Такси
1 пост
Жители Италии едут зимовать в Санкт-Петербург
картинка создана ИИ
Вчера подвозил двух дам, проживающих на ВМЖ в Италии, они прилетели на зимовку в Петербург. Несколько лет назад было наоборот - зимовать они летали в Италию.
Soldoart
Усердно дополняю всеобщее сознание... своим.
29К
рейтинг
36 подписчиков
63 подписки
88 постов
20 в горячем
Награды:
Серии постов
Юмор
5 постов
Животные
6 постов
Друзья | Стефан Факеер
1 пост
Книги
12 постов
Без Дублей | Стефан Факеер
4 поста
Разное
15 постов
МОЗГ. Инструкция
4 поста
Атмосфера
8 постов
Корсар
2 поста
Стихи
1 пост
Чехов: рассказы, пьесы, фильмы
1 пост
Петербургский Дневник
1 пост
Старые фильмы
2 поста
Мурманск за 3 дня
3 поста
Музыкальные клипы
6 постов
Вот я кот! А ты что в жизни добился?
Показать полностью
1
Киса
Показать полностью
1
Мозг. Инструкция || Постоянно пользуюсь
Книга «МОЗГ. Инструкция» — идеальный подарок для тех, у кого есть мозг (и для тех, кому следует им пользоваться).
Инструкция основана на последних научных открытиях в области нейропластичности и когнитивной психологии — в общем, это не просто книжка, а настоящий мозговой апгрейд.
Эта инструкция раскроет секреты работы мозга: как включается фантазия и где хранится память; почему учеба – это всегда нелегко, долго, но нужно; как прокачать концентрацию и обнаружить таланты в себе и детях. Заодно вы освоите навыки творческого мышления и даже станете мастером флирта – научитесь очаровывать людей. Плюс – разберетесь, что движет поступками окружающих.
Показать полностью
Детектив «Без Дублей», глава 5. Тимофей
Тимофей — богатый, амбициозный и расчетливый делец. Трусом он никогда не был и презирает таких до глубины души.
Так что же заставляет его платить выкуп за собственную жизнь?
Жажда найти и уничтожить обидчиков… или банальный страх смерти?
Иллюстрация к книге "Без Дублей", глава 5
Финский залив.
Летнее утро, ещё зыбкое, будто сотканное из жемчужной дымки.
Форт Обручев молчаливо возвышается над водой — серый гранитный страж, изъеденный ветрами и временем.
Крики чаек режут воздух — резко и глубоко.
Вода плещется о камень — тёмная, тяжёлая, с металлическим оттенком.
У причала, сложенного из потемневших от времени каменных блоков, застыла моторная яхта «Алдан» — изящная, хищно вытянутая, длиной почти в пятнадцать метров. Она стояла здесь дерзко, вызывающе, словно насмехаясь над лоцией, где чёрным по белому значилось: стоянка судам не более десяти метров.
Но Тимофею, хозяину «Алдана», эти предписания — пустой звук. Как и почти все ограничения, которые пытались поставить на его пути. Для него этот уголок был не просто точкой на карте — он был памятью.
Несколько лет назад, когда он только переехал в Санкт‑Петербург из далёкой Якутии, его партнёр по бизнесу — ныне покойный — привёз его сюда на шашлыки. С тех пор это место стало для Тимофея чем‑то вроде личного талисмана.
И теперь, когда жизнь складывалась на зависть удачно, когда жёсткие сибирские методы ведения дел приносили плоды и капитал рос с пугающей скоростью, он неизменно возвращался сюда. Перебрался на Каменный остров, обзавёлся роскошной яхтой — но тяга к этому угрюмому форту не исчезала.
И вот сейчас, под занавес белых ночей, когда небо ещё не решило — быть ли ему днём или ночью, — Тимофей стоял на корме в тёмно-бордовом шёлковом халате. Морской воздух наполнял лёгкие, и казалось, сама жизнь льётся в него холодным, живительным потоком.
Телохранителя не было видно.
Но он был. Всегда был.
Тимофей сбросил халат. Тяжёлый шёлк бесшумно лёг на тиковую палубу. На мгновение он замер — обнажённый, сильный, уверенный в своей власти над миром.
А потом нырнул.
Вода сомкнулась над ним с глухим, почти торжественным плеском. Он поплыл — мощными, уверенными гребками — за волноотбойный бруствер, туда, где серый камень и тёмная глубина хранили свои тайны.
Затопленный склеп.
Тимофей очнулся на ломаных, скользких, пропитанных влагой кирпичах. Первое, что он почувствовал, — не холод, а безмолвие. Оно было дьявольски пугающим. Это был нижний каземат форта — когда-то неприступная твердыня, ныне превратившаяся в водяной склеп, в могилу для живых.
