Soldoart

Старое кладбище.

Небо висело над ним низко и тяжело, словно мокрое сукно, пропитанное вековой сыростью. Воздух был густым, липким, и редкие крики ворон рвали могильную тишину так, будто кто-то медленно раздирал чёрную ткань над самой землёй.

На свежей могиле лицом вниз лежал мужчина. Неподвижный. Как выброшенный на берег утопленник, которого уже никто не ждёт. Чёрный костюм облепил тело, а на ногах — белые тапочки. Белые, как саван. Белые, как последняя, злая насмешка судьбы.

Григорий, работник этого забытого Богом участка, увидел фигуру ещё издали и сначала подумал: родственник. Пришёл, упал, плачет над свежей землёй. Но когда он подошел ближе, сердце вдруг сжалось ледяной рукой. Могила выглядела слишком свежей. Земля всё ещё дышала сыростью, цветы не успели поникнуть, а с овальной керамической таблички на него смотрело чужое лицо — слишком пристально, слишком живо.

На его участке давно никого не хоронили. Кладбище старое, места почти не осталось, каждое новое захоронение проходило через управление. А он отлучился всего на час…

Григорий наклонился. И замер.

Лицо лежащего и портрет на табличке совпадали до последней черты. Тот же острый, почти жестокий излом брови. Тот же шрам у левого виска — будто когда-то кто-то провёл по коже остриём, оставляя вечный след. Только на фотографии мужчина был без костюма и без этих белых тапочек. Просто в рубашке. Снимок, сделанный в один из будничных дней и выложенный на страничку в соцсети, — в те времена, когда человек ещё не знает, что его лицо уже примеряют к могильной плите.

«Так не бывает…» — пронеслось в голове у Григория, и голос этот был чужим, тонким, как будто говорил кто-то другой. Он попятился. Пальцы дрожали так сильно, что телефон едва не выскользнул. Он набрал номер старшего.

— Иван Петрович… тут… на участке… мужчина. На свежей могиле. Я не знаю, что делать…

Голос старшего сначала был раздражённым, но после сбивчивых, почти бессвязных слов Григория стал коротким и жёстким, как удар лопаты о камень:

— Ничего не трогай. Полицию вызываю.

Через двадцать минут на узкую кладбищенскую дорожку вползла патрульная машина. Из неё вышли двое: лейтенант и сержант. Лейтенант окинул взглядом место, кивнул на лежащего:

— Живой?

Григорий только пожал плечами. Слова застряли в горле, как ком земли.

Сержант присел, наклонился — и резко отпрянул, закрывая нос рукавом. Лицо его исказилось.

— От него несёт. Обосрался. Машину перепачкаем. Вызывай медиков, пусть сначала в чувство приведут.

Лейтенант кивнул и достал рацию.

Пока ждали скорую, Григорий стоял в стороне, кутаясь в старую куртку. Дождь уже моросил — тонкий, холодный, почти невидимый. Капли стекали по керамической табличке, медленно размывая края портрета, будто сама земля пыталась стереть это лицо, стереть доказательство невозможного.

Медики приехали быстро. Двое в жёлтых жилетах склонились над телом, проверили пульс, открыли кейс. Движения были привычными, профессиональными.

— Живой, — коротко бросил старший, доставая ампулу. — Но в шоке. Сейчас стабилизируем.

Прошло ещё несколько минут. И вдруг мужчина дёрнулся. Захрипел. Резко сел, разбрасывая рыхлую землю руками, ногами, всем телом — как будто вырывался из собственной могилы. Глаза были дикие, чёрные от ужаса, зрачки расширены так, будто внутри них уже открылась пропасть.

— Не надо! Гады! Я заплачу! Я жить хочу! — выкрикнул он, хватая медика за рукав мёртвой хваткой. — Я заплачу… я заплачу… я плачу…

Он заметался, срывая с себя пиджак, будто пытался стряхнуть с кожи саму эту землю, этот запах смерти, этот кошмар, который уже въелся в плоть. Потом снова рухнул, поджал колени к груди и завыл — тонко, отчаянно, надрывно, как раненый зверь, которого уже никто не спасёт.

Решили вызывать психиатрическую бригаду. Мужчина был в остром психозе: агрессивный, не контролировал себя, кричал, дёргался, жил в каком-то своём личном аду, куда никто больше не мог заглянуть.

Ещё через полчаса подъехала спецмашина с характерной маркировкой. Санитары аккуратно, почти бережно переложили его на носилки, закрепили ремни. Врач сделал укол. Мужчина ещё пару раз дёрнулся, выкрикнул что-то бессвязное, почти звериное — и обмяк. Стал тихим. Пустым.

Двери захлопнулись. Двигатель взвыл. Машина, покачиваясь на ухабах старой кладбищенской дорожки, уехала. Григорий смотрел вслед, пока красные огни не скрылись за поворотом, будто унося с собой последний крик, который так и остался висеть в сыром воздухе.

И тут он наклонился к могиле. Провёл ладонью по свежей земле — и замер. Под рыхлым слоем, едва прикрытый, проступал старый край плиты. Он осторожно сдвинул землю ещё немного. Увидел очертания давно заброшенной могилы. А рядом, в мокрой траве, через несколько могил, валялся покосившийся деревянный крест — тот самый, что когда-то стоял именно здесь.

Лейтенант заметил его движение, подошёл, глянул вниз — и побледнел. Лицо его стало серым, как небо над ними.

— Так это не новая могила… — пробормотал он уже дрогнувшим голосом, доставая рацию. — Это старую просто заново засыпали.

Он доложил коротко, сухо, официально, но в голосе уже звучал холодок, который не скрыть никаким протоколом:

— На участке Волковского кладбища обнаружена имитация нового захоронения поверх старой могилы. Есть живой пострадавший, передан бригаде психиатрической помощи. Требуется следственная группа и криминалисты.

Районное УВД. Кабинет начальника.

Тяжёлая тишина кабинета была густой, как воздух перед грозой. За массивным дубовым столом, молча сидел полковник Степан Васильевич Каравай. Перед ним лежало дело — тонкая папка, он изучал её внимательно, словно в этих страницах скрывалась целая судьба. Пальцы медленно перелистывали листы, не издавая ни звука.

За длинным столом для подчинённых, спиной к окну, сидела молодая женщина. Спортивное телосложение, прямая, почти военная выправка, короткие волосы, взгляд спокойный и цепкий. Она не двигалась, но в её молчании чувствовалась собранная сила — как у человека, привыкшего ждать приказа и мгновенно выполнять его.

Дверь тихо открылась. В кабинет вошёл капитан Линёв. Шаги его прозвучали чуть громче, чем следовало.

— Заходи, капитан, — полковник медленно оторвал взгляд от папки. Голос был низким, ровным, без единой лишней интонации. — Знакомься. Ирина Сергеевна Грач. Старший лейтенант. Направлена к нам из Москвы. Я вот сейчас как раз знакомлюсь с её делом… впечатляет. Она поступает в твоё подчинение. Как аналитик. Ты хотел группу по этим… хитрым делам — вот, пожалуйста.

Линёв кивнул женщине коротко, почти сухо:

— Здравствуйте.

И сразу повернулся к начальству, будто между ними уже не было третьего человека:

— Мне бы пару человек для наблюдения.

Ирина Сергеевна поднялась со стула. Движение было точным, без лишней плавности. Она произнесла тихо, но отчётливо:

— Здравствуйте.

Линёв даже не взглянул в её сторону. Продолжал, чуть наклонившись к столу полковника:

— Товарищ полковник, есть кое-какие соображения. Надо бы обсудить.

Каравай поднял глаза. Взгляд стал тяжёлым, почти металлическим.

— Вот тебе старший лейтенант. С ней и обсудите. Работайте.

Слово прозвучало как удар печати — окончательно, без права на возражение.

Но Линёв не отступил:

— Мне бы людей для наблюдения…

Полковник слегка откинулся на спинку кресла. В кабинете стало ещё тише.

— Будут тебе люди. Не сегодня — завтра. Начальство обещало. А сейчас — поезжайте на Волковское кладбище. Да, знаю: не наш район… Но, видимо, наш случай. Там разберётесь.

Последние слова повисли в воздухе, тяжёлые и необратимые.

Линёв и Грач вышли из кабинета. Дверь тихо закрылась за ними, отрезая гул коридора от той самой тишины, в которой полковник снова склонился над папкой, словно уже знал: это только начало.

«Тойота»

Салон старой «Тойоты» пах бензином, пылью и чем-то ещё — усталостью, которая въелась в потёртые сиденья. Дворники лениво скребли по мокрому стеклу, отсекая серую пелену дождя. За окном плыли разные дома, фонари, лужи, в которых отражалось низкое небо. Линёв сидел за рулём, держась за него чуть крепче, чем требовалось. Ирина — на переднем пассажирском сиденье, прямо, почти не двигаясь, будто и здесь сохраняла военную выправку.

