддерживать дружеские отношения с Россией. Некоторые горячие головы требовали чуть ли не объявить войну (!). Политика Бисмарка, хотя ранее и подвергавшаяся критике, с этого момента начала ставиться под сомнение значительно яростнее и с большей силой. Почему Германия должна постоянно искать баланс между странами, пытаться улаживать конфликты, иметь хорошие отношения со всеми в ущерб собственным интересам? Зачем нам защищать Австро-Венгрию от России и Россию от Австро-Венгрии? Эти вопросы задавались все чаще. В 1890 году Бисмарк ушел в отставку, и его преемник — Лео фон Каприви — договор 1887 года с Россией не продлил…

Но не это было главной причиной сближения России и Франции. Отношения России и Германии не были беспрецедентно плохими или хорошими. Основные споры касались либо тарифов на российское зерно, либо взаимоотношений с Австро-Венгрией. Даже после кризиса на Балканах в 1887 году Александр III не особо обратил внимание на антигерманские настроения в прессе и обществе и одобрил Договор перестраховки, а министром иностранных дел Российской империи оставался Николай Гирс, открытый германофил, выступавший за военный союз с Германией и предлагавший в 1890 году продлить договор с Германией на более выгодных для последней условиях. С Францией союз против Германии не было особого смысла заключать: если возникнет военный конфликт Германии и России, Париж вряд ли останется в стороне. В крайнем случае — вынудит немцев держать значительные войска на своей границе. А интересы в других частях света у Парижа и Петербурга если не входят в противоречие, то особо и не пересекаются. Тогда почему?

Великобритания и Германия: курс на сближение

В 1890 году заключается Гельголандско-Занзибарское соглашение между Британией и Германией. По нему урегулируются споры между двумя державами на Африканском континенте, плюс Германия получает остров Гельголанд в Северном море. Годом позже переподписан договор Тройственного союза (Германия, Австро-Венгрия, Италия). Месяц спустя кайзер Вильгельм II посещает Лондон. Его встречают очень радушно, в обществе и прессе растут германофильские настроения. В одной из статей прямо говорится, что Британия фактически в шаге от вступления в Тройственный союз, который уже называют Четверным. Такого рода высказывания заставили Петербург особенно нервничать. Главный на тот момент геополитический соперник России вступит в союз ладно еще с Германией, но и с Австро-Венгрией: о Балканах и Проливах можно забыть надолго. Это в лучшем случае. В худшем — всё это грозило далекоидущими и весьма неблагоприятными для России последствиями. Поэтому нужно как-то крутиться. Германия не считалась врагом России и еще некоторое время не будет. С ней можно иметь дело, а всякие «недоразумения» всегда можно уладить. Австро-Венгрия — противник на Балканах, конечно, и кидала, с ними каши не сваришь, но при посредничестве немцев как-то проживем. Но Британия — это уже перебор. И теперь тот самый Николай Гирс, который годом ранее лелеял надежду заключить союз с Германией, ищет возможности для сближения с Парижем, что поделать. И здесь действительно обстоятельства — явные или мнимые — невольно подтолкнули обе страны друг к другу.

Во время визита французской эскадры в Кронштадт на торжественной встрече с Александром III делегация Третьей республики стояла с непокрытыми головами под гимн «Боже, царя храни», а российский император — под «Марсельезу». В 1892 году страны подписали военную конвенцию, а в 1894-м — полноценный союз. Здесь стоит обратить внимание на то, что сначала была подписана именно военная конвенция, которая обязывала выставить определенное количество вооруженных сил с каждой стороны против угрожающей державы, определяла порядок развертывания сил и координацию военных действий. В 1900 году договор был дополнен тем, что в случае войны Британии и России Франция выставит 100 000 солдат у побережья Ла-Манша. А в случае войны Франции и Британии Россия отправит войска на границу с Индией, используя железные дороги, которые обязуется построить на французские кредиты (да, щедрые кредиты со стороны Франции — это тоже хороший стимул заключить союз). У Тройственного союза таких положений не было. Некоторые исследователи считают, что франко-русский союз был первым подобного рода полноценным военным договором в европейской системе международных отношений.