Годы и сырость неумолимо терзали стены: с овального потолка и стен падали кирпичи, оседая в углах неровными грудами, образуя жалкие островки среди воды. Пол с внешней стороны давно ушёл под воду — будто сам форт медленно, неотвратимо тонул, утягивая за собой всё, что было спрятано в его чреве.
В углу, в самом сухом месте, лежал прозрачный пакет — неуместно чистый среди этой разрухи. Внутри — планшет, лист бумаги… и небольшой включённый фонарь. Его слабый луч едва пробивал густую сырость, но всё-таки выхватывал из тьмы очертания каземата — мокрые стены, чёрную воду и самого Тимофея.
Тимофей посмотрел на пакет, и память всколыхнулась, как мутное дно. Криминальное прошлое всплыло мгновенно, остро, безжалостно. Он знал, что там. Знал ещё до того, как прикоснётся.
Но прежде чем протянуть руку, он проверил стены. Ладони скользили по холодному, мокрому кирпичу, ища слабость. Стены оказались крепкими — будто форт насмехалась над ним, отказываясь выпустить свою добычу.
Тогда он нырнул.
Вода сомкнулась над головой ледяным покровом. Глубина была невелика, почти издевательски мала. Он шарил руками по сплошной кирпичной стене, пока пальцы не наткнулись на небольшую дыру. Надежда вспыхнула — и тут же погасла.
С внешней стороны отверстие было наглухо перекрыто тяжёлым металлическим листом, точно заслонкой в русской печи. Выхода не было. Только глухая, безжалостная тьма.
Вынырнув, Тимофей стоял по пояс в воде и тяжело дышал. Опытный рекетир прошлого знал железное правило: дойную корову не режут. Дойная корова должна жить. Но быть дойной коровой — это край, за который он не хотел переступать.
С другой стороны, купленный билет на свободу давал шанс найти обидчиков и вернуть деньги. Восстановить порядок. Хотя, конечно, авторитет дороже.
Он стоял неподвижно, глядя на пакет у стены, и думал жёстко, ясно, без жалости к себе:
Авторитет мёртвого хорош лишь тогда, когда мёртвый — не ты.
Об этом случае никто не должен узнать. Никогда. Любая информация, полученная со стороны, станет нитью, которая приведёт прямо к исполнителю… или к заказчику.
Тимофей сделал шаг к пакету.
Ресторан на Петроградке.
Третий час дня. Солнце, пробиваясь сквозь высокое стекло, ложило на белоснежную скатерть длинные золотые полосы, словно отмечая границы чужой тайны.
За огромным окном текла неторопливая жизнь Петроградской стороны, а внутри, в полуденной тишине, за столиком у самого окна сидели двое — капитан Линёв и старший лейтенант Грач. Оба в штатском. Бизнес-ланч — вкусно и недорого, — но разговор их уже давно перерос пределы обыденной трапезы.
Они поймали общую деловую волну. Дело, ещё вчера казавшееся тупиком, вдруг обрело очертания. Каждый бросал в пространство свои версии, как искры в сухую траву, и они вспыхивали, сталкивались, переплетались, опираясь на опыт и знание, натянутые, как струны.
— Почему все жертвы — из одного района? — спросил Линёв и тут же, не дожидаясь ответа, ударил ладонью по столу так тихо, что звякнула лишь ложка. — Да потому что здесь живут самые богатые люди Санкт-Петербурга.
— Согласна, — кивнула старший лейтенант. Голос её был ровным, но в нём уже звучала сталь. — Даже Пахом Васильевич Меняйло, тот, что с кладбища, а нынче в психушке… живёт на Каменном острове.
— Но почему сумма у всех одна и та же?
— Объяснение может быть простым, — Ирина чуть наклонилась вперёд, глаза её потемнели, — если смотреть по тратам каждого за год… может, полтора.
— Как это? — Линёв нахмурился.
— Каждый из них в своё время прошёл три этапа богатого коммерсанта. Самый трудный и долгий — первый миллион. Второй шаг — десять-двенадцать миллионов долларов. А когда капитал под сто миллионов долларов или евро и бизнес уже налажен… тогда ты можешь тратить по миллиону в месяц.
— Ты думаешь, у каждого из них по сто миллионов?
— Думаю, да, — спокойно подтвердила Ирина. — Они заплатили сумму, которую тратят за год на себя. Как будто отдали привычный кусок своей жизни — без сожаления, потому что для них это мелочь. Но именно эта мелочь и стала их приговором.
— Логично, — подытожил Линёв, и в этом слове прозвучала не радость от прозрения, а тяжесть понимания. — Значит, мы можем значительно сузить круг потенциальных жертв — тех, кто живёт именно в Петроградском районе.
— Да, можем. И сделаем. Пусть этим займутся аналитики из отдела экономических преступлений.
