yevheniykuzin

Какой фильм без попкорна? Никакой.

Поэтому через пять минут я уже шёл в зал с большим ведром попкорна и большой колой, чувствуя себя не зрителем, а официальным представителем кинематографической культуры.

Зал постепенно заполнялся. Люди шумели, смеялись, шуршали пакетами, громко отпивали колу через трубочки. В воздухе стояла атмосфера веселья и предвкушения чего-то необычного.

Но на экране почему-то не было привычной рекламы.

Ни трейлеров.

Ни предупреждения выключить телефон.

Ни той рекламы, где человек с идеальными зубами рассказывает, что ипотека — это почти счастье.

Вместо экрана висели тяжёлые красные бархатные портьеры.

Зал это заметил не сразу.

А потом свет резко погас.

И всё стихло.

Не просто стало темно. Темнота будто упала сверху тяжёлым одеялом и придавила зал к креслам.

Первые секунды длились вечность.

Кто-то в первом ряду перестал жевать.
Кто-то в середине зала медленно убрал руку из ведра с попкорном.
Кто-то очень осторожно попытался допить колу через трубочку, но понял, что сейчас любой звук может стать последним в его жизни.

Из оркестровой ямы вдруг высунулась седая голова дирижёра.

Он оглядел зал, посмотрел на закрытые портьеры, потом куда-то за сцену и тихо спросил:

— Простите… нам сейчас величие играть или уже тревогу?

Кто-то из темноты шикнул.

Дирижёр исчез обратно.

Музыка началась неуверенно.

Сначала торжественно.

Потом чуть сбилась.

Потом снова собралась, будто сама себе сказала: нет, держимся, мы всё-таки Голливуд.

Портьеры начали медленно разъезжаться.

И тут все поняли: никакого обычного 3D не будет.

Потому что за портьерами было не кино.

Там было круглое золотое окно.

А внутри сидел лев.

Настоящий.

Большой. Благородный. Страшный.

С гривой, в которой можно было спрятать половину бюджета фильма и ещё пару неудачных сценаристов.

Он смотрел в зал так, будто лично собирался проверить билеты.

Зубами.

Зал вжался в кресла.

Лев набрал воздуха.

Музыка торжественно поднялась.
Золото засияло.
Момент стал таким важным, что даже попкорн, кажется, перестал быть кукурузой и стал частью истории кино.

Лев открыл пасть.

И в самую пиковую секунду откуда-то снизу раздалось:

— Плюмп.

Лев завис.

Музыка тоже зависла, но очень профессионально: скрипка потянула одну ноту так, будто пыталась незаметно уйти домой.

Лев медленно опустил глаза.

Потом посмотрел вправо.

Влево.

Вниз.

Никого.

Из-за нижнего края золотой рамки донёсся испуганный шёпот:

— О-ла-ла.

Лев нахмурился.

Зал перестал дышать.

Он снова набрал воздуха. Теперь уже серьёзно. Не для заставки. Лично.

Дирижёр снова осторожно высунулся из ямы, поднял палочку и прошептал музыкантам:

— Рык номер два. Очень страшно. Без самодеятельности.

Музыка снова поползла вверх.

Низкие трубы загудели.

Барабан приготовился умереть героически.

И тут мужчина в первом ряду, забыв от страха, что стакан уже пустой, сделал глоток через трубочку.

Хррррр-пшшш-хлюп.

Звук разнёсся по залу так громко, будто его специально записали для IMAX.

Лев резко перевёл взгляд на виновника.

Мужчина побледнел и, кажется, мысленно переписал завещание на человека, который сидел дальше от прохода.

Лев медленно поднял лапу.

Ещё секунда — и он выпрыгнул бы из рамки прямо в первый ряд.

Но тут снизу высунулась маленькая жёлтая голова в очках.

— Ба-на-на?

Лев замер.

Лапа осталась в воздухе.

Дирижёр высунулся из ямы в третий раз, посмотрел на миньона, потом на льва, потом на партитуру и растерянно спросил:

— Это у нас теперь комедия или всё ещё смерть?

Ему никто не ответил.

Следом за первой жёлтой головой вылез второй миньон. Потом третий. Потом четвёртый не вылез, а выкатился боком, потому что кто-то снизу явно использовал его как ступеньку.