Интересный факт: посол США во Франции Джеймс Юстис уничижительно критиковал Францию за этот шаг, мотивируя это тем, что один из главных оплотов европейской цивилизации, Просвещения, свободы духа и прочего обрекает себя на частичную потерю суверенитета. По его мнению, хотя союз с автократической Россией и был вынужденным, он грозил Франции чуть ли не катастрофическими последствиями и превращал её во второстепенную державу. Любопытно, что именно Российская империя до последнего не горела желанием связывать себя обязательствами и терять свободу маневра. Ну что поделать…

Здесь мы прервем свое повествование, а в следующий раз поговорим о том, действительно ли Великобритания намеревалась вступить в Тройственный союз, как она оказалась на грани войны с Францией и о многом другом.

Список литературы:

Paul Schroeder, “The Lost Intermediaries: The Impact of 1870 on the European System”, International History Review, 6/1 (1984), pp. 1-27.

Christopher Clark (2012). The Sleepwalkers: How Europe Went to War in 1914. London: Allen Lane. ISBN 978-0-7139-9942-6. LCCN 2012515665

J.B. Eustis, ‘Franco-Russian Alliance’, The North American Review, 165(1897), pp. 111-18.

J.M. Roberts, ‘Europe,1880-1945’(3rd edn, Harlow, 2001).

W.L. Langer, ‘ The Franco-Russian Alliance’’(1890-1894), Slavonic Review, 3/9 (1925), pp.554-75

В нашей историографии есть устоявшееся восприятие того, что Российская империя была экзистенциальным противником Османской империи (и наоборот): мы постоянно били турок, забирали у них территории и освобождали угнетенные христианские народы. Заветной мечтой российской интеллигенции и экспортеров зерна были Царьград и Проливы, они были у нас уже почти в руках, но коварный Лондон и немного Париж всё не давали нам это сделать, сохраняя целостность «больного человека Европы» как противовес Петербургу.

Ну, отчасти это верно, но только, пожалуй, до Крымской войны включительно.

Британия и Франция (а потом и Италия) при каждом удобном случае спокойно откусывали от Порты по кусочку — и территории, и экономику. А когда началась Первая мировая, то разошлись уже по полной.

За годы войны было разработано сразу несколько планов раздела Османской империи и обустройства её бывших территорий:

- Константинопольское соглашение 1915 года в Петрограде. (см. картинку ниже — сам закрашивал границы, пардон за качество). Проливы Россия всё-таки получает, Константинополь становится свободным портом. Франция забирает Левант, Британия — Месопотамию и увеличивает сферу влияния в Персии.

- Соглашение Сазонова — Сайкса — Пико 1916 года. Раздел азиатских владений Порты (Ближнего Востока и части Анатолии) на прямые владения и сферы влияния между Британией, Францией и Россией.

- Переписка эмира Мекки Хусейна ибн Али (клан Хашимитов) и верховного комиссара Великобритании в Египте Мак-Магона (1915–1916 гг.). Британцы гарантировали поддержку независимого арабского государства в обмен на помощь арабов в противостоянии с османами (вот эта вся история с Лоуренсом Аравийским).

- Декларация Бальфура 1917 года. Британская поддержка создания «национального очага для еврейского народа» в Палестине.

- Секретный договор Франции и России (январь 1917 года). По нему Париж обещал настаивать на передаче Константинополя России, а Петроград взамен — на передаче Франции всей Рейнской области (отнятой у Германии).

- Ну и Севрский мирный договор 1920 года (картинка 2), по которому от Османской империи остается только огрызок в части Анатолии.

Инициаторами и вдохновителями всех соглашений были... англичане. Кроме предпоследнего — о франко-русском сговоре в Лондоне не знали.