— Хорошо. Докладную начальству я подготовлю. Но всё‑таки… кто может стоять за этими преступлениями? Криминальная структура… старые под наблюдением. Новые вроде как не появлялись. Информаторы бы точно сообщили.
— Не думаю, что это криминальная структура в привычном смысле, — Ирина покачала головой. — Нет. Скорее — преступники нового формата. И интересы у них… другие.
— Интересы у всех одни — деньги.
— И деньги — в том числе…
— А что ещё? — спросил Линёв уже жёстче.
— Власть.
Слово упало между ними, тяжёлое, как камень. Линёву не нравилась эта тема. Политика всегда пахла порохом и чужой кровью.
— Как они это делают?
— Профессионально, — Ирина задумалась. Голос её стал тише, словно она взвешивала каждое слово на невидимых весах. — У них на каждую жертву есть досье. Долгое. Тщательное. Первое: каждый их «клиент» должен иметь достаточную сумму и хранить её на счетах. А что это значит?
— Это значит, что у них есть деньги на счетах, — Линёв попытался поддержать её мысль, но голос предательски дрогнул.
— Правильно, Михаил. Это значит, что бизнес наших жертв такой, где деньги — инструмент, а не заводы, фабрики, пароходы. А какой это бизнес?
— Акции… крипта… спекуляция…
— Точно. — Ирина улыбнулась. Улыбка была почти искренней.
— Это всё равно огромное количество людей, чтобы отследить каждого.
— Мы не будем этого делать. Пусть занимаются аналитики по экономическим преступлениям. Нам эти данные ещё понадобятся.
— Согласен. А второе?
— Второе досье на жертву. Каждый человек имеет свои страхи…
— Так уж и каждый? — перебил её Линёв.
— Миша, ты боишься, что твоя жена не вернётся, — резко, почти безжалостно парировала старший лейтенант.
Капитан выпрямился на стуле, словно его ударили. Лицо застыло. На миг в глазах мелькнуло что-то тёмное, почти звериное.
— Извини, — тихо добавила она. — Страхи у людей разные. И чтобы узнать их, нужен анализ. А прежде — долгое, терпеливое наблюдение.
— Точно, — Линёв медленно выдохнул, плечи чуть опустились. — На подготовку могут уйти месяцы. На исполнение — один день.
— Да. И этим занимаются подготовленные, квалифицированные люди. Профессионалы. А где у нас такие?
— Много где… — Линёв задумался, глядя куда-то сквозь стекло.
— Правильно. Специалисты по профилю. Спецподразделения. И самоучки. Да-да, Михаил… сейчас всему можно научиться онлайн.
— Не думаю, что онлайн такое преподают.
— Верно. Наконец — третье.
— И что у нас на третье?
— Третье — это блестящее исполнение.
— Да. Здесь у них пока ни одной ошибки. Циркачи…
— Верное направление, капитан, — Ирина улыбнулась снова, но улыбка уже была холодной. — Циркачи.
— В смысле? — Линёв посмотрел на неё, и в этот момент ему показалось, что он видит не коллегу, а кого‑то чужого — кого‑то, кто смотрит на мир через прицел.
Киностудия «Ленфильм».
Склад кинокомпании «Максим» — убогий алтарь киношной нищеты, где Рощин Максим Алексеевич был одновременно владельцем, директором, режиссёром и… был счастлив этим. Хозяйство его состояло из двух старых двадцатитонных морских контейнеров, поставленных один на другой, будто два ржавых гроба, нагромождённых в акте отчаяния.
Чуть в стороне находился крошечный цокольный чулан в двухэтажном кирпичном здании — помещении, которое скорее напоминало могильник, чем рабочее пространство. Всё внутри было набито до отказа киношным хламом: искорёженные софиты, как вывихнутые конечности, мотки кабеля, похожие на удавов в предсмертной судороге, облезлые декорации, пыльные парики, ржавые штативы и груды бесформенного хлама, источавшего запах плесени, старого клея и чужих несбывшихся амбиций.
Рядом стоял полупустой грузовой автомобиль. Его почти разгрузили два молодца азиатской внешности. Ими руководил Сан Саныч — худой, высокий, жилистый мужчина лет под шестьдесят, в старой кепке, из-под которой сверкали голубые глаза острые, как осколки бутылочного стекла. Взгляд его пронизывал насквозь: он знал здесь всё — каждую железяку, каждый проводок, каждую гайку.
Базин Антон Александрович — молодой директор соседней киностудии, существо с лицом вечного должника и улыбкой человека, который уже раз десять продавал собственную совесть, — наконец-то вернул инвентарь. Тот самый, что брал в долг, чтобы предъявить его ревизорам телевизионной компании и выудить у них хоть какие-то фонды на съёмки — всё равно чего, — лишь бы платили.