Минут десять они ехали молча. Только шум мотора и стук капель по крыше. Потом женщина заговорила первой — спокойно, почти мягко, но с той особой точностью, которая режет сильнее любого обвинения:

— Понимаю, капитан. Разлад в семье… жена ушла. Спасает работа. Только она же и губит. Женщины — враги. Переосмысление идёт туго и медленно.

Линёв резко сжал пальцы на руле.

— Старший лейтенант, прекратите.

Она не отвела взгляд от дороги.

— Капитан… давай на «ты»?

Пауза растянулась. Мотор ровно гудел, будто тоже ждал ответа.

— Давай, — наконец произнёс он глухо. — Можно просто Михаил.

— Ирина. Вот и познакомились.
Ты говорил — мысли у тебя есть… обсудим?

— Давай.

Линёв замолчал на несколько секунд, собирая слова, будто они были тяжёлыми камнями. Потом начал говорить, глядя прямо перед собой, на мокрую ленту дороги:

— Работают профессионалы. Наглые. Умные. Решительные.

— И творческие, — тихо добавила Ирина.

— Да. С фантазией у них всё в порядке, — подхватил он. — Технологически оснащены отлично. Мастера техники и электроники. Наши эксперты сказали: планшет и телефоны жертв переделаны мастерски. Под одну-единственную задачу — перевод денег. Таких специалистов — единицы.

— Согласна. Мы имеем дело с противником экстра-класса.

Она произнесла это почти с уважением, и в салоне на миг стало ещё тише.

— Непонятно только одно, — продолжил Линёв. — Как они получают информацию о банковских счетах жертв. Все счета — зарубежные…

— С российских счетов жертвам просто не удалось бы за такое короткое время перевести такие суммы, — кивнула Ирина.

— Разумеется. Но что это нам даёт? Мы не можем отслеживать зарубежные счета.

— Значит, и не будем.

Линёв резко обернулся к ней.

— В смысле?

— Нам незачем терять время на то, что мы всё равно не можем проверить и контролировать. У этих ребят есть один, но очень большой недостаток.

— Какой? — в голосе капитана прозвучало подозрение.

Ирина чуть улыбнулась уголком губ — холодно, почти неуловимо.

— Их главный — романтик.

— С чего такой вывод?

— А на этом факте можно значительно сузить круг подозреваемых.

Линёв смотрел на неё уже с явным непониманием.

— У нас уже есть подозреваемые?

— Михаил… ты бы стал разыгрывать сцену с покупкой острова?

— Зачем?

— А их вожаку это нужно. Нужно, чтобы был спектакль. Он — творческая личность. Смотри: все жертвы живы. Отделались испугом и суммой, которую могли заплатить.

Линёв медленно кивнул. Мысль приобретала формы.

— Метод отъёма денег прост, как всё гениальное, — продолжила Ирина тише. — Человека пугают… до смерти. Именно до смерти. И дают минуту на действие — перевод определённой суммы. Двенадцать миллионов. Почему именно двенадцать — узнаем, когда найдём их.

— Значит, для каждой жертвы они подбирают свой… смертельный спектакль, — произнёс Линёв уже почти шёпотом.

— Вот именно. Здесь нет ничего спонтанного. Каждое преступление готовится тщательно и долго. А отрабатывается — быстро.

— В группе, судя по подготовке, а не по обычному гоп-стопу, должно быть не меньше пяти человек.

— Да. Или около того.

Линёв снова уставился на дорогу. Дворники продолжали свой монотонный танец. Где-то впереди, за пеленой дождя, уже ждало Волковское кладбище.

— Понять бы только, как именно они это делают… — сказал он задумчиво. — Глядишь, и стало бы ясно, где их искать.

Волковское кладбище

Старая «Тойота» медленно вползла на территорию Волковского кладбища, будто сама не решалась нарушить чужой покой. Линёв припарковался у крашеных ворот. Двигатель затих. На миг в салоне повисла тишина — только капли дождя продолжали стучать по крыше, как чужие шаги.

Они вышли. Сырой воздух ударил в лицо запахом мокрой земли, прелых листьев и чего-то более древнего. Минут через тридцать капитан уже стоял напротив Григория. Ирина молча наблюдала чуть в стороне, словно была не участником, а холодным регистратором каждой детали.

— Вы говорите, что уходили со своего участка, — голос Линёва был ровным, почти мягким, но под этой мягкостью чувствовалась сталь. — Куда? Зачем?

Григорий переминался с ноги на ногу. Пальцы нервно мяли рабочие рукавицы.

— Да… уходил. Но ненадолго. Меня не было час… может, больше…

— Так час или больше?

Пауза. Дождь перестал моросить.

— Час. Женщина попросила поухаживать за могилой. Это наша работа. Только её могила — на соседнем участке. Там Тарас работает. Но он сегодня не вышел. Вот я и за него. Мы помогаем друг другу… подменяем.

Линёв кивнул медленно, будто взвешивая каждое слово.

— Пойдёмте. Покажите могилу, за которой нужен уход.

Они пошли следом за крепким, немного сутулым мужиком. Молча. Каждый шаг отдавался в мокрой земле глухим звуком. Ирина и Линёв шли чуть позади и думали об одном и том же: слишком удобно. Слишком вовремя ушёл. Слишком охотно помогает.

Наконец Григорий остановился перед старой, полузаросшей могилой. Таблички не было. Только покосившийся крест и земля, которую давно не касались руки.

— Здесь.

Линёв шагнул ближе.

— Кто здесь похоронен?

— В управлении можно узнать. Нам это ни к чему.

— Так как же вы будете ухаживать за могилой, не зная имени?

Григорий пожал плечами. Жест вышел слишком безразличным.

— Так и буду. Вернее, Тарас будет, когда выйдет на работу.

— Женщина… как она выглядела?

— Обыкновенная. Плащ. Платок. Сумочка…

— Она вам что-нибудь оставила? Номер телефона? Деньги?

— А как же. Задаток дала. Сказала — зайдёт на днях. Мы долго с ней разговаривали… что подсыпка нужна, что памятник будет ставить… про оградку… про цветы. Хорошая женщина. Говорила, что тут бабушка её лежит.

Слова повисли в сыром воздухе, как недосказанная ложь.

Они вернулись к той могиле, где недавно нашли мужчину в чёрном костюме и белых тапочках. Григорий снова, уже механически, пересказал всё, что произошло. Голос его звучал глухо, будто он рассказывал не о живом человеке, а о чём-то, что уже успело обрасти землёй.

Линёв и Ирина слушали молча. Не перебивали. Не задавали лишних вопросов. Только смотрели — пристально, почти не моргая.

Когда Григорий замолчал, они переглянулись и отошли в сторону. Дождь снова начал моросить — беззвучно, будто хотел смыть следы, которые уже нельзя было стереть.

Городская психиатрическая больница № 3

Путь до больницы на Удельной занял около сорока минут. За окнами «Тойоты» плыл серый город, но мысли обоих были далеко — на сырой земле Волковского кладбища. Они снова и снова возвращались к словам Григория. К его сбивчивым объяснениям. К женщине в плаще и платке. И чем дальше ехали, тем яснее становилось: сам мужчина, скорее всего, лишь случайный свидетель. А вот эта женщина… её присутствие пахло иначе. Холодно. Расчётливо.

По дороге капитан созвонился с лечащим врачом. Когда они подъехали, тот уже ждал у входа — высокий, усталый, в белом халате.

— Пациент сильно напуган, — говорил врач, пока они шли по длинному, гулкому коридору. — Очень сильно. Сейчас он в отдельной палате. На успокоительном.

Шаги их отдавались эхом от выцветших стен. Запах лекарства, сырости и чего-то ещё — страха, въевшегося в эти стены годами.

— С ним можно поговорить? — спросил Линёв.

— Можно. Но постарайтесь не возвращать его в те… жуткие события. Он начнёт истерить. И тогда нам придётся принимать меры.

— Он что-то говорил? Имена? Что-то странное?

Врач кивнул и протянул исписанный от руки лист.

— Просил, чтобы записывали. Вот.

Линёв взял бумагу, пробежал глазами и молча передал Ирине. Она тоже прочла — быстро, внимательно. Лицо её не дрогнуло.

Они остановились у крепкой двери с маленьким окошком. Врач повернулся к ним. Взгляд стал жёстким, почти приказным.

— Как только у больного начнётся истерика — вы уходите. Немедленно.

Он пристально посмотрел сначала Линёву в глаза, потом Ирине.

— Хорошо, — тихо ответил капитан.

Врач ушёл, оставив у двери крепкого санитара. Линёв и Ирина ещё с минуту стояли у окошка, наблюдая.

В палате пациент был один. Он сидел на краю кровати, слегка сутулясь, и смотрел вверх — на единственный плафон под потолком. Хотя в комнате было светло, он смотрел только на этот тусклый круг, будто именно там, в электрическом свете, ещё можно было найти спасение.

Они вошли.

Дверь тихо закрылась за ними. Линёв сел на соседнюю кровать. Ирина осталась стоять рядом — прямо, спокойно, как человек, который умеет ждать.