Первый миньон тут же схватил поднятую львиную лапу и начал делать маникюр.

— Тулалито ти амо!

Подпилил коготь.

Подул.

Посмотрел на свет.

Недовольно покачал головой.

Достал крошечную пилочку и продолжил с видом мастера, которому достался сложный клиент перед очень важной свадьбой.

— О-о-о. Лапа люкс. Бабой.

Лев смотрел на свою лапу.

Потом на миньона.

Потом снова на лапу.

Он явно не знал, имеет ли право царь зверей отдёрнуть лапу посреди маникюра.

Музыка в этот момент пыталась оставаться грозной, но флейта предательски перешла на что-то похожее на детский утренник.

Дирижёр тихо постучал палочкой по пюпитру:

— Флейта, мы не в цирке.

Флейта виновато замолчала.

В это время второй миньон забрался льву на плечо с расчёской размером с весло.

Он сунул расчёску в гриву и сразу застрял.

Подёргал.

Не вышло.

Подёргал сильнее.

Лев медленно повернул на него один глаз.

Миньон улыбнулся так, как улыбаются только существа, которые уже всё испортили, но ещё надеются, что это часть плана.

— Хе-хе. Волоса капут.

Он позвал ещё двоих.

Те прибежали, ухватились все вместе и потянули так, будто вытаскивали трактор из болота.

Грива натянулась.

Лев натянул терпение.

Оркестр тоже натянул терпение, но виолончель не выдержала и издала такой жалобный звук, будто ей самой стало стыдно за происходящее.

Расчёска вылетела с хлопком.

Миньоны покатились по полу.

Грива льва поднялась дыбом и стала похожа на одуванчик, которому сообщили плохие новости из налоговой.

Зал ахнул.

Один ребёнок в первом ряду прошептал:

— Мама, он теперь красивый?

Мама закрыла ему рот ладонью.

Третий миньон уже стоял рядом с баллоном лака размером с огнетушитель.

— Пшик?

Другие замахали руками.

— Но-но-но!

Он подумал.

Очень глубоко.

Почти секунду.

— ПШИК!

Белое облако накрыло льва, рамку, музыку, дирижёра и первые два ряда.

Из ямы донёсся кашель.

— Кто распылил в оркестр?!

Когда дым рассеялся, грива стояла идеально.

Слишком идеально.

Такой причёской можно было ловить радиостанции, спутниковое телевидение и, возможно, сигналы с других планет.

Лев больше не выглядел как царь зверей.

Он выглядел как царь зверей, которого готовят к конкурсу красоты против его воли.

Четвёртый миньон стоял сбоку с табличкой:

РЫЧАТЬ ЗДЕСЬ

Но держал её вверх ногами.

Он заметил ошибку, перевернул табличку и гордо улыбнулся.

Теперь вверх ногами стоял он сам.

— Та-да!

Дирижёр посмотрел на это, закрыл партитуру и тихо сказал:

— Я не учился для такого.

Лев больше не рычал.

Он просто смотрел в зал с выражением: “Я увольняюсь из символов величия”.

Миньоны, наоборот, были в восторге.

Один хлопал.
Другой фотографировал льва на тапок.
Третий зачем-то чистил ему зубы щёткой, стоя по пояс в пасти и деловито бормоча:

— Зуба чиста. Куса опасна. Всё нормаля.

Лев медленно закрыл пасть.

Щётка осталась торчать между зубами.

Миньон посмотрел на щётку.

На льва.

На зал.

— Упс.

Оркестр замолчал.

Дирижёр поднял голову:

— Это пауза по сценарию или мы все сейчас погибнем?

И тут сверху раздался скрип.

Все подняли головы.

Над золотой рамкой качалась огромная надпись:

THE END

Один миньон радостно замахал ей рукой.

— Привета, конеца!

Второй достал блокнот и важно отметил:

— Плана-мана лябота.

Дирижёр снова открыл партитуру, увидел пустую страницу и спросил в темноту:

— Финал играть торжественный или эвакуационный?

Трос оборвался.

Надпись рухнула вниз.

БАХ.

Она накрыла льва, золотую рамку, расчёску, лак, зубную щётку, табличку “РЫЧАТЬ ЗДЕСЬ” и всё мировое кинематографическое величие.