— Антоша, друг мой, — не дай бог, конечно, — Рощин был в своём репертуаре: особая небрежная вальяжность, голос бархатный — с привкусом навоза. Он общался с жуликоватым коллегой, как кот с мышью, которую решил не сразу съесть. — Ты не вернул мне то, что брал… а привёз чьё-то чужое. И, что трогательно, немного больше. Но я иду тебе навстречу. Потому что хочу помочь. И беру это.
— Макс, мы в расчёте, — подвёл черту Базин, стараясь звучать твёрдо, хотя голос слегка дрожал, как у человека, которого только что вынули из петли.
— Разумеется. Но, пожалуйста, имей в виду, Антоша… — Рощин сделал многозначительную паузу, от которой, казалось, время замерло. Он кивнул в сторону склада, где привезенный хлам нашел своё место и нового хозяина. — Если кто-то заявит на это свои права… я соглашусь с ними. И ты снова мне будешь должен.
— Не заявит, — отрезал Базин, но в глазах мелькнула тень сомнения.
— Всё может быть. Так мы договорились?
— Договорились, — выдавил коллега.
— Прекрасно! Приятно иметь дело с деловым человеком, — Рощин улыбнулся. Улыбка его была широкой, зубастой, почти плотоядной — улыбкой человека, который только что проглотил чужую удачу и теперь облизывается. — Сейчас ты покормишь нас с Лидочкой обедом в буфете… и мы в расчёте.
Базин, Рощин и его ассистентка — соблазнительная, молчаливая тень с глазами, полными покорности, — направились к главному зданию «Ленфильма».
Закрытый ресторан
Вечер. Каменный остров.
Шикарный ресторан без окон, без рекламы, без вывески — место, куда попадали только особые гости. Изысканная атмосфера состояла из запаха дорогого табака и духов; приглушённой музыки и обрывков фраз. Вдали от сцены, в полумраке между массивными колоннами, за накрытым белоснежным столом сидели двое.
Сидор и Тимофей. Оба — авторитеты. Оба — волки, давно научившиеся улыбаться друг другу.
Они мирно вели беседу. Слишком мирно.
— Ты, Тимофей, обращайся, если помощь нужна, — мягко произнёс Сидор, крутя бокал между пальцами. — Мы люди не чужие. Одно дело делаем.
— Сидор, ты знаешь… я свои дела решаю сам, — ответил Тимофей ровно, почти лениво. — А за предложение — спасибо.
— Дело-то наше общее. А в Петербурге ты недавно… всего несколько лет. Вместе легче справиться с бедой.
— Нормально у меня всё. Под контролем.
Сидор слегка наклонил голову, будто прислушиваясь к чему-то невидимому.
— Это хорошо… Значит, напутали мои парни. Значит, перестраховались. МЧС, говорят, тебя в заливе искало. Полиция морская выезжала.
Тимофей не моргнул.
— Вот он я… Но за заботу — спасибо.
Он пристально смотрел в глаза Сидору. Уже мысленно включал его в круг подозреваемых. Уже чувствовал, как холодная игла подозрения входит между лопаток.
Сидор помолчал с минуту, не отводя взгляда.
— Пока… незачто.
Пауза стала тяжёлой, почти осязаемой.
— Недавно Кузьма заезжал… Знаешь его?
— Знаю. Наш человек, — ответил Тимофей, не моргнув.
Напряжение за столом росло.
Иллюстрация к детективу "Без Дублей", глава 5
— Точно. Так вот… — Сидор говорил медленно, будто отмеряя каждое слово. — Домик у него на острове в Ладоге. Хороший дом. Рыбачить он любит. Уединение.
— Не моё, — спокойно произнёс Тимофей, всё ещё не понимая, куда ведёт разговор.
— Разумеется. Каждый развлекается по-своему. Но сейчас не об этом.
Сидор чуть подался вперёд.
— Как-то зашёл он в свой сарайчик… А сарайчик у него крепенький. Кто-то дверку подпёр. И поджёг.
Он остановился.
Авторитеты смотрели друг другу в глаза — долго, молча, безжалостно. Оба уже знали правду. Один из них был на взводе. Воздух между ними дрожал.
— Двенадцать миллионов долларов… — вдруг тихо, почти шёпотом произнёс Сидор.
Тимофей резко дёрнулся вперёд — мышцы напряглись, готовые к прыжку.
Но Сидор осадил его одним только взглядом. Свирепым. Холодным. И тихим, ядовитым шипением:
— Шшшшш… Сядь. Не делай глупостей.
Пауза.
— Твой вывод — ошибка. Ошибка, которая может стоить жизни…
Он сделал ещё одну паузу, давая словам осесть.
— Кто-то ловко грабит людей. Уважаемых людей. Сумма всегда одна — двенадцать миллионов долларов… или евро. Нужно его поймать.
Тимофей выдохнул. И выдал себя окончательно.
— Я поймаю его.
Сидор чуть улыбнулся — странно, почти одобрительно.