— Меня зовут Ирина, — сказала она мягко. — А как ваше имя?

Мужчина медленно опустил глаза. Голос прозвучал хрипло:

— Пахом.

Киностудия «Ленфильм».

Тёмная монтажная комната.

Воздух здесь был густым и неподвижным. Единственным источником света оставался холодный синий экран монитора. На нём беззвучно, почти гипнотически крутился «фильм».

Триллер. Жестокий. Ужасный.

Человек в чёрном костюме и белых тапочках лежал в стеклянном гробу. Полумрак пожирал пространство вокруг. Он бился. Неистово. Руки колотили по прозрачным стенкам, пальцы скользили, оставляя темные следы. Тело изгибалось, выгибалось дугой, вертелось, будто пыталось вывернуть себя наизнанку. Рот широко раскрывался в беззвучном крике. Слёзы текли по вискам, смешиваясь с потом.

За стеклом — сырая земля. Грязь. Слизь. Она плотно прижималась к прозрачным стенкам, медленно, неотвратимо, будто живая. Пыталась раздавить. Поглотить.

Глаза мужчины были расширены до предела. В них уже не было ничего человеческого — только чистый, животный ужас.

Вдруг он вздрогнул всем телом. Судорожно полез во внутренний карман. Выхватил телефон. Прижал к лицу. Губы двигались быстро, отчаянно, почти бессвязно. Синий свет экрана выхватывал испуганные черты: дрожащий подбородок, белки глаз, бледную кожу.

Он орал. Беззвучно. Но казалось — слышно.

Потом внезапно замолчал. Перевернулся на спину. Пальцы забегали по экрану телефона — короткие, судорожные нажатия. Паузы. Снова нажатия. Словно он считал секунды собственной жизни.

Примерно через минуту он снова прижал телефон к уху. Снова закричал. Губы исказились в безмолвной мольбе.

Свет в гробу погас.

На экране осталась только тьма.

Силуэт мужчины медленно поднялся из кресла. Движение было плавным, почти торжественным. Он выдернул флешку из компьютера. Спрятал её в карман брюк — бережно, как реликвию.

Потом погасил монитор.

Комната погрузилась в полную, абсолютную темноту.

Он вышел, тихо закрыв за собой дверь.

Глава 1. Фома

Глава 2. Игнат

Глава 3. Димон

Начало лета. Утро.

Такси мягко подъехало к парадной дома для богатых — того самого, где даже воздух казался дороже. Водитель вышел, открыл багажник и бережно принял из рук солидного пассажира модную кожаную дорожную сумку. Сумка легла в тёмный отсек, словно уже знала, что обратно в эти руки не вернётся.

— Ну, всё, Зая… через неделю вернусь. Да-да-да, чисто мужская компания, ты же меня знаешь… рыбалка, банька, здоровый сон. И я тебя люблю, — нежно произнёс он в трубку, после чего отключил телефон.

Из барсетки он достал другой аппарат. Пока искал нужный номер, бросил водителю, не поднимая глаз:

— Адрес будет другой. Я скажу куда… пока — к центру.

Водитель молча кивнул. Автомобиль тронулся.

Пассажир дождался ответа и заговорил уже совсем другим, тёплым, почти ласковым тоном:

— Привет. Ну, всё… как обещал, рыбка моя. Неделя в полном нашем распоряжении. Еду.

Держа отключённый телефон в руке, он вдруг тихо, почти мечтательно запел:

— Родины просторы, горы и долины, едут новоселы по земле целинной…

Песня оборвалась на полуслове. Голова пассажира медленно склонилась. Он уснул — глубоко, беззаботно, словно человек, который ещё не знает, что его планы изменились.

Вечереет.

Прохлада спускается на Ладожское озеро тяжёлым, влажным покрывалом. Небольшой каменный остров ближе к северу — голый, почти враждебный. Скудная растительность цеплялась за трещины в скале. Чайки сидят на крупном камне и молча смотрят вниз.

У самой воды лицом вниз лежит голый мужчина. Рядом — пластиковый пакет, в нём телефон, лист бумаги и барсетка.

Вдруг в тишине резко зазвонил будильник.

Мужчина зашевелился, приподнялся, огляделся дикими глазами и медленно встал на ноги. Будильник продолжал трезвонить, словно издеваясь.

— Это что это… это где это… — пробормотал он хриплым, чужим голосом и схватился за голову обеими руками, словно пытаясь не дать ей развалиться на куски.

Щурясь, он осмотрел себя. Гусиная кожа синела на теле. Мышцы непроизвольно подёргивались от холода. Дрожащей рукой он поднял телефон, отключил будильник и судорожно начал искать контакты.

Их не было.

— Суки… вот суки… — бормотал он, нажимая кнопки ледяными пальцами. Набранные номера сбрасывались один за другим. — Вот суки… смешно им… розыгрыш они мне тут устроили, мрази…

Минут через сорок бесполезных попыток он вдруг заорал, держа телефон в правой руке, будто мог этим достучаться до всего мира:

— Ну что, твари?! Повеселились?!

Ругаясь, он начал обходить свои «владения». Метров десять на двадцать голой скалы. Несколько чахлых кустов. И больше ничего. Других островов рядом не было — только бесконечная тёмная вода Ладоги.

Чайки наблюдали за ним с нескрываемым любопытством. Одна из них вдруг подлетела к пакету и села рядом.

— Куда, тварь?! — Мужчина бросился к пакету. Чайка с криком взмыла в воздух.

Он вытащил лист бумаги, развернул его дрожащими руками и начал читать. Каждое слово врезалось в сознание, как лезвие:

«Дорогой Дмитрий Маркович Фельдман,
поздравляем Вас с покупкой острова!
Теперь вы его владелец.
Деньги в сумме 12 миллионов долларов переведите на счёт (далее шли реквизиты) до полуночи.
Пеня — 100 тысяч долларов за каждый час просрочки.
За вами придёт катер сразу после оплаты.
Благодарим за сотрудничество».

— Ни фига себе… уха… — выдохнул он.

Дрожь на мгновение отступила — её сменил холодный, липкий ужас.

Дмитрий взял барсетку, открыл. Пластиковые карты. Пачка пятерок. Ключи. Он закрыл её и машинально надел кожаную петлю себе на кисть — будто это могло хоть как-то защитить.

Миллионер стоял совершенно голый на скале посреди самого большого озера Европы.

Барсетка свисала с левой руки. В правой — телефон, в котором осталась связь только с банкингом.

Перед ним полыхал величественный северный закат.

А впереди — целая неделя.
Самого дорогого, самого незабываемого… и самого одинокого отдыха в его жизни.

Кабинет следователя.

Воздух здесь был сухим и тяжёлым, пропитанным запахом старых папок и казённого кофе.

Дмитрий Маркович Фельдман сидел напротив капитана Линёва и раздражённо крутил в руках свою барсетку — ту самую, что осталась единственным свидетелем его унижения. Он косился на следователя и говорил сбивчиво, словно каждое слово давалось с трудом:

— Я неделю к вам хожу… и ничего. Вы хоть что-то сделали? Меня похищают средь бела дня… Есть таксист. Есть… как его дьявола?.. биллинг, счёт — куда деньги ушли. Мужик, тот, что меня с острова забрал…

— Вы, кстати, его имя не вспомнили? — спокойно спросил капитан.

— Не вспомнил… В дождевике. Пожилой, с бородой. О! Можно лодку его найти.

— Какая лодка? Номер?

— Да пёс его знает… Он же меня, я уже говорил, в лесу высадил. Мешок с одеждой дал и направление показал — куда идти. Ещё пять тысяч взял за перевоз. Моторная, железная, зелёная… гремела, как проклятая.

— Хорошо. Я записал. А что касается счёта… вы же сами не даёте нам данные своего зарубежного счёта. А это, — капитан достал из дела потрёпанный, чуть отсыревший лист бумаги с острова, — пока только текст. Кто его печатал, с какой целью… выясняем.

— А таксист?

— Таксист говорит, что ничего подозрительного в поездке не произошло, - Линёв достал из дела лист бумаги и договорил, - вот: пассажира взял на Каменном острове и отвез на Финляндский вокзал. Всё. Его заказ и маршрут соответствует этим показаниям.

— Ловко! — Фельдман резко подался вперёд. — Он точно в деле. Требую очную ставку… или как это у вас называется.

— Так и называется. Проведем, обязательно проведем. Кстати, водитель не против.

— Да не был я на Финляндском!

— Вот вы вышли из такси, взяли сумку из багажника и поднялись по лестнице, — Линёв развернул экран ноутбука со скрином с видео прямо к пострадавшему. — Что скажете?

Фельдман уставился в экран. Полминуты он смотрел в никуда, словно внутри него что-то рушилось. Потом резко повернулся к следователю и затараторил почти в исступлении:

— Капитан, это не я! Клянусь мамой. Это не я! Таксист в деле… это точно. Я эту тварь… я эту тварь найду!