Пыль.

Тишина.

Оркестр выдал последний звук.

Не музыку.

Скорее коллективное “ой”.

Зал не двигался.

Потом буква T медленно шевельнулась.

Сначала все подумали, что это спецэффект.

Потом из-под неё вылезла львиная лапа.

Настоящая.

Большая.

С идеально подпиленными когтями.

Лапа нащупала пол.

Поцарапала его один раз.

Второй.

Потом из-под надписи показалась львиная морда.

Приплюснутая. Злая. С зацементированной лаком гривой, пеной у пасти и таким выражением, будто он только что прочитал отзывы критиков.

Зал понял всё одновременно.

И бросился бежать.

Но не красиво, как в фильмах-катастрофах.

А по-настоящему: с криками, ведрами попкорна, колой, потерянными очками и одним мужчиной, который пытался убежать, не выпуская трубочку изо рта.

Кто-то перепрыгивал через кресла.

Кто-то застрял между рядами, потому что не хотел бросать начос.

Одна женщина бежала к выходу, но на полпути вернулась за сумкой, строго посмотрела на льва и сказала:

— Я сейчас!

Лев рыкнул.

Не заставочно.

Обидно.

Так рычит артист, которому обещали главную роль, а сделали маникюр, укладку, чистку зубов и уронили на голову финальные титры.

Оркестр в яме наконец понял жанр и приготовился играть что-то среднее между погоней, похоронами и рекламой цирка.

Дирижёр взмахнул палочкой.

Все ждали тревожную классику.

Ну, хотя бы что-то из пятой симфонии Бетховена.

Но вместо этого оркестр почему-то грянул музыку из заставки “Звёздных войн”.

Та-да-да-дааам!
Та-да-да-да-да-да-дааам!

Зал на секунду перестал бежать.

Даже лев застыл.

Из-за левой кулисы, тяжело дыша в маску, начал выходить Дарт Вейдер.

За ним — охрана.

Очень серьёзная.

Слишком серьёзная для сцены, где льву только что сделали маникюр, укладку, чистку зубов и уронили на голову THE END.

Кто-то из зала закричал:

— Стойте! Это вторая серия!

Дарт Вейдер замер на полшага.

Лев медленно повернул к нему голову.

Очень медленно.

Так, как поворачивает голову существо, у которого осталось две секунды терпения, одна зубная щётка во рту и полная ненависть к шоу-бизнесу.

Дирижёр посмотрел на льва.

На Вейдера.

На охрану.

На миньона, который уже пытался отполировать шлем Вейдера рукавом.

И за эти три секунды постарел лет на восемь.

Лысеющий на ходу, он вылез из ямы почти целиком, замахал палочкой и заорал:

— Вы не в том зале выступаете! Уходите! И звоните Солу!

Оркестр послушно попытался свернуть “Звёздные войны” обратно в Бетховена.

Получилось что-то такое, будто космический корабль врезался в рояль.

Миньоны были в восторге.

Один уже тащил Вейдеру расчёску.

Второй показывал ему табличку:

ДЫШАТЬ ЗДЕСЬ

Третий стоял перед львом и успокаивающе хлопал его по носу:

— Но-но-но. Киса, стопа. Космоса мимо.

Лев рыкнул.

Вейдер молча развернулся.

Охрана развернулась вместе с ним.

Оркестр вздохнул с таким облегчением, будто его только что не съели по профсоюзной линии.

А дирижёр, не опуская палочки, прошептал музыкантам:

— Всё. Играем эвакуацию. Без космоса.

Музыка сорвалась в панику.

Скрипки бежали первыми.

Трубы догоняли.

Барабан вообще не понял, куда все побежали, и бил куда придётся.

Миньоны радостно засуетились.

Один пытался засунуть льва обратно под надпись.

Второй махал залу, будто провожал гостей после удачной вечеринки.

Третий выскочил к проходу с маленьким фонариком и показывал людям направление к выходу, но каждый раз в разные стороны.

— Туда! Нет, туда! Ой, сюда! Бабой!

Четвёртый миньон пытался успокоить льва, гладил его по носу и что-то быстро объяснял на своём языке с такой уверенностью, будто лев сам виноват, что неправильно лежит под титрами.