— Вместе найдём. И спросим. Важна вся информация. До мелочей. Тебе стоит рассказать моему человеку о том, что с тобой произошло.
Он выдержал взгляд.
— Ты готов?
Тимофей кивнул. Медленно. Тяжело.
— Готов.
Показать полностью
1
Детектив «Без Дублей», глава 4. Пахом
Как можно напугать прожжённого богатого жулика?
Кто заставляет матёрых махинаторов делиться нажитым?
И почему даже самый хитрый аферист вдруг начинает трястись…
когда в игре появляется человек, которому не нужны дубли?
Иллюстрация к книге "Без Дублей", глава 4
Старое кладбище.
Небо висело над ним низко и тяжело, словно мокрое сукно, пропитанное вековой сыростью. Воздух был густым, липким, и редкие крики ворон рвали могильную тишину так, будто кто-то медленно раздирал чёрную ткань над самой землёй.
На свежей могиле лицом вниз лежал мужчина. Неподвижный. Как выброшенный на берег утопленник, которого уже никто не ждёт. Чёрный костюм облепил тело, а на ногах — белые тапочки. Белые, как саван. Белые, как последняя, злая насмешка судьбы.
Григорий, работник этого забытого Богом участка, увидел фигуру ещё издали и сначала подумал: родственник. Пришёл, упал, плачет над свежей землёй. Но когда он подошел ближе, сердце вдруг сжалось ледяной рукой. Могила выглядела слишком свежей. Земля всё ещё дышала сыростью, цветы не успели поникнуть, а с овальной керамической таблички на него смотрело чужое лицо — слишком пристально, слишком живо.
На его участке давно никого не хоронили. Кладбище старое, места почти не осталось, каждое новое захоронение проходило через управление. А он отлучился всего на час…
Григорий наклонился. И замер.
Лицо лежащего и портрет на табличке совпадали до последней черты. Тот же острый, почти жестокий излом брови. Тот же шрам у левого виска — будто когда-то кто-то провёл по коже остриём, оставляя вечный след. Только на фотографии мужчина был без костюма и без этих белых тапочек. Просто в рубашке. Снимок, сделанный в один из будничных дней и выложенный на страничку в соцсети, — в те времена, когда человек ещё не знает, что его лицо уже примеряют к могильной плите.
«Так не бывает…» — пронеслось в голове у Григория, и голос этот был чужим, тонким, как будто говорил кто-то другой. Он попятился. Пальцы дрожали так сильно, что телефон едва не выскользнул. Он набрал номер старшего.
— Иван Петрович… тут… на участке… мужчина. На свежей могиле. Я не знаю, что делать…
Голос старшего сначала был раздражённым, но после сбивчивых, почти бессвязных слов Григория стал коротким и жёстким, как удар лопаты о камень:
— Ничего не трогай. Полицию вызываю.
Через двадцать минут на узкую кладбищенскую дорожку вползла патрульная машина. Из неё вышли двое: лейтенант и сержант. Лейтенант окинул взглядом место, кивнул на лежащего:
— Живой?
Григорий только пожал плечами. Слова застряли в горле, как ком земли.
Сержант присел, наклонился — и резко отпрянул, закрывая нос рукавом. Лицо его исказилось.
— От него несёт. Обосрался. Машину перепачкаем. Вызывай медиков, пусть сначала в чувство приведут.
Лейтенант кивнул и достал рацию.
Пока ждали скорую, Григорий стоял в стороне, кутаясь в старую куртку. Дождь уже моросил — тонкий, холодный, почти невидимый. Капли стекали по керамической табличке, медленно размывая края портрета, будто сама земля пыталась стереть это лицо, стереть доказательство невозможного.
Медики приехали быстро. Двое в жёлтых жилетах склонились над телом, проверили пульс, открыли кейс. Движения были привычными, профессиональными.
— Живой, — коротко бросил старший, доставая ампулу. — Но в шоке. Сейчас стабилизируем.
Прошло ещё несколько минут. И вдруг мужчина дёрнулся. Захрипел. Резко сел, разбрасывая рыхлую землю руками, ногами, всем телом — как будто вырывался из собственной могилы. Глаза были дикие, чёрные от ужаса, зрачки расширены так, будто внутри них уже открылась пропасть.
— Не надо! Гады! Я заплачу! Я жить хочу! — выкрикнул он, хватая медика за рукав мёртвой хваткой. — Я заплачу… я заплачу… я плачу…
Он заметался, срывая с себя пиджак, будто пытался стряхнуть с кожи саму эту землю, этот запах смерти, этот кошмар, который уже въелся в плоть. Потом снова рухнул, поджал колени к груди и завыл — тонко, отчаянно, надрывно, как раненый зверь, которого уже никто не спасёт.
Решили вызывать психиатрическую бригаду. Мужчина был в остром психозе: агрессивный, не контролировал себя, кричал, дёргался, жил в каком-то своём личном аду, куда никто больше не мог заглянуть.