— Самосуд наказуем, господин Фельдман, — голос капитана оставался ровным, но в нём уже звенела сталь.

Он положил перед миллионером на стол три фотографии и спросил:

— На какой из этих фотографий изображен водитель такси?

Фельдман молча смотрел на лица разных людей, пауза затянулась. Прошло минуты три прежде, чем он ответил:

— Не помню я… не смотрел я на него, они все для меня… в общем, не знаю я.

— Так и запишем: водителя не опознал. А он вас, господин Фельдман сразу опознал по фотографии. Такие дела. Плюс в показаниях вы путаетесь: здесь помню, здесь не помню, здесь не знаю, здесь забыл. А это… подозрительно. У вас на сегодня много долгов… кредитов?

— Это к делу не относится.

— А это — как посмотреть. По биллингу один ваш телефон во время предполагаемого похищения находился в районе Питкяранты, а другой — в районе посёлка Лосево. Так где же вы были?

Фельдман на мгновение замолчал. Глаза его потемнели.

— Понятно… Куда ни кинь — везде край. Я буду жаловаться. Вы тоже в деле.

— Фельдман, почему вы не поплыли к ближайшему острову?

— Я плохо плаваю… И вода холодная.

Капитан чуть наклонился вперёд, глядя прямо в глаза:

— За двенадцать миллионов долларов любой русский мужик Ладожское озеро переплывёт вдоль и поперёк. Идите… Я вас вызову на встречу с таксистом.

Фельдман медленно поднялся. Голос его стал тише, но оттого ещё язвительнее:

— Для еврея трата денег — это расход. А не спорт, где ставка — жизнь.

Районное УВД. Кабинет начальника.

За тяжёлой дубовой дверью, царила тишина, нарушаемая лишь гулом далёкого коридора и редким скрипом старого паркета. Полковник Каравай сидел за массивным письменным столом, словно изваяние из серого камня. В руке он держал исписанный лист бумаги — тонкий, но тяжёлый, как приговор.

Напротив, вытянувшись по стойке «смирно», стоял капитан Линёв. Лицо его было бледнее обычного, глаза — глубокие, усталые и немного тревожные.

— На тебя жалоба, — произнёс полковник тихо, почти ласково, и эта ласковость напрягала. Он слегка встряхнул лист, будто проверяя, не рассыплется ли он от собственной тяжести. — Человек пишет, что евреев обижаешь… что в сговоре с бандитами. Хочешь почитать?

Линёв не дрогнул. Только уголок губ чуть дрогнул — то ли усмешка, то ли гримаса боли.

— Правильно пишут, — ответил он ровно, без вызова, но и без раскаяния.

Полковник медленно поднял взгляд. В серых глазах мелькнула искра.

— В смысле?

— По форме, товарищ полковник, всё правильно. По содержанию — ложь.

Тишина сгустилась. Каравай откинулся на спинку кресла, изучая подчинённого, будто впервые видел.

— Что-то ты, капитан, не в себе… Случилось что? Садись, не стой, как истукан.

Линёв наконец позволил себе опустить плечи и сел у края длинного стола. Голос его стал глуше, будто шёл из-под земли:

— Думаю я… никак не могу понять, как они это делают. Ни одной зацепки. Таксист — не при делах. Это точно. Простой мужик, работяга. Не сидел, не привлекался. На камере дорожного наблюдения его машина зафиксирована: остановился у вокзала, пассажир вышел — и он уехал на новый заказ. Работал ещё шесть часов… словно ничего и не было.

Полковник молчал, постукивая пальцами по краю стола.

— А по предыдущим делам? Есть хоть что-то?

— Нет. — Линёв покачал головой, и в этом движении было что-то безнадёжное. — По первому делу: в ресторане работала камера. Обычная суета. Телохранители сидели на месте минут двадцать, потом пошли искать своего босса… не нашли. Звонили ему много раз. Всё. По «мерседесу» в реке: потерпевшие в показаниях не путаются, но и показаний, по сути, нет. Трос, которым тянули автомобиль из воды, уходит в лес. Там — следы грузового автомобиля, но их мало, словно проехал кто-то. Видно, с лебёдкой был тот автомобиль. Поплавок, найденный у машины… обычный рыбацкий, каких полно на каждом пруду. Работал как усилитель сигнала к телефону.

— А звонки?

— Звонки были. Источник определить невозможно. Заключение экспертов. Осведомители… — Линёв горько усмехнулся, — информации не прибавили.

Полковник медленно встал. Подошёл к окну, за которым уже сгущались сумерки, и долго смотрел в серую даль.

— Да… — произнёс он наконец, и голос его прозвучал устало, почти растерянно. — Признаться, впервые встречаюсь с такими преступлениями. Чтобы без жертв… и без улик.

Линёв тихо, почти шёпотом:

— Жертвы есть. Жертвы жалобы пишут.

Каравай обернулся. В глазах мелькнуло что-то похожее на уважение — или на сочувствие.

— Да. Какие действия планируешь предпринимать?

— Факт ограбления пока не доказан. Потерпевшие отказываются давать выписки со своих зарубежных счетов. Мной отправлены запросы в те банки… но вы же сами знаете: ответа может вообще не быть.

Полковник кивнул. Тяжело, будто соглашаясь не только со словами, но и с самой безысходностью.

— Да, знаю. Но искать преступников всё равно надо. Есть хоть какие-то мысли?

Линёв молчал долго. Потом едва слышно:

— Нет мыслей.

Каравай подошёл ближе. Положил тяжёлую ладонь на плечо капитана — коротко, по-отцовски жёстко.

— Надо, чтобы были, капитан. Иди. Работай.

Дверь тихо закрылась за Линёвым. А в кабинете осталась лишь тишина — густая, тяжёлая.

Особняк криминального авторитета.

Сидоров Виктор Павлович.

Имя, которое произносили шёпотом, будто боясь потревожить саму тишину. Авторитет, которого уважали так же истово, как и боялись. Он всегда держал своё слово — без оговорок, без «если», без лазеек. Давно отсидел своё и теперь, словно невидимый страж, следил за порядком в тех тёмных сферах, куда компетентные органы либо не дотягивались, либо предпочитали не заглядывать. Методы его были жёсткими, почти безжалостными — и именно поэтому в городе стоял порядок. Тот самый, хрупкий, купленный кровью и страхом.

Для одних он был просто Сидор. Для других — Виктор Павлович, произносимое с почтительной осторожностью. У кого-то от одного звука его голоса в трубке падало давление, сердце сжималось в кулак. Кто-то считал за честь удостоиться даже короткого разговора. А большинство — молчаливое, осторожное большинство — готово было платить любые деньги лишь за то, чтобы этой возможности избежать. Возможность, впрочем, всегда находилась.

Его особняк на Каменном острове стоял среди старых лип и гранитных набережных, словно крепость в самом сердце исторического Петербурга. Сидоров любил это место почти нежно. Здесь, среди тяжёлых портьер, тёмного дерева и запаха старых книг, он проводил большую часть времени. Сейчас, в глубоком кожаном кресле своего кабинета, он медленно выпускал кольца дыма от дорогой кубинской сигары. Дым поднимался лениво, клубился под высоким потолком, и в этом дыму, напротив него, сидел его правая рука — заместитель, консильери, тень.

Высокий, стройный мужчина средних лет в идеально скроенном сером костюме. Модная стрижка, пронзительный взгляд, редкое и звучное имя-отчество.

— Значит… — Сидоров провёл пальцем по краю пепельницы, голос его был низким, почти бархатным, но в нём звенела сталь. — На сегодня уже пять случаев. Виртуозный отъём денег у граждан. Трое заявили в полицию. Двое — предпочли молчать. А полиция? Ищет?

Валерий Валерьевич слегка наклонил голову. Голос ровный, безупречный:

— Полиция в тупике.

Сидоров медленно выпустил очередное кольцо дыма. Взгляд его стал тяжёлым, почти хищным.

— Валерий Валерьевич… нам со своей стороны надо найти этих джентльменов удачи. Первыми. Работать им не мешать. С главным… я буду общаться лично.

В кабинете стало совсем тихо. Только тихо потрескивала сигара.

— Да, — ответил Валерий Валерьевич. — Мы уже работаем в этом направлении.

Сидоров кивнул — едва заметно, но в этом кивке чувствовалась власть, которая не нуждалась в подтверждении.

— Пожалуйста… держите меня в курсе. Мне весьма интересно это дело.

— Хорошо.

Слова повисли в воздухе, словно дым от сигары — тяжёлые, необратимые. А за высокими окнами Каменного острова медленно гас петербургский день, уступая место длинной, холодной ночи.

Промышленные помещения в районе Парнаса.

Длинное, угрюмое двухэтажное строение из серого железобетона — осколок советской эпохи, застывший среди пустырей и ржавых ограждений. Вокруг теснились автомобили съёмочной группы: фургоны с оборудованием, чёрные внедорожники, потрепанные легковушки. Внутри здания кипела нервная, почти лихорадочная киношная суета — свет софитов резал глаза, кабели змеились по полу, помощники метались, как призраки в дыму от дым-машины.