Лев не соглашался.

Очень громко.

Я тоже поднялся.

Не резко.

Достойно.

Ну, насколько можно достойно идти к выходу с ведром попкорна, в котором лежит чужая зубная щётка.

Возле двери я обернулся.

На сцене лев пытался выбраться из-под THE END.

Миньоны снова его причёсывали.

Один уже ставил рядом табличку:

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

Но тоже вверх ногами.

Дирижёр вылез из ямы по пояс, посмотрел на зал, на льва, на табличку, на убегающих людей и устало спросил:

— То есть на бис не играем?

Я вышел из зала, посмотрел на афишу и вздохнул:

— Эх… Почему не сказали, что это короткометражка?

Потом подумал, стряхнул с куртки конфетти и добавил:

— Ну хоть с 3D не обманули.

_________________________________

Больше рассказов а также книги выкладываю на Автор.Today: [ССЫЛКА]

Голова болела от недосыпа. Не сильно, но неприятно — таким тупым фоном, когда ты ещё не проснулся, а уже немного против жизни.

Посмотрел на календарь. Воскресенье.

Ну хоть это.

За окном жара сменила неделю ливней и ураганного ветра. Земля ещё не успела просохнуть, на дорогах стояли большие лужи, и весь город выглядел так, будто его сначала хорошо помыли, а потом забыли вытереть.

Ехать никуда не хотелось. Вообще.

Я решил, что день будет нормальным: книга, кофе, любимые радиостанции, никаких подвигов, никаких людей, никаких важных решений.

Просто воскресенье. Редкая роскошь — день, который не требует от тебя быть кем-то.

Сначала, правда, открыл свой блог. Просто проверить, нет ли чего важного.

Ничего.

Ну конечно ничего.

Нормальные люди в солнечный выходной живут жизнь, а не проверяют сайт. Но я, видимо, к нормальным людям по воскресеньям не отношусь.

Потом лениво открыл страницу обсуждений. Без цели.

Просто так, чтобы пальцем что-то двигать, пока мозг делает вид, что он уже работает.

Прокрутил одно обсуждение. Второе. Третье. Четвёртое.

И вдруг остановился.

Не потому что понял почему. Наоборот — я ещё ничего не понял.

Просто что-то внутри дёрнуло назад. Как будто какая-то часть меня проснулась раньше основной головы и сказала: вернись. Прочитай.

Я вернулся выше.

Пост был не про политику, не про новости и не про очередной спор, где все заранее знают, кто прав.

Девушка писала о своём детстве. О далёком родном городе, в котором когда-то жила.

О каких-то улицах, запахах, дворах, о том, что для другого человека, наверное, было бы просто набором чужих воспоминаний.

А меня почему-то зацепило.

Не могу сказать, чем именно. Может, тем, как она это написала. Без нажима. Без попытки вызвать жалость.

Просто так, будто человек вдруг открыл старую дверь, заглянул внутрь и сам не до конца понял, зачем это сделал.

И во мне что-то шевельнулось.

Я посидел несколько секунд перед пустым полем комментария. Голова всё ещё работала плохо.

Воскресное утро, недосып, жара, тело только недавно заставило меня встать, а я уже зачем-то собирался написать человеку, которого совсем не знал.

Написал что-то не особенно выразительное.

Так мне, по крайней мере, показалось. Не умное. Не красивое. Просто честное.

Из тех комментариев, после которых сам смотришь на экран и думаешь: ну и зачем ты это написал?

Она ответила почти сразу.

Я даже не успел нормально отложить телефон.

И от её ответа стало как-то жарко.

Не в смысле красиво-жарко, как пишут в книгах. А по-настоящему.

Будто внутри кто-то резко прибавил температуру. Я прочитал её сообщение один раз. Потом второй. Потом ещё раз, уже медленнее.

Ответил, что она даже не подозревает, как я её понимаю.

И сам испугался этой фразы.

Потому что она была слишком быстрой. Слишком прямой. Слишком настоящей для человека, с которым ты ещё пять минут назад не был знаком.

Но удалить её я уже не хотел. Там не было игры. Не было попытки понравиться. Просто в какой-то момент между её воспоминанием и моим внутренним местом появилась нитка.

И я её увидел.

Дальше всё как-то быстро заладилось.