Ещё через полчаса подъехала спецмашина с характерной маркировкой. Санитары аккуратно, почти бережно переложили его на носилки, закрепили ремни. Врач сделал укол. Мужчина ещё пару раз дёрнулся, выкрикнул что-то бессвязное, почти звериное — и обмяк. Стал тихим. Пустым.
Двери захлопнулись. Двигатель взвыл. Машина, покачиваясь на ухабах старой кладбищенской дорожки, уехала. Григорий смотрел вслед, пока красные огни не скрылись за поворотом, будто унося с собой последний крик, который так и остался висеть в сыром воздухе.
И тут он наклонился к могиле. Провёл ладонью по свежей земле — и замер. Под рыхлым слоем, едва прикрытый, проступал старый край плиты. Он осторожно сдвинул землю ещё немного. Увидел очертания давно заброшенной могилы. А рядом, в мокрой траве, через несколько могил, валялся покосившийся деревянный крест — тот самый, что когда-то стоял именно здесь.
Лейтенант заметил его движение, подошёл, глянул вниз — и побледнел. Лицо его стало серым, как небо над ними.
— Так это не новая могила… — пробормотал он уже дрогнувшим голосом, доставая рацию. — Это старую просто заново засыпали.
Он доложил коротко, сухо, официально, но в голосе уже звучал холодок, который не скрыть никаким протоколом:
— На участке Волковского кладбища обнаружена имитация нового захоронения поверх старой могилы. Есть живой пострадавший, передан бригаде психиатрической помощи. Требуется следственная группа и криминалисты.
Районное УВД. Кабинет начальника.
Тяжёлая тишина кабинета была густой, как воздух перед грозой. За массивным дубовым столом, молча сидел полковник Степан Васильевич Каравай. Перед ним лежало дело — тонкая папка, он изучал её внимательно, словно в этих страницах скрывалась целая судьба. Пальцы медленно перелистывали листы, не издавая ни звука.
За длинным столом для подчинённых, спиной к окну, сидела молодая женщина. Спортивное телосложение, прямая, почти военная выправка, короткие волосы, взгляд спокойный и цепкий. Она не двигалась, но в её молчании чувствовалась собранная сила — как у человека, привыкшего ждать приказа и мгновенно выполнять его.
Дверь тихо открылась. В кабинет вошёл капитан Линёв. Шаги его прозвучали чуть громче, чем следовало.
— Заходи, капитан, — полковник медленно оторвал взгляд от папки. Голос был низким, ровным, без единой лишней интонации. — Знакомься. Ирина Сергеевна Грач. Старший лейтенант. Направлена к нам из Москвы. Я вот сейчас как раз знакомлюсь с её делом… впечатляет. Она поступает в твоё подчинение. Как аналитик. Ты хотел группу по этим… хитрым делам — вот, пожалуйста.
Линёв кивнул женщине коротко, почти сухо:
— Здравствуйте.
И сразу повернулся к начальству, будто между ними уже не было третьего человека:
— Мне бы пару человек для наблюдения.
Ирина Сергеевна поднялась со стула. Движение было точным, без лишней плавности. Она произнесла тихо, но отчётливо:
— Здравствуйте.
Линёв даже не взглянул в её сторону. Продолжал, чуть наклонившись к столу полковника:
— Товарищ полковник, есть кое-какие соображения. Надо бы обсудить.
Каравай поднял глаза. Взгляд стал тяжёлым, почти металлическим.
— Вот тебе старший лейтенант. С ней и обсудите. Работайте.
Слово прозвучало как удар печати — окончательно, без права на возражение.
Но Линёв не отступил:
— Мне бы людей для наблюдения…
Полковник слегка откинулся на спинку кресла. В кабинете стало ещё тише.
— Будут тебе люди. Не сегодня — завтра. Начальство обещало. А сейчас — поезжайте на Волковское кладбище. Да, знаю: не наш район… Но, видимо, наш случай. Там разберётесь.
Последние слова повисли в воздухе, тяжёлые и необратимые.
Линёв и Грач вышли из кабинета. Дверь тихо закрылась за ними, отрезая гул коридора от той самой тишины, в которой полковник снова склонился над папкой, словно уже знал: это только начало.
«Тойота»
Салон старой «Тойоты» пах бензином, пылью и чем-то ещё — усталостью, которая въелась в потёртые сиденья. Дворники лениво скребли по мокрому стеклу, отсекая серую пелену дождя. За окном плыли разные дома, фонари, лужи, в которых отражалось низкое небо. Линёв сидел за рулём, держась за него чуть крепче, чем требовалось. Ирина — на переднем пассажирском сиденье, прямо, почти не двигаясь, будто и здесь сохраняла военную выправку.