Максим Алексеевич Рощин командовал парадом. Он сидел в потёртом режиссёрском кресле, словно на троне, и голос его то срывался в визгливый фальцет, то обрушивался низким, тяжёлым басом, от которого вздрагивали стены.

— Послушай, Кеша… — он подался вперёд, глаза горели. — Сейчас ты не Кеша. Ты — боевая единица. Спецназовец. Мощный. Безжалостный. Ты мочишь террористов налево и направо. Я понятно изъясняюсь? Ты меня понимаешь?

Актёр Бендюрин стоял у подножия железной лестницы, вспотевший, в камуфляже, который уже успел пропитаться пылью и потом.

— Да, — коротко, почти обречённо ответил он.

Рощин вскочил с кресла. Кресло жалобно скрипнуло.

— Это счастье, когда тебя понимают! — голос его взвился до крика, эхом ударившись о бетонные стены. — Так почему же ты сбегаешь с этой чёртовой железной лестницы, словно балерина на пуантах, а не прыгаешь с неё, как тигр?! Как дикий зверь! В тебя стреляют! Пули со всех сторон! Гранаты рвутся! А у тебя… балет! Балет, Кеша!

Бендюрин опустил глаза.

— Я понял… — пробубнил он виновато, почти шёпотом.

Рощин хмыкнул, не веря ни единому слову.

— Что ты понял?.. Перерыв. Двадцать минут.

Актёр, будто спасаясь, вышел на улицу. Через открытые ворота было видно, как он прижал телефон к уху, нервно шагая вдоль стены. Минуту спустя у Рощина в кармане завибрировал мобильный. Он ответил мгновенно, и голос его вдруг стал бархатным, почти влюблённым:

— Изольда Андреевна… доброго денёчка. Да, я просто… хотел услышать ваш божественный голос. Конечно, соскучился. Самому звонить… как-то неудобно. Да, да… попросил Бендюрина. Согласен, способ необычный, но… рабочий. Нет-нет, как можно? Услышал. Слушаюсь. Исполняю.

Он медленно опустился обратно в кресло. На лице расплылась довольная, почти мальчишеская улыбка. Ассистентка бесшумно появилась рядом с небольшим серебряным подносом: маленькая чашка чёрного кофе и рюмка коньяка с тонкой долькой лимона на блюдечке. Рощин взял рюмку, не глядя на девушку, и произнёс тихо, но властно:

— Позови сюда Картохина.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как дым от выстрелов.

Глава 1. Фома

Глава 2. Игнат

Тем временем, непонятно откуда, к нам двигалась целая процессия. Впереди шагал тот самый «Представитель мэра», его лицо уже не вызывало никакого доверия. А рядом с ним – Граф. Вблизи он выглядел еще более отстраненным: с поднятым подбородком, будто с высоты собственного величия он рассматривал причал, реку, катер, и был скорее похож на изваяние, чем на живого человека.

– Никита Львович, – «Представитель» обратился ко мне, – Позвольте представить вам Графа де ла Вега.

Я сдержанно наклонил голову, как видел в исторических фильмах про вельмож. Граф чуть заметно кивнул в ответ, словно эта процедура была для него не обременительной необходимостью, а лишь формальностью, которую нужно было быстро пройти.

– Это господин Лукас, помощник капитана, – продолжил «Представитель», указывая на Лукаса.

Лукас, чуть наклонив голову, приветливо улыбнулся Графу. Но тот лишь повторил свой едва уловимый кивок, даже не посмотрев в его сторону.

– А это Владимир Михайлович, главный инженер, – “Представитель” указал на Жука, который стоял чуть позади, скрестив на груди руки.

Подумалось: в них не хватает горящей свечи. Жук разглядывал вновь прибывших с легким презрением, его взгляд говорил: век бы всех вас не видеть. Аминь.

Жук буркнул что-то вроде “здрасьте” себе под нос и зачем-то слегка присел, словно маленький лебедь из балета. Кажется, его скептицизм по отношению к этой затее достиг своего апогея и, если бы ему дали слово, то получили бы все сполна, в особенности те, кого он не знал лично.

–

За Графом стояли люди. Не просто люди, а целая свита. «Представитель» начал их перечислять, будто зачитывал список участников циркового представления:

— Два телохранителя… — и указал на двух шкафов, каждый из которых весил явно не меньше центнера. Их габариты совершенно не вязались с шестиметровым катером.

— Массажист… — продолжил он. Лицо у массажиста было совершенно пустое, как маска. Дальше пошёл субтильный парикмахер с болезненной бледностью, будто он последний раз видел солнце лет пять назад. За ним — костюмер с ярко-синими волосами, словно только что сошёл с подиума. Следом стилист с тщательно уложенной седой прядью, придававшей ему богемный вид. Потом «человек связи» с маленьким чемоданчиком, функция которого осталась для меня полной загадкой. И, конечно, оператор с видеокамерой — готовый запечатлеть каждый чих Его Светлости.

Замыкал эту процессию «просто друг Графа».

Моя челюсть медленно ползла вниз. Внутренний пират из детских фантазий ехидно шепнул: «Где-то здесь должен быть ещё и личный киллер». Мысль была одновременно мрачной и до идиотизма естественной. Я уже ничему не удивлялся. Эта история окончательно превращалась в абсурдную комедию, вот только смеяться совсем не хотелось.

Все эти люди, согласно формуляру, должны были разместиться на нашем R-600. Они разом уставились на маленький катер. Рядом с ними он выглядел совсем игрушечным — будто мальчишка поиграл, а потом убежал — мама позвала, и забыл свою любимую лодочку у причала.

В этот момент даже чайки, казалось, замолчали. Повисла тяжёлая, давящая тишина, которую нарушал только плеск воды о борт. На лицах свиты читалось искреннее непонимание. На наших с Жуком — чистый шок.

— Камон! Залазь на борт, братва! — громко и с нарочитой бодростью крикнул Лукас, размахивая рукой.

Его бравада выглядела совершенно нелепо, но хотя бы немного разрядила атмосферу. Часть свиты переглянулась и, будто по команде, повернулась к Графу — за помощью, ожидая его решения.

Воздух на причале сгустился. Ещё минуту назад оживлённо галдевшая свита притихла, оценивая масштабы катастрофы. Одиннадцать солидных мужчин, среди которых были два настоящих шкафа-телохранителя и стилисты с причёсками, достойными модного показа, молча смотрели на наш небольшой катер с надувными бортами.

Немая сцена длилась всего мгновение, но за это мгновение все успели понять главное: мы туда не влезем. Никак. От слова совсем.

Граф, до этого снисходительно разглядывавший катер с кожаным креслом посередине, резко повернулся к «Представителю». Подбородок у него дрожал от возмущения, взгляд метался между лодкой и своей огромной свитой. Атмосфера накалилась до предела.

— Qué demonios? — рявкнул он с сильным испанским акцентом. — Что, чёрт возьми, здесь происходит? Где катер?!

Он топнул ногой, и эхо его недовольства разнеслось по всему причалу. «Представитель» стоял неколебимо, как маяк в шторм, он начал вслух перечислять все титулы Графа, словно это могло увеличить размеры судна. Но это только сильнее разозлило Графа. Его чёрная грива гневно взметнулась. Он выкрикнул что-то на испанском — звучало как проклятие — и резко развернулся, быстрым шагом направляясь прочь от причала.

Два громилы-телохранителя без лишних слов двинулись следом, создавая ощущение надвигающейся бури. За их спинами остался притихший причал, ошарашенная свита и только тихий плеск воды Москвы-реки нарушал тишину.

Жук мрачно покачивал головой. По его лицу было видно, что в целом он ситуацией доволен. Он тихо бубнил себе под нос свою любимую мантру:

— Я же говорил… я же предупреждал…

Это ворчание звучало как приговор.

Лукас, быстро оценив обстановку, моментально испарился в сторону ближайшей деревянной беседки. Я был почти уверен, что там у него припрятана бутылочка «Перцовки» с лимончиком — его проверенное средство от всех жизненных неурядиц. На трезвую голову участвовать в этом цирке он явно не собирался.

А я… Я просто стоял и ждал. Внешне спокойно, но внутри напряжение нарастало. Ждал, как всё это повернётся дальше. Что скрывать — по жизни мне везло: ещё три года назад не было никаких лодок, а сегодня на тебе… с испанским графом трапезничать буду до самого Санкт-Петербурга.

— Одиннадцать человек на сундук мертвеца, — вдруг запел я. — О-хо-хо… и бутылка рома.

У свиты отвисли челюсти.

Мне было понятно, что от меня здесь уже мало что зависит. Нужно сопровождение — окей, оно есть у меня: я готов сопровождать Графа, везти ему топливо и продукты, а то что вы пишите мелким шрифтом — это ваши проблемы. Вот она, современная реальность — и 300 лет не прошло, никаких абордажей уже нет, но скандалы и ссоры с влиятельными графами остались.