Даже слишком быстро.

Мы перелетали со страницы комментариев под её постом на мой блог, с моего блога — обратно к ней, потом в личные сообщения, потом в мессенджеры.

Словно площадки не успевали за разговором. Мы только начинали говорить в одном месте, как становилось тесно, и нас уже тянуло дальше.

Время перестало вести себя нормально.

Сначала я думал, что прошло минут двадцать.

Потом — час. Потом вообще перестал проверять.

Мир сузился до экрана, её слов и странного ощущения, что я не читаю сообщения, а слышу человека рядом.

Не знаю, когда именно исчезло воскресенье.

Наверное, где-то между её очередным ответом и моим слишком быстрым “я понимаю”.

Где-то там день перестал быть днём. Радиостанции так и остались не включёнными.

Книга лежала рядом, как вещь из другой жизни. Кофе остывал. За окном менялась тень. А я всё сидел и отвечал.

Пришёл в себя только тогда, когда понял, что глаза стали тяжёлыми.

Не просто устали. Они буквально пытались закрыться. Зло, упрямо, почти насильно.

Тело наконец решило напомнить, что оно тоже участвует в этой истории и вообще-то давно хочет спать.

Я посмотрел на часы.

Прошло почти двадцать часов с момента, как я проснулся.

Двадцать часов.

Я сидел с телефоном в руке и несколько секунд просто смотрел на цифры.

В голове было пусто и шумно одновременно.

Такое странное состояние, когда ты вроде ничего физически не сделал, но чувствуешь себя так, будто куда-то очень далеко съездил и вернулся другим человеком.

Что это было? — подумал я.

Не понимаю.

То ли мне повезло.

То ли я только что во что-то влип.

______________________________________

Больше рассказов а также книги выкладываю на Автор.Today: [ССЫЛКА]

Когда вокруг долго нет людей, начинаешь понимать простую вещь: человек здесь уже не хозяин. Максимум — временный гость с багажником еды и слишком самоуверенным выражением лица.

Я ехал дальше.

Сбоку мелькали сосны, кусты, камни, тёмные провалы между деревьями. И чем дальше я заезжал, тем сильнее появлялось ощущение, что если здесь кто-то и следит за порядком, то точно не муниципалитет.

Через несколько минут природа решила подтвердить мои мысли документально.

Впереди, метрах в двухстах, на дорогу вышел медведь.

Чёрный. Взрослый. Спокойный.

Не выбежал. Не выскочил. Не метнулся.

Именно вышел.

Такой походкой, будто это его дорога, его лес, его утро, а я просто взял у него асфальт в аренду и не заплатил.

На спидометре было шестьдесят. Я начал сбрасывать скорость.

Я раньше видел медведей, но не так. Не на дороге перед собой. Не без забора, клетки и таблички “не кормить животных”.

Медведь посмотрел в мою сторону, перешёл дорогу, остановился в трёх метрах от обочины и начал жевать какие-то ягоды.

То есть он не просто не испугался.

Он ещё и перекус устроил.

Я немного опешил от такой наглости. Потом, как человек разумный и ответственный, достал телефон и включил видео.

— Михалыч, — сказал я через открытое окно, — поехали уже. Компания ждёт. Пиво стынет. А ты тут фигнёй страдаешь.

Медведь повернул голову.

Потом сделал шаг.

И в этот момент я понял, что у нашего знакомства уже достаточно материала для семейного архива.

Я закрыл окно, убрал телефон и решил, что Михалыч может добраться и без меня.

Оставшиеся километры я ехал уже не с мыслью “какая красота”, а с мыслью “каковы шансы, что этот волосатый не решит продолжить общение”.

Через несколько километров асфальт закончился. Дорога ушла влево, на старую грунтовку. Когда-то здесь, кажется, был карьер. Теперь осталась только просёлочная дорога, редкий лес и ощущение, что цивилизация сказала:

“Ну всё. Дальше сам.”

На телефоне вместо сети появился значок SOS и спутника.

Я посмотрел на него и понял: дело начинает приобретать запашок.

Странный такой запашок.

С одной стороны, у меня в багажнике было всё для жизни.

С другой стороны, если что-то пойдёт не так, телефон сможет разве что красиво показать мне, что я далеко заехал.