Минут десять они ехали молча. Только шум мотора и стук капель по крыше. Потом женщина заговорила первой — спокойно, почти мягко, но с той особой точностью, которая режет сильнее любого обвинения:
— Понимаю, капитан. Разлад в семье… жена ушла. Спасает работа. Только она же и губит. Женщины — враги. Переосмысление идёт туго и медленно.
Линёв резко сжал пальцы на руле.
— Старший лейтенант, прекратите.
Она не отвела взгляд от дороги.
— Капитан… давай на «ты»?
Пауза растянулась. Мотор ровно гудел, будто тоже ждал ответа.
— Давай, — наконец произнёс он глухо. — Можно просто Михаил.
— Ирина. Вот и познакомились.
Ты говорил — мысли у тебя есть… обсудим?
— Давай.
Линёв замолчал на несколько секунд, собирая слова, будто они были тяжёлыми камнями. Потом начал говорить, глядя прямо перед собой, на мокрую ленту дороги:
— Работают профессионалы. Наглые. Умные. Решительные.
— И творческие, — тихо добавила Ирина.
— Да. С фантазией у них всё в порядке, — подхватил он. — Технологически оснащены отлично. Мастера техники и электроники. Наши эксперты сказали: планшет и телефоны жертв переделаны мастерски. Под одну-единственную задачу — перевод денег. Таких специалистов — единицы.
— Согласна. Мы имеем дело с противником экстра-класса.
Она произнесла это почти с уважением, и в салоне на миг стало ещё тише.
— Непонятно только одно, — продолжил Линёв. — Как они получают информацию о банковских счетах жертв. Все счета — зарубежные…
— С российских счетов жертвам просто не удалось бы за такое короткое время перевести такие суммы, — кивнула Ирина.
— Разумеется. Но что это нам даёт? Мы не можем отслеживать зарубежные счета.
— Значит, и не будем.
Линёв резко обернулся к ней.
— В смысле?
— Нам незачем терять время на то, что мы всё равно не можем проверить и контролировать. У этих ребят есть один, но очень большой недостаток.
— Какой? — в голосе капитана прозвучало подозрение.
Ирина чуть улыбнулась уголком губ — холодно, почти неуловимо.
— Их главный — романтик.
— С чего такой вывод?
— А на этом факте можно значительно сузить круг подозреваемых.
Линёв смотрел на неё уже с явным непониманием.
— У нас уже есть подозреваемые?
— Михаил… ты бы стал разыгрывать сцену с покупкой острова?
— Зачем?
— А их вожаку это нужно. Нужно, чтобы был спектакль. Он — творческая личность. Смотри: все жертвы живы. Отделались испугом и суммой, которую могли заплатить.
Линёв медленно кивнул. Мысль приобретала формы.
— Метод отъёма денег прост, как всё гениальное, — продолжила Ирина тише. — Человека пугают… до смерти. Именно до смерти. И дают минуту на действие — перевод определённой суммы. Двенадцать миллионов. Почему именно двенадцать — узнаем, когда найдём их.
— Значит, для каждой жертвы они подбирают свой… смертельный спектакль, — произнёс Линёв уже почти шёпотом.
— Вот именно. Здесь нет ничего спонтанного. Каждое преступление готовится тщательно и долго. А отрабатывается — быстро.
— В группе, судя по подготовке, а не по обычному гоп-стопу, должно быть не меньше пяти человек.
— Да. Или около того.
Линёв снова уставился на дорогу. Дворники продолжали свой монотонный танец. Где-то впереди, за пеленой дождя, уже ждало Волковское кладбище.
— Понять бы только, как именно они это делают… — сказал он задумчиво. — Глядишь, и стало бы ясно, где их искать.
Волковское кладбище
Старая «Тойота» медленно вползла на территорию Волковского кладбища, будто сама не решалась нарушить чужой покой. Линёв припарковался у крашеных ворот. Двигатель затих. На миг в салоне повисла тишина — только капли дождя продолжали стучать по крыше, как чужие шаги.
Они вышли. Сырой воздух ударил в лицо запахом мокрой земли, прелых листьев и чего-то более древнего. Минут через тридцать капитан уже стоял напротив Григория. Ирина молча наблюдала чуть в стороне, словно была не участником, а холодным регистратором каждой детали.
— Вы говорите, что уходили со своего участка, — голос Линёва был ровным, почти мягким, но под этой мягкостью чувствовалась сталь. — Куда? Зачем?
Григорий переминался с ноги на ногу. Пальцы нервно мяли рабочие рукавицы.
— Да… уходил. Но ненадолго. Меня не было час… может, больше…
— Так час или больше?
Пауза. Дождь перестал моросить.
— Час. Женщина попросила поухаживать за могилой. Это наша работа. Только её могила — на соседнем участке. Там Тарас работает. Но он сегодня не вышел. Вот я и за него. Мы помогаем друг другу… подменяем.