Ну и Германия, конечно, союзник Османской империи по Четверному союзу, также не была в стороне. В 1912 году во время Балканских войн германский МИД считал очень большой вероятностью полный развал Порты, заход российских войск в Восточную Анатолию для защиты армян, грызню Франции и Британии за Левант и т.д. И это невыгодно было Германии (пока), так как у нее не было "застолбленных" сфер влияния у осман, кроме участка ж/д Берлин-Багдад. Поэтому немецкие политические круги считали "преждевременным" раздел империи. Ну а потом...лет через 5-7 вполне себе можно претендовать на Александретту и Месопотамию.

Тут напрашивается заключение, что всё это — обычная realpolitik: слабого коллективно добьют, кем бы он ни был, и поучаствуют в этом все, кто может. Но поставила ли в итоге Османская империя не на ту лошадь в войне? Да в общем-то нет. Это была скорее последняя отчаянная попытка сохранить свою государственность. Даже союз с Антантой её бы не спас. Делить Порту решили еще задолго до. Предвоенные годы это очень хорошо показали.

Литература:

Sean McMeekin, “The Ottoman Endgame: War, Revolution, and the Making of the Modern Middle East, 1908-1923”. New York, 2015.

Mustafa Aksakal, “The Ottoman Road to War in 1914”, Cambridge, 2008.

Юджин Роган, “Падение Османской империи. Первая Мировая война на Ближнем Востоке 1914-1920”, Москва, 2023

Представьте ситуацию: главы двух крупнейших империй тайно встречаются на яхте, пьют, обнимаются, изливают друг другу душу и подписывают договор, который переворачивает всю мировую политику с ног на голову. А их собственные министры и генералы даже не подозревают, куда плывут и что вообще происходит. Что же произошло?

Летним утром 1905 года германская королевская яхта «Гогенцоллерн» направлялась в Финский залив. Никто из пассажиров, за исключением кайзера Вильгельма II, не знал о цели визита в эту отдаленную часть Балтики. Среди них были высокопоставленные лица, взять того же начальника Генштаба Мольтке-младшего или министра иностранных дел Германии Чиршки-унд-Бёгендорф. Судно вошло в бухту недалеко от рыбацкой деревушки Бьёрк (ныне Приморск), где на рейде стояла российская яхта «Полярная звезда».

- Ну что, господа, приводите в порядок парадную форму, скоро вы предстанете перед русским царем, - несколько задорно сказал кайзер.

«Никто не произнёс ни слова, мы все были словно оглушены, в помещении повисла мёртвая тишина. И никто из нас не догадывался о мотивах этого столь внезапного и таинственно обставленного визита, но все понимали колоссальное политическое значение предстоящих часов, последствий которых никто не мог бы предсказать» - вспоминал впоследствии фон Мольтке-младший.

Немецкая делегация первой нанесла визит на борт российской яхты. После чего германское судно посетил император Николай II, чтобы пообедать со своим троюродным братом и насладиться теплым июльским вечером, на которые скуп суровый балтийский климат.

Двум императорам было что обсудить и помимо досужих светских бесед, которые, однако, не были сильной стороной Вильгельма. Его бестактность, суетливость, властность, склочность и склонность давать бестолковые советы всем и вся с видом эксперта заработали для него репутацию главного «душнилы» Европы того времени. Во время англо-бурской войны 1899-1902 гг. он частенько приезжал в британское посольство в семь, а то и в шесть утра, игнорировал сонных служащих и стремительно чуть ли не бежал вверх по лестнице в спальню посла сэра Фрэнка Ласеллса. Там он укорял его в том, что посол еще дрыхнет в кровати, когда надо работать, «ведь Франция и Россия тянут меня в войну с вами из-за буров!», - восклицал он. Однажды он прислал ему письмо, «которое хорошенько Вас взбодрит, и Вы надолго забудете о теплой кровати». В нем он сообщал, что получил предложение от министра иностранных дел Российской империи Муравьева «принять участие в совместных с Францией и Россией действиях против Англии в целях принуждения к миру, а также помощи бурам».  То есть, если сильно огрублять, два «хороших парня» предлагают ему побить одного «нехорошего», он вроде как соглашается, но тянет время, мнется и виляет. После этого он говорит «нехорошему» парню, что «вон те» собираются его побить и хотят его вовлечь в эту авантюру. Можно посчитать это за маневр, который заставил бы Лондон как минимум очень пристально рассматривать возможные сближения с Парижем и, тем более, с Петербургом. Но… Вильгельму просто не поверили.