Но я же не тот человек, который разворачивается.

Я не трус.

Я просто боюсь и продолжаю ехать.

Когда я добрался до точки на карте, озера там не оказалось.

Вернее, карта утверждала, что оно есть. А мои глаза видели скальные отвалы, жидкий лес и никакого берега.

Я вышел из машины и огляделся.

Место было дикое, тихое и немного насмешливое. Как будто природа сказала:

“Ну что, приехал отдыхать? Давай теперь ищи, где.”

Я заметил тропинку и пошёл в разведку.

Шёл и пел.

Не потому что настроение было музыкальное. Просто я где-то слышал, что в лесу надо шуметь, чтобы звери знали о твоём присутствии.

Проблема была в том, что голос у меня дрожал.

Песня получалась не столько бодрая, сколько предсмертная.

Я шёл по петляющей тропинке среди деревьев и камней и всё время вспоминал медведя.

Не потому что он мне понравился.

Просто мозг решил, что это теперь главный персонаж поездки.

Каждый треск ветки переводился одинаково:

“Здорово, это я, Михалыч.”

Тропа тянулась долго.

Слишком долго.

В какой-то момент я почти убедил себя, что она ведёт не к берегу, а вокруг всего озера. А озеро на карте было размером с небольшой город.

Я уже начал думать, что пора разворачиваться. Причём не идти обратно, а бежать. Желательно красиво. Но это уже как получится.

И тут между деревьями появился просвет.

Потом вода.

И всё изменилось.

Страх не исчез, но отступил.

Передо мной открылся сосновый лес — чистый, светлый, с хорошей обзорностью. Старые столики. Мангал. Даже туалет.

Старенький, деревянный, но рабочий.

В таких местах слово “туалет” звучит почти как “пятизвёздочный сервис”.

Рядом был удобный выход к озеру.

На берегу лежали алюминиевые лодки. Несколько даже без замков и цепей. Просто лежали, как будто здесь всё ещё существовало доверие к человеку.

Я стоял и смотрел на воду.

И, как говорят люди в моменты особой радости, у меня были полные штаны счастья.

Не буквально.

Хотя после встречи с медведем всё могло быть.

Я побежал обратно к машине.

Достал раскладную тележку, которую купил накануне. Производитель уверял, что она выдерживает до ста килограмм.

Я решил проверить его веру в собственный товар.

Сначала положил лодку. Одна только сумка с ней весила килограмм сорок. Потом палатку, матрас, еду, воду, стулья, плитку, вещи, мелочи, ещё вещи, ещё мелочи, которые дома казались необходимыми, а в лесу внезапно стали выглядеть как имущество переселенца.

Тележка скрипнула.

Я сделал вид, что не услышал.

До берега было около двух километров. Тропинка оказалась хорошей, твёрдой, с мелким отсевом. Колёса не грузли, не прыгали по камням, и я мысленно поблагодарил неизвестного человека, который когда-то сделал эту дорогу.

Если бы он был рядом, я бы пожал ему руку.

Если бы рядом был медведь, я бы пожал что угодно, лишь бы он ушёл.

В девять утра я уже был на месте.

Впереди был целый день.

И весь этот день ушёл на обустройство лагеря.

Я подошёл к этому с инженерной дотошностью. Где поставить палатку. Куда направить вход. Где будет кухня. Где зона отдыха. Как поставить кресло, чтобы видеть озеро, но при этом контролировать периметр.

Потому что отдых отдыхом, а внезапный гость с шерстью и плохим настроением в мои планы не входил.

Главной защитой у меня был громкий алюминиевый свисток.

Ещё были ножи.

Но я очень надеялся, что до рукопашной с медведем не дойдёт.

Не хотелось портить самооценку в глазах дикого животного.

Тем более продавец в магазине охотничьего снаряжения на мой вопрос про перцовый баллон сказал:

— Шанс встретить медведя очень низкий.

Я бы ему написал:

“Вы, наверное, внук Ванги.”

Но сеть не ловила.

Медведи, наверное, знают об этом.

Когда лагерь был готов, я сел и начал думать, чем вообще буду заниматься пять дней.

Рыбалка — да.

Лодка — да.

Купаться — да.

Исследовать берега — да.

Фотографировать — конечно.