Тем временем «Представитель», выдержав паузу, направился вслед за Графом. Я наблюдал за ним и не хотел быть сейчас на его месте. Походка его была уверенной, осанка прямой и, вероятно, в эти минуты он был хозяином положения, который может укротить весь этот хаос и отправить экспедицию в путь.

Издалека, на набережной Москва-реки, можно было наблюдать представление пантомиму: Пьеро и Карабас Барабас. Граф стоял, размахивая руками, словно клоун сказочного театра кукол, и тряс своей черной гривой, которая развевалась на ветру. В каждом его жесте сквозила нетерпимость и привычка мгновенно получать желаемое. Он выглядел, как рассерженный ребенок, который не получил свою игрушку.

«Представитель» стоял рядом, неподвижный, словно скала, и ждал, когда из Графа выйдет пар. Для полной сказочности ему не хватало длинной бороды и плети. Казалось, он привык к подобным вспышкам гнева своего высокого покровителя и знал, что бурю лучше просто переждать. Их фигуры на фоне реки выглядели почти комично – один бушующий, другой абсолютно невозмутимый.

Они простояли так около сорока минут: граф выдохся и немного успокоившись, направился к своему гидроциклу. Он сел на «Лауру» и, дав полный газ, стремительно умчался по Москва-реке, словно пытаясь сбросить накопившееся напряжение скоростью и освежиться брызгами. Удалившийся Граф оставил после себя не только шлейф брызг, но и ощущение того, что злая сказка закончилась и скоро начнётся добрая.

“Представитель» вернулся и подошёл ко мне. По его виду было понятно — буря закончилась. Он сообщил, что найдено компромиссное решение: на катер возьмут только одного телохранителя и оператора с НТВ. Всего двоих, а не одиннадцать. Это сообщение порадовало не только меня, но и свиту.

Разношерстная толпа загудела, на их лицах появились улыбки. Мои подозрения о том, что сопровождать своего Графа им не очень-то и хотелось, подтвердились. Всё правильно, одно дело сидеть во дворце и делать то, что умеешь, другое дело плыть в надувной лодке… разница есть.

Мое внутреннее напряжение немного ослабло. Я вздохнул с облегчением и кивнул, соглашаясь на предложенные условия. Конечно, это был не идеальный расклад, но все же в разы лучше предыдущего. “Представитель” решил задачу быстро, эффектно и вырос в моих глазах.

Я начал понимать, что в этой затее придётся постоянно идти на компромиссы и решать проблемы на ходу, не теряя при этом из виду главную цель – дойти до Петербурга за шесть дней. Пусть будет так. Один телохранитель и оператор. С этим можно жить.

Лукаса эта новость немного расстроила.

— С балаганом было бы веселее… — пожалел он. — Опять же, массаж, стрижка, укладка волос в пути… у меня такого ещё не было.

— У тебя ещё всё впереди, — я впервые улыбнулся.

—

Утро в Москве было прохладным. Столбик термометра едва перевалил за десять градусов, заставляя поеживаться даже крепких мужчин в легких куртках. Непривычно холодное для начала июня утро добавляло сюрреалистичности всему происходящему – казалось, сама природа намекала на неординарность и рискованность затеи.

Мы с “Представителем” стояли у кромки воды и я внимательно слушал его инструкции. Он говорил четко, по-военному, словно озвучивал боевое задание. Я впитывал его манеру достойно держаться и внятно излагать свои мысли. Это для меня было важнее, чем то, что он говорил.

Катер R-600 покачивался у причала, готовый в любой момент сорваться с места. Жук суетился на нем, что-то проверяя в сотый раз. Лукас же, напротив, порхал у фуршетного стола, абсолютно безмятежный. Этот контраст еще больше усиливал ощущение абсурдности момента и мне это нравилось.

– Итак, по маршруту, – «Представитель» развернул большую бумажную карту на перилах причала. Палец в идеальном маникюре скользил по синим нитям рек и каналов. — Точки дозаправки отмечены красными крестами. Это приблизительно каждые триста километров. Автомобиль с топливом будет идти параллельно по трассе, а микроавтобус со свитой будет подъезжать в те же точки. Спутниковый телефон будет у телохранителя, который пойдет с вами, если что-то случится вне зоны покрытия — звоните через спутник. Ваша задача – всегда быть рядом с Графом. Всегда. Кормить, поить, заправлять. Он привык к определенному комфорту. И, – он поднял палец, делая акцент, – очень важный момент: Граф пьет только воду «Виттель». Всегда. Поэтому у вас на борту должен быть постоянный запас этой воды, минимум одна упаковка. Понятно? – в его голосе прозвучала сталь.

— Понятно. — В голове пронеслась мысль об одном ящике воды «Виттель», которую Лукас уже загрузил в один из рундуков.

Я чувствовал себя не капитаном скоростного катера, а скорее дворецким на воде. Привилегированность Графа ощущалась в каждой детали, от выбора воды до масштабов логистики. Это раздражало и я с трудом гасил это неприятное чувство. Получалось плохо.

Обещание крупных контрактов для «Корсара» было слишком весомым аргументом, чтобы поддаваться эмоциям. Сейчас я просто выполнял свою часть сделки. Кивнул еще раз, стараясь, чтобы кивок выглядел как согласие, а не как знак смирения. Холодный ветер бодрил, а в воздухе витало напряжение, не связанное с погодой.

В нескольких шагах от нас, у накрытого белоснежной скатертью фуршетного стола, царило совсем другое настроение. Лукас, сияющий улыбкой, с бокалом игристого в руке, весело щебетал с группой молоденьких, ярко накрашенных девушек. Смех, звон бокалов, легкий флирт – он словно находился на совсем другом мероприятии, на светском рауте, а не на старте рискованной речной экспедиции.

В свои 50 с небольшим лет он привлекал внимание молодых эффектных женщин своей энергетикой, которая рождалась, бурлила в нём и требовала воли. Его беззаботность резко контрастировала с напряженным Жуком. Слушая инструкции, мне удавалось  наблюдать за другом и слегка завидовать ему.

Лукас умел наслаждаться моментом, не забивая голову лишними проблемами. Возможно, в этом и заключался секрет его неувядающего оптимизма. Девушки хихикали, поправляли волосы, очевидно очарованные Лукасом. Он что-то рассказывал им, жестикулируя бокалом, вероятно, приукрашивая предстоящее путешествие или расписывая достоинства катеров «Корсар».

Для него это было скорее шоу, увлекательное приключение, возможность расширить круг знакомств. Он излучал позитив, создавая вокруг себя маленькое солнечное пятно в пасмурном утре. Этот образ легкости и непринужденности был так далек от груза ответственности, который я взвалил на себя.

Ирония ситуации заключалась в том, что пока мы с “Представителем” планируем тонкости маршрута и решаем логистические проблемы, Лукас просто живет своей жизнью, наслаждаясь вниманием молодых красивых особ в предвкушение предстоящего путешествия.

В это же время Жук, сдвинув на затылок старую кепку, ворчал себе под нос, осматривая уже загруженный R-600. Его скептицизм был почти осязаем. Рядом с ним стояли двое: высокий, широкоплечий мужчина в строгом черном костюме, с непроницаемым взглядом – телохранитель; и худощавый парень с камерой на плече – оператор с НТВ. Оператор, видимо, пытаясь разговорить Жука, что-то спрашивал о конструкции катера, о скорости, о маршруте.

Жук отвечал односложно, со своими присказками. В его ворчании мной легко читались знакомые мантры: «Я же говорил…», «Нереально все это…», «Чудес не бывает…».

Телохранитель молча сканировал взглядом пространство вокруг, его глаза не задерживались ни на ком, кроме «Представителя». Он олицетворял собой холодную, молчаливую готовность к любым неожиданностям. Его присутствие напоминало о том, что эта экспедиция не просто прогулка, а мероприятие с высоким статусом, требующее серьезной охраны.

Жук и телохранитель — два типа людей: один ворчит про всё на свете, другой молчит про всё на свете. Оба профессионалы, но если с Жуком я знал, чего ожидать, то телохранитель оставался загадкой. Оба они контрастировали с легкомыслием Лукаса и официальной напыщенностью «Представителя».

Это был странная команда, где каждый играл свою роль, а я — волей случая,  оказался в центре этого необычного представления, чувствуя тяжесть их ожиданий и собственного груза ответственности. К слову, тревога Жука передавалась и мне, хотя мне удавалось с ней справляться.

К великому счастью, я не смог бы стать Лукасом или Жуком по двум причинам: первая — их места уже заняты; вторая — не было бы никакой экспедиции.

Ровно в полдень воздух взорвался грохотом. Небо над причалом расцвело яркими, быстро тающими всполохами фейерверка. Это был сигнал. Сигнал к началу. Я вздрогнул от неожиданности и от нарастающего волнения.