Он слишком часто высказывался против Франции и России, чтобы ему можно было поверить. "Единственной целью германского императора с тех пор, как он взошел на трон, - писал глава МИД Великобритании маркиз Солсбери в 1898 году, - было втянуть нас в войну с Россией. В марте 1899 года королева Виктория предупредила царя, что Вильгельм также пытался настроить Лондон против Петербурга.  Мальчик слишком часто кричал «Волки!». И по классике, когда «волки» действительно могли укусить, на мальчика просто забили. Поведение кайзера формировало соответствующий образ Германии несмотря на то, что он был далеко не главной фигурой, которая определяет политику рейха.

Теперь же «мальчик» сидел напротив своего троюродного брата – русского царя – поздней ночью на своей яхте и предлагал ему очень интересное предложение. Свидетельства этой встречи и диалога разнятся в частностях: то у Николая II чуть ли не у самого были такие же мысли, то он в один момент разрыдался и полез обнимать Вильгельма, то оба рыдали и обнимались, будучи сами в объятьях зеленого змия (что вполне вероятно – встреча была после двух «поздних завтраков») – все это не особо важно. Общее и главное здесь то, что тем июльским вечером оба императора подписали фактически соглашение о военном союзе между Германией и Российской Империей, известное в историографии как Бьёркский договор. Сам его текст небольшой, но очень примечательный.

Если смотреть в контексте 1905 года (франко-русский союз, ухудшение отношений Франции с Германией и одновременно улучшение – с Англией, русско-японская война и англо-русские противоречия, Марокканский кризис и т.д.), то договор достаточно сильно менял расклад сил в Европе, разворачивая внешнюю политику России на 180 градусов. Про цели Вильгельма более-менее понятно: Германия пыталась «выскочить» из международной изоляции (быть в союзе с враждебно друг другу настроенными и экономически слабыми Италией и Австро-Венгрией стабильности не добавляет), заключив союз с Россией и пусть даже с Францией (см. пункт IV договора), что маловероятно, но может вбить брешь в отношения Петербурга и Парижа. Одновременно с этим Германия пыталась действовать на западном направлении, обратив себе на пользу кризис в Марокко. Здесь была попытка внести раскол в Антанту Британии и Франции (спойлер: не вышло).

Но какие аргументы были у Вильгельма – инициатора этого договора, ведь именно он написал царю и попросил личной встречи - и как он их подавал Николаю? Если тезисно:

- Идет война с Японией, Россия не особо выигрывает, Токио очень активно помогает Лондон.

- Лондон дружит с Парижем, причем их союз крепнет от месяца к месяцу.

- По утверждению Вильгельма Париж снабжает Токио ресурсами (это он написал Николаю в октябре 1904 года, тогда же была его первая попытка заключить договор с Россией – теоретически такое было вполне возможно) и никак не помогает Петербургу.

- Германия же предоставляет реальную помощь России: Балтийский флот, шедший на Дальний Восток, беспрепятственно снабжался углем в том числе и с немецких морских баз.