Но я себя знаю.

Первый день новое место кажется чудом. Второй день кусты уже знакомые. На третий начинаешь смотреть на дерево и думать:

“Ну дерево. И что дальше?”

Поэтому я взял с собой ноутбук.

И маленький генератор.

Потому что если уж уезжать от цивилизации, то с возможностью зарядить ноутбук и написать пару черновиков о том, как ты уехал от цивилизации.

Комфортным это назвать можно было с натяжкой.

Средство от комаров, например, оказалось большим оптимистом.

Производитель, видимо, проверял его не на комарах, а на людях, которые не любят запах химии.

Комары на средство не реагировали.

Вообще.

Я выпшикал на себя, кажется, недельный лимит, а они прилетали с таким видом, будто я просто добавил соус.

Комары не кусали.

Они брали анализы.

Подробные.

Спасла шляпа с москитной сеткой. Она несколько лет валялась в машине и ждала своего часа.

И вот наконец её звёздный час настал.

Лицо было защищено.

Шея тоже.

Остались запястья и лодыжки.

Комары быстро поняли, что у человека есть слабые места.

Утром я вставал, если позволяла погода, спускал лодку на воду, ставил крышу от солнца, брал удочки и выходил на озеро.

Иногда ловил судака.

Иногда щуку.

Иногда ничего.

Но дело было не только в рыбе.

С рыбой у нас взаимной любви не случилось, поэтому чаще всего мы расставались прямо у берега. Я её отпускал, она делала вид, что тоже рада завершить это знакомство.

Рыбалка для меня была скорее способом выпасть из обычной жизни: вода, лодка, утро, тишина, далёкий берег, удочка — и несколько часов, в которые от тебя никто ничего не хочет.

Потом я возвращался в лагерь.

Готовил поздний завтрак.

Меню было богатое, если не придираться: лапша быстрого приготовления с разными вкусами, которые отличались в основном цветом пакетика; овсянка; консервы; овощи, способные пережить несколько дней без холодильника; яйца в жареном и варёном виде; мясо, которое в первые сутки ещё делало вид, что оно замороженное, а заодно охлаждало напитки.

После еды начиналась лесная бытовуха.

Найти дрова.

Напилить.

Наломать.

Накрошить.

Заготовить на ночь.

Потому что костёр я жёг минимум до двух часов ночи.

Не только ради красоты, хотя красота была настоящая: полная темнота, пламя, искры, сосны вокруг, озеро рядом.

Но и ради спокойствия.

Костёр был как мой официальный ответ всем любопытным гостям:

“Здесь человек. Он нервный. Лучше не подходить.”

А потом, когда всё было сделано, я садился в кресло.

На коленях ноутбук.

Рядом генератор.

На голове шляпа с сеткой.

У ног дрова.

Где-то в лесу шорохи.

Над озером ветер.

И в такие моменты вдруг начинали приходить мысли.

Не потому что я специально сел “творить”.

А потому что больше ничего не оставалось.

Когда вокруг нет людей, интернета, привычного шума, уведомлений и бесконечной суеты, сначала становится непривычно.

Потом скучно.

Потом немного тревожно.

А потом из этой тишины начинает подниматься то, что обычно забито делами.

Какие-то фразы.

Сцены.

Воспоминания.

Наблюдения.

Абсурдные идеи.

Смешные зарисовки.

Вопросы, которые в городе не успеваешь услышать.

Я ехал туда просто отдохнуть.

Половить рыбу.

Побыть один.

Проверить, насколько мне вообще нужно человеческое общество.

А получилось, что я привёз из леса не только фотографии, грязные вещи, комариные укусы и уважение к медведям.

Я привёз черновики.

Много черновиков.

Для будущих постов, рассказов, заметок.

Наверное, именно так это и работает.

Сначала ты едешь в лес, потому что устал от людей.

Потом пять дней борешься с погодой, комарами, тишиной, собственными страхами, костром, лодкой, едой без холодильника и мыслью, что где-то рядом может ходить Михалыч.

А потом садишься вечером у огня, открываешь ноутбук и понимаешь: ты приехал не в пустоту.

Ты приехал туда, где наконец стало слышно, как внутри что-то говорит.