Патрульный катер ГИМС, стоявший чуть поодаль, включил сирену, пронзительный вой которой разрезал гул толпы и отголоски салюта. Громкие звуки и яркие вспышки создавали атмосферу праздника, подчеркивая значимость события для тех, кто оставался на берегу.

Для меня этот «праздник» был скорее напоминанием о том, сколько глаз сейчас устремлено на нас, сколько камер снимает, и насколько высока цена нашей ошибки. Это было не просто начало пути в Петербург, возможно это начало нового масштабного развития моей компании.

Ощущение публичности давило. Хотелось просто нажать газ и уйти на простор, подальше от этой суеты. Но нельзя. Я прибавил газ, R-600 медленно отошёл от причала и двинулся за патрульным катером. Настроение праздника для зрителей и напряжение для участников смешались в единую какофонию.

Я повернулся и задержал взгляд на причале. Толпа, еще несколько секунд назад гудящая и праздновавшая, уменьшилась. Среди провожающих я  увидел Жука, который все так же стоял у самой воды, глядя вслед уходящему катеру. Над его невысокой фигурой возвышался огромный, стометровый монумент — Петр Великий.

Медный Петр, указывающий рукой в сторону Санкт-Петербурга, словно отправлял нас в этот безумный путь на север. В этот момент мне показалось, что взгляд бронзового царя направлен именно на нас, на этот маленький черный катер и на меня лично, уходящего в это невероятное приключение.

— Ну что, царь Петр Алексеевич, мы собрались пройти до твоей столицы по воде за шесть дней. Поможешь нам в этом? – вдруг промелькнула в голове дерзкая мысль.

Это был последний взгляд на Москву, на отправную точку. Впереди лежала бесконечная водная дорога с каналами, реками, болотами, озерами и перекрытая шлюзами, путь длиной в тысячу триста тридцать километров. Путь, полный неопределенности и риска. Волнение было, но азарт —  сильнее. Обратного пути не было.

За спиной остались суета причала и ворчание Жука, а с собой взят оптимизм, беззаботность Лукаса и обещание несметных богатств. Впереди — путь, вода и вызов. Всё, что я люблю. Я улыбнулся и прибавил газ. Приключение началось.

Спасибо нейросетям, которые приняли участие в создании колоритных картинок и видео.

Берег реки.

Вечер лгал тишиной.
Он притворялся спокойным, будто ничего страшного не могло случиться под этим бледным, медленно угасающим небом.

Красный поплавок лениво, почти насмешливо покачивался на тёмной воде. Леска уходила вниз — в холодную, непроглядную глубину, где свет меркнул. Если бы кто-то смог проследить её путь до конца, он увидел бы картину, от которой стынет кровь: чёрный Maybach, стоящий на илистом дне, слегка накренившись, словно гигантский катафалк, уже готовый принять свой груз. Машина выглядела инородно и зловеще — роскошный гроб посреди речной могилы.

В сухом, ещё не тронутом водой салоне было двое.
Водитель безвольно обвис на руле, будто кукла с перерезанными нитями. На заднем сиденье медленно возвращался к жизни респектабельный мужчина лет пятидесяти — Игнат Алексеевич Бздыба. Он открыл глаза. Моргнул. И в следующую секунду тело его дёрнулось так резко, будто его пронзило током.

Вода.
Кругом — вода. Тёмная, тяжёлая, безжалостная.

— Что за… — хрипло сорвалось с губ.

Сердце заколотилось с такой яростной силой, будто пыталось вырваться из груди и убежать самостоятельно. Руки судорожно заметались по дверям, по кнопкам, по стеклу.

— Эй! Эй, проснись!

Он тряхнул водителя за плечо — раз, другой, с отчаянием. Тот не шелохнулся. Игнат рванул ручку двери — заперто. Нажал на центральный замок — мёртвая тишина. Стёкла были подняты до конца, превращая салон в герметичную ловушку.

И в этот миг в мёртвой тишине раздался телефонный звонок.
Игнат схватил мобильник дрожащими пальцами.

— Алло?!

— Игнат Алексеевич, — произнёс спокойный, металлический голос, пропущенный через искажатель. Голос без лица, без души, без жалости. — Билет на выход сухим и здоровым из воды стоит двенадцать миллионов евро. Номер счёта придёт в СМС.

— Что?! Кто это?! Да ты знаешь, кто я такой?! — заорал Бздыба, голос его сорвался на хрип. — Я тебя…

Автомобиль вдруг дрогнул.
Медленно, почти величественно, он начал двигаться вперёд по илистому дну.

— Стой! Стой! Стооооп! — Игнат колотил кулаками по спинке переднего сиденья, будто мог этим остановить саму судьбу.

— До полного затопления салона — девяносто секунд, — бесстрастно сообщил голос.

Maybach полз. Вода уже просачивалась сквозь уплотнители — сначала тонкими, коварными струйками, потом всё настойчивее, всё жаднее.

— Время пошло. Девяносто… восемьдесят девять… восемьдесят восемь…

— Стой! Стой, сука! Я заплачу! — Игнат лихорадочно шарил по карманам в поисках второго телефона. — Только останови!

Машина набирала ход. Вода покрыла пол. Голос продолжал отсчитывать секунды с леденящим равнодушием.

— Семьдесят… шестьдесят девять… шестьдесят восемь…

На шестидесятой секунде Игнат наконец открыл банковское приложение. Пальцы дрожали так сильно, что цифры расплывались, кнопки ускользали.

— Стой! Я не успеваю… сейчас, сейчас!

Вода уже дошла до сиденья. Брюки намокли, холод пробирал до костей.

— Двадцать семь… двадцать шесть… двадцать пять…

— Перевёл! — заорал Бздыба, когда вода поднялась ему до пояса. — Я перевёл, слышишь?! Перевёл!!!

На противоположном берегу чёрный Maybach тяжело, словно доисторическое чудовище, выкарабкался из воды. Автомобиль проехал несколько метров по мокрой траве и замер у старой сосны.

Стальной трос, натянутый от переднего буксировочного крюка, уходил в лес и растворялся в сумраке между деревьями.

Задняя дверь с трудом, с влажным хлюпаньем открылась. Из салона, кашляя, отплёвываясь, едва держась на ногах, вывалился Игнат Алексеевич Бздыба. Он упал на колени, жадно глотая воздух, будто впервые в жизни. Дорогой костюм был полностью мокрым, облепленным тиной и речной грязью.

Телефон он всё ещё судорожно сжимал в руке.
Рядом на траве лежал красный поплавок. Тонкая проволока от него тянулась в салон — самодельный усилитель сигнала.

Через пару минут, шатаясь, из машины выбрался и водитель — молодой парень по имени Денис. Он был бледен, как смерть. На виске светилась свежая ссадина.

— Игнат Алексеевич… что это было? — хрипло спросил он, оглядываясь по сторонам, словно ожидая, что лес вот-вот ответит.

— Заткнись! Всё из-за тебя, — рыкнул Бздыба, бросив на него тяжёлый взгляд. Он набрал номер и заорал в трубку:

— Милиция! Милиция! На меня напали! Меня обокрали! Где-где? У реки… у какой реки? Я вас спрашиваю — у какой реки?! Дебилы!

Кабинет следователя

Через три часа они сидели в кабинете капитана Линёва.

Игнат Бздыба — сорок восемь лет, владелец сети автосалонов премиум-класса, человек жёсткий, привыкший контролировать всё вокруг — выглядел всё ещё растерянным, будто мир под ним качнулся и больше не выровнялся. Водитель Денис сидел рядом, опустив голову.

— Ещё раз, — спокойно повторил Линёв. — Как вы оказались на дне реки?

Бздыба тяжело вздохнул.

— Мы ехали от моего дома. Вдруг машина съезжает на обочину и останавливается. Я толкаю его, — он кивнул на водителя, — говорю: «Что встали-то?» А он спит… Потом очнулся уже под водой.

Денис кивнул, не поднимая глаз.

— Я тоже ничего не помню. Очнулся уже на другом берегу.

Линёв смотрел внимательно, почти изучающе.

— А телефонный звонок? Вы говорили, что с вами разговаривали.

Бздыба помрачнел.

— Да. Металлический голос. Потребовал двенадцать миллионов евро. Сказал — иначе утонем. Я перевёл… когда вода уже была по грудь.

— Вы заплатили?

— Заплатил. Деньги ушли.

Линёв сделал пометку в блокноте.

— И после этого машина сама выехала на берег?

— Да. Кто-то тянул её тросом. Я видел, как трос уходил в лес.

Капитан откинулся на стуле. Голос его стал тише, но оттого ещё острее.

— Странно, правда? Вас топят, вы платите — и вас сразу вытаскивают. Как будто это не ограбление… а спектакль.

Бздыба резко поднял голову.

— Что вы хотите сказать? Какой спектакль? — его голос сорвался. — Я заплатил… Я заплатил,  потому что мне стало страшно! Вода прибывает… этот в отключке… Мне захотелось жить! Я жить хочу…

— Игнат Алексеевич, — капитан привстал из-за стола, налил воды из графина в стакан и протянул его Бздыбе.