«Дорогой брат, в твоей стране проблемы, революция идет полным ходом, война не задалась, что это за союзники, которые буквально в десна целуются с твоим врагом? - как бы говорит Вильгельм Николаю. – У тебя есть прекрасная альтернатива. Мы – немцы – друг друга не обманываем…»

Николай подписывает договор, справедливо считая, что он несет скорее антибританскую направленность, нежели антифранцузскую, тем более что Франция упоминается в договоре как сторона, которая может к нему присоединиться. Все бы ничего, подписали главы государства договор, министры должны взять под козырек и пойти исполнять. Но время уже изменилось. И эта встреча выглядела как какая-то самодеятельность, не согласованная ни с кем и не играющая никакой роли. По большей части так и было. Высшие сановники Германии, как упоминалось выше, не знали, куда они плывут. Со стороны России свою подпись ставил адмирал Бирилёв, хоть и морской министр, но чуть ли не случайно приглашенный в качестве гостя на яхту царя и некомпетентный в международных отношениях. Согласно мемуарам Витте (кстати, в то время - председатель совмина, находящийся на русско-японских переговорах, что также говорит о его неосведомленности по поводу договора), царь спросил Бирилёва, верит ли последний ему и, получив утвердительный ответ, попросил адмирала подписать бумагу. Когда морской министр ее подписывал, Николай прикрывал верхнюю часть документа рукой. Ну а министр иностранных дел Ламздорф – ярый франкофил - узнал об этом документе только спустя две недели.

В общем, когда все министры узнали, что подписал государь-император, вряд ли их радости не было предела. Все они начали уговаривать царя не ратифицировать договор. Их аргументы тоже были достаточно обоснованы:

- союз с Францией все-таки прочен, несмотря на некоторые разногласия, и Париж, благодаря союзу с Лондоном, может выступать посредником между Россией и Англией.

- союз с Германией очень сомнителен и не факт, что реализуем. Это лишь предложение Вильгельма, но вспомните его репутацию и роль в управлении Германией.

- один из самых главных аргументов – союз с Германией лишает Россию внушительных французских кредитов, на которые подсела российская экономика и более-менее неплохо себя чувствовала (по крайней мере, до начала революции 1905 года).

У Николая II была такая особенность характера: он соглашался с мнением почти каждого «просителя» и принимал решение согласно ему, поэтому в министерских спорах «победителем» выходил тот, кто последний был у императора. Что говорить о том, когда к царю чуть ли не по очереди заходили министры и «топили» за дезавуирование Бьёркского договора.

В итоге решили сдать назад. Николай II в личной переписке с Вильгельмом II стал настаивать на обязательном заключении франко-германо-русского союза для вступления в силу договора, начал тянуть время и в итоге кайзер понял, что ничего не вышло. Еще одна попытка «перезагрузки» отношений между двумя соседями (а к этому стремились оба императора) успеха не принесла. До начала Первой Мировой войны она, пожалуй, была последним серьезным стремлением если не избежать столкновений, то хотя бы возможностью переформатировать расклад внешнеполитических сил.

Список литературы:

Christopher Andrew, “Theophile Delcasse and Making of Entente Cordiale”. London, 1968.

Miranda Karter, “Three Emperors. Three Cousins, Three Empires and the Road to World War One”. London, 2009

Christopher Clark (2012). “The Sleepwalkers: How Europe Went to War in 1914”. London: Allen Lane. ISBN 978-0-7139-9942-6. LCCN 2012515665.

Michael A. Obst, “Einer nur ist Herr im Reiche. Wilhelm II als politischer Redner”. Padeborn, 2010.

Keith Neilson, “Britain and the Last Tsar. British Policy and Russia 1894-1917”. Oxford, 1995.

Хельмут Мольтке о Бьёркской встрече. 26 июля 1905 г., Швеция, Висбю, 26 июля 1905 г., https://www.doc20vek.ru/node/2216.

Barbara Tuchman. The Guns of August. — Macmillan, 1962

А.А. Хлевов, «Бьёркский договор как поворотный пункт российской внешней политики XX в.», https://cyberleninka.ru/article/n/bierkskiy-dogovor-kak-povo..., 2017.