Домой я вернулся с грязной палаткой, пустым баллоном, уважением к медведям и несколькими черновиками.

В общем, отдохнул нормально.

Даже слишком продуктивно для человека, который ехал ничего не делать.

P. S. За неделю в лесу у меня выработалась привычка не выпускать изо рта свисток и свистеть каждые пятнадцать минут.

После возвращения домой она ещё несколько дней не отпускала.

Медведей рядом не было.

Но соседи, кажется, начали что-то подозревать.
____________________________________________________

Больше рассказов а также книги выкладываю на Автор.Today: [ССЫЛКА]

Первые месяцы отношений часто дают невероятное количество сил. Люди мало спят, много разговаривают, легко едут друг к другу, легче уступают. Им кажется, что этот источник никогда не закончится.

Но он заканчивается.

И здесь пары расходятся на два типа. Одни говорят: «Всё уже не так». Другие почти не пугаются, потому что к этому моменту успели построить нечто большее, чем совместные эмоции.

Влюблённость похожа не на мост, а на строительную технику.

Пока мост строится, много шума, кранов, техники, людей, энергии. Потом техника уезжает. Становится тише.

Со стороны может показаться, что всё закончилось. На самом деле закончилось строительство. Сам мост только начинает работать.

Может быть, беда многих отношений в том, что люди всю жизнь гоняются за строительной техникой, но так и не строят мост.

Полный текст книги «Что такое любовь?» выкладываю на Автор.Today: [ССЫЛКА]

Посмотрите, как ведут себя люди в сильной влюблённости. Едут ночью через весь город ради короткой встречи. Разговаривают до утра. Тратят деньги, которые недавно берегли. Меняют планы. Иногда меняют всю жизнь.

И самое интересное — делают это добровольно. Им не кажется, что их заставили. Им хочется.

Будто внутри появился новый источник энергии.

Можно сказать: «Так работают гормоны». Но это не объяснение, а название процесса. Если сказать: «Автомобиль едет благодаря двигателю», мы всё ещё не объяснили, зачем двигатель нужен.

Возможно, влюблённость — это не сама любовь, а стартовый энергетический кредит.

Первоначальный запас сил, который помогает двум отдельным людям начать строить что-то общее.

Но тогда возникает следующий вопрос: почему природа не делает этот кредит бесконечным?

Полный текст книги «Что такое любовь?» выкладываю на Автор.Today: [ССЫЛКА]

Но именно такие отношения часто заканчиваются первыми.

Получается парадокс: максимальная сила чувств не гарантирует максимальной прочности связи.

Если любовь равна чувству, то с ослаблением чувства должна уменьшаться и любовь. Но жизнь слишком часто показывает обратное.

Значит, эмоции и любовь связаны, но они не одно и то же.

Многие расставания, возможно, происходят не потому, что любовь умерла, а потому что люди приняли окончание первого этапа за конец всей истории.

Человек говорит: «Я больше не чувствую того, что чувствовал раньше». И сразу делает вывод: «Значит, любовь закончилась».

Но что, если закончилась не любовь?

Что, если закончилась только первая биологическая энергия, которую природа выдаёт для начала отношений?

Полный текст книги «Что такое любовь?» выкладываю на Автор.Today: [ССЫЛКА]

Но мы доверяем врачу, другу, родителям. Доверие может существовать без любви.

«Любовь — это уважение».

Уважать можно учителя, командира, учёного, даже противника. Значит, уважение тоже не равно любви.

«Любовь — это понимание».

Но можно прекрасно понимать человека и совершенно не хотеть прожить с ним жизнь.

«Любовь — это химия».

Да, во время влюблённости мозг меняет работу. Но если любовь — только химия, почему после окончания первой биологической бури некоторые пары становятся крепче?

Разве гормоны сами строят доверие? Разве окситоцин учит прощать? Разве химия заставляет человека заботиться о другом через двадцать лет после свадьбы?

Каждое популярное определение объясняет часть явления. Но не всё.

Именно здесь становится ясно: нам нужно искать не красивое слово, а механизм.

Не «как назвать любовь?», а «почему один человек может стать настолько важной частью жизни другого, что его потеря ощущается почти как потеря самого себя?».

---

Полный текст книги «Что такое любовь?» выкладываю на Автор.Today: [ССЫЛКА]