— Не надо воды! - заорал бизнесмен, его затрясло.

— Ещё по существу дела что-то можете добавить?

— Что добавить? Вы преступников искать будете?

— Разумеется. Но сначала мне нужна от вас информация. Почему вы отказываетесь давать мне выписку из вашего зарубежного банковского счета? Как мне проверить факт перевода денег? Как оказались на дне реки тоже не можете внятно объяснить. Спектакль какой-то получается.

— Что вы имеете в виду? - Бздыба в конец сам запутался что нужно говорить, а что можно.

— Пока ничего. Просто наблюдаю. Вы кого-нибудь сильно обидели в последнее время, Игнат Алексеевич?

Бздыба отвернулся к окну.
За стеклом сгущались сумерки.
Он молчал.

Киностудия «Ленфильм».

Тёмная монтажная комната дышала тишиной, густой и тяжёлой. Единственный источник света — холодное, синеватое свечение монитора — вырезал из мрака лишь прямоугольник экрана. Всё остальное растворялось во тьме.

На экране беззвучно, словно в кошмарном сне, крутился «фильм».

Вот Фома Кравцов — самоуверенный, расслабленный — сидит за столиком в ресторане.
Вот он поднимается и направляется в туалет, даже не подозревая, что уже шагает в ловушку.
Вот он очнулся — глаза расширены ужасом — среди неподвижных «трупов».
И вот кульминация: его пальцы, дрожащие, почти беспомощные, переводят огромную сумму.

Силуэт мужчины медленно поднялся из кресла.
Движения его были спокойны, почти торжественны — как у человека, который только что завершил давно задуманный ритуал. Он выдернул флешку из компьютера. Несколько секунд держал её между пальцами, словно взвешивал не крошечный кусок пластика, а чужую судьбу. Потом осторожно, будто пряча улику или трофей, спрятал её в карман брюк.

Затем он протянул руку и погасил монитор.

Комнату мгновенно поглотила тьма — абсолютная, непроглядная, глухая. В этой тьме уже не оставалось ни свидетелей, ни следов. Только тишина…

Киностудия «Ленфильм». Кабинет.

Воздух здесь был густым от запаха кофе, старой бумаги и едва уловимого напряжения.

Ассистентка Лидочка, удобно расположившись на широком диване — том самом, что служил и местом отдыха, и тихой гаванью для всех жизненных передышек, — хлопала большими, чёрными, словно у козочки, ресницами. Она смотрела на Максима Алексеевича Рощина. Тот сидел за монитором, жадно просматривая отснятый материал, и одновременно вёл телефонный разговор, будто рубил воздух словами.

— Артёмушка, друг мой… никаких денег. Весь предоставленный тобой материал — брак. Да-да-да, дерьмо. Дерьмецо. НТС его не принял. Нужно переснять. И сделать это быстро. Быстренько нырнуть, переснять и вынырнуть… ты понял меня, голуба? Ой, не шуми… фигура речи. Извини.

Дверь тихо скрипнула. В кабинет вошёл Картохин — рабочий студии, человек, привыкший носить на плечах чужие сроки и чужие обещания.

— Что тебе? — Рощин прикрыл телефон ладонью и взглянул на вошедшего.

— Максим Алексеевич, мне отгул нужен.

— Что опять?

— Да у меня несколько дней переработки… неоплаченной. Вы сами сказали: возьмёшь отгулами.

— Кто? Я? — Рощин на мгновение задумался, будто перебирал в памяти старые записи. — Да, говорил. Помню. Видишь — я помню. Так… сейчас у нас вроде съёмок нет… хотя погоди. Вот: съездишь с Артёмом на подводные съёмки — и гуляй два дня.

— А нельзя после отгула?

— Нет. Нельзя. Сегодня сделаете — и гуляй. Всё. Ступай, я занят.

Картохин вышел, аккуратно прикрыв за собой двеь. Рощин снова поднёс телефон к уху:

— Артёмушка, аууууу… Да, слышал? Хорошо. Созванивайтесь с Картохиным и работайте. Это срочно, ты понял, да? Ну… умничка.

С дивана раздался мягкий, чуть капризный женский голос:

— Максик, пойдём пообедаем?

— Шотова, сколько раз я тебе говорил? На работе — только по имени-отчеству.

— Но никого же нет…

— Не важно. На работе общаемся по имени-отчеству.

— Максим Алексеевич… пойдёмте в буфет.

— Вот. Умеешь, когда хочешь… Кушать.

Дверь распахнулась без стука.

В кабинет вошёл Базин Антон Александрович — молодой директор соседней киностудии. Солидный, стройный, крепкий брюнет с очаровательной, чуть хищной улыбкой. В пальцах он лениво перебирал флешку, словно она была не куском пластика, а ключом к чужим тайнам.

— Тоша, ты ли это? — Рощин поднялся из-за стола, голос его стал теплее, но глаза остались настороженными.

— Нам бы пошептаться… — тихо сказал Базин, продолжая играть флешкой.

— Шотова, ступай в буфет. Я скоро буду, — бросил Рощин, даже не взглянув на девушку.

Она выскользнула, оставляя за собой лёгкий шлейф духов.

Рощин повернулся к гостю:

— Антоша-Антоша… наслышан о твоих победах. Завидую. Ох как завидую. Но по-доброму. Ты меня знаешь — я не глазливый.

— Макс, оставь свои штучки. У меня проверка. Мне нужно предоставить реквизит, интерьеры, материальные ценности какие-то… на неделю. После проверки отдам.

— Антон, как тебе не стыдно? Конечно, помогу… о чём разговор. И я знаю, что у тебя хорошая память, но всё же… за тобой должок ещё с прошлого раза: два лодочных мотора и две надувные лодки.

— Разве?.. Ах, да. Верну. После проверки.

Районное УВД. Кабинет начальника.

Длинный стол, тусклый свет настольной лампы, запах казённого табака и бумаги.

Полковник Степан Васильевич Каравай и капитан Линёв сидят друг напротив друга. Между ними лежит невидимая, но ощутимая тяжесть нераскрытых дел.

— Я просмотрел похожие случаи по городу и области за последнее время, — медленно произнёс Каравай, барабаня пальцами по столу. — Ничего. Пусто. Ты, капитан, возьми это себе на заметку. Почему только в нашем районе такие… идеальные преступления?

Линёв кивнул, глядя прямо в глаза начальнику.

— Хорошо, Степан Васильевич. Одному человеку вряд ли удастся такое провернуть. Значит, здесь работает банда: люди высокопрофессиональные, умные и решительные. И думаю я… это только начало. Может, группу создадим по этому делу?

Каравай покачал головой. Голос его стал тише, но жёстче:

— Нет. Сейчас группу создавать не будем. Но ты прав — это только начало. Я тряхну своих информаторов. А ты пообщайся со своими. Может, есть похожие случаи… без заявлений в полицию.

— Хорошо.

В кабинете на мгновение повисла тишина — тяжёлая, сковывающая, — та, которая бывает перед трудной, муторной работой.

Акватория речного вокзала.

Вечер сгущался над водой, превращая поверхность реки в тёмное, почти чёрное зеркало. Отдельно стоящий старый теплоход выглядел одиноким и усталым — ржавые борта, облупившаяся краска, словно он давно ждал, когда его наконец призовут к последней службе. У его борта собрались трое.

Артём — дайвер-оператор — уже был в чёрном гидрокостюме, облегающем тело, как вторая кожа. Рядом стоял Сергей Картохин в чёрной одежде, похожей на форму спецназа, и пожилой электрик со студии — Сан Саныч, молчаливый и собранный.

Под водой днище теплохода в нескольких местах слабо светилось — приглушённые пятна света пробивались сквозь муть, из воды тянулся кабель к тарахтехшему рядом бензогенератору.

— Артём, что с прозрачкой? — тихо спросил Картохин, глядя на тёмную гладь.

— Средняя… могла быть и лучше, — ответил Артём, проверяя снаряжение. Он повернулся к пожилому электрику: — Сан Саныч, будешь держать меня на верёвке в этом месте — течение быстрое.

Затем взгляд скользнул на Картохина:

— Ты проплывай в метре от камеры, лицом от неё — сам знаешь. И через пару метров вылазь на борт судна.

— Лады, — коротко бросил спецназовец.

Артём нахмурился:

— Ты что без гидрокостюма? Одел бы под форму. Замёрзнешь. Вода холодная. В кадре его всё равно не будет видно.

— Не надо. Справлюсь.

— У меня есть гидрик в машине. Одень.

— Не нужно. Работаем.

Слова прозвучали жёстко, почти как приказ самому себе.

Мужчины молча приступили к делу. Ночь сжимала кольцо вокруг старого теплохода, течение тихо шумело под днищем, а подводные огни дрожали в мутной воде, словно предвещая, что эта съёмка будет не просто работой… а чем-то гораздо более опасным.