Линёв кивнул медленно, будто взвешивая каждое слово.
— Пойдёмте. Покажите могилу, за которой нужен уход.
Они пошли следом за крепким, немного сутулым мужиком. Молча. Каждый шаг отдавался в мокрой земле глухим звуком. Ирина и Линёв шли чуть позади и думали об одном и том же: слишком удобно. Слишком вовремя ушёл. Слишком охотно помогает.
Наконец Григорий остановился перед старой, полузаросшей могилой. Таблички не было. Только покосившийся крест и земля, которую давно не касались руки.
— Здесь.
Линёв шагнул ближе.
— Кто здесь похоронен?
— В управлении можно узнать. Нам это ни к чему.
— Так как же вы будете ухаживать за могилой, не зная имени?
Григорий пожал плечами. Жест вышел слишком безразличным.
— Так и буду. Вернее, Тарас будет, когда выйдет на работу.
— Женщина… как она выглядела?
— Обыкновенная. Плащ. Платок. Сумочка…
— Она вам что-нибудь оставила? Номер телефона? Деньги?
— А как же. Задаток дала. Сказала — зайдёт на днях. Мы долго с ней разговаривали… что подсыпка нужна, что памятник будет ставить… про оградку… про цветы. Хорошая женщина. Говорила, что тут бабушка её лежит.
Слова повисли в сыром воздухе, как недосказанная ложь.
Они вернулись к той могиле, где недавно нашли мужчину в чёрном костюме и белых тапочках. Григорий снова, уже механически, пересказал всё, что произошло. Голос его звучал глухо, будто он рассказывал не о живом человеке, а о чём-то, что уже успело обрасти землёй.
Линёв и Ирина слушали молча. Не перебивали. Не задавали лишних вопросов. Только смотрели — пристально, почти не моргая.
Когда Григорий замолчал, они переглянулись и отошли в сторону. Дождь снова начал моросить — беззвучно, будто хотел смыть следы, которые уже нельзя было стереть.
Городская психиатрическая больница № 3
Путь до больницы на Удельной занял около сорока минут. За окнами «Тойоты» плыл серый город, но мысли обоих были далеко — на сырой земле Волковского кладбища. Они снова и снова возвращались к словам Григория. К его сбивчивым объяснениям. К женщине в плаще и платке. И чем дальше ехали, тем яснее становилось: сам мужчина, скорее всего, лишь случайный свидетель. А вот эта женщина… её присутствие пахло иначе. Холодно. Расчётливо.
По дороге капитан созвонился с лечащим врачом. Когда они подъехали, тот уже ждал у входа — высокий, усталый, в белом халате.
— Пациент сильно напуган, — говорил врач, пока они шли по длинному, гулкому коридору. — Очень сильно. Сейчас он в отдельной палате. На успокоительном.
Шаги их отдавались эхом от выцветших стен. Запах лекарства, сырости и чего-то ещё — страха, въевшегося в эти стены годами.
— С ним можно поговорить? — спросил Линёв.
— Можно. Но постарайтесь не возвращать его в те… жуткие события. Он начнёт истерить. И тогда нам придётся принимать меры.
— Он что-то говорил? Имена? Что-то странное?
Врач кивнул и протянул исписанный от руки лист.
— Просил, чтобы записывали. Вот.
Линёв взял бумагу, пробежал глазами и молча передал Ирине. Она тоже прочла — быстро, внимательно. Лицо её не дрогнуло.
Они остановились у крепкой двери с маленьким окошком. Врач повернулся к ним. Взгляд стал жёстким, почти приказным.
— Как только у больного начнётся истерика — вы уходите. Немедленно.
Он пристально посмотрел сначала Линёву в глаза, потом Ирине.
— Хорошо, — тихо ответил капитан.
Врач ушёл, оставив у двери крепкого санитара. Линёв и Ирина ещё с минуту стояли у окошка, наблюдая.
В палате пациент был один. Он сидел на краю кровати, слегка сутулясь, и смотрел вверх — на единственный плафон под потолком. Хотя в комнате было светло, он смотрел только на этот тусклый круг, будто именно там, в электрическом свете, ещё можно было найти спасение.
Они вошли.
Дверь тихо закрылась за ними. Линёв сел на соседнюю кровать. Ирина осталась стоять рядом — прямо, спокойно, как человек, который умеет ждать.
— Меня зовут Ирина, — сказала она мягко. — А как ваше имя?
Мужчина медленно опустил глаза. Голос прозвучал хрипло:
— Пахом.
Киностудия «Ленфильм».
Тёмная монтажная комната.
Воздух здесь был густым и неподвижным. Единственным источником света оставался холодный синий экран монитора. На нём беззвучно, почти гипнотически крутился «фильм».
Триллер. Жестокий. Ужасный.
Человек в чёрном костюме и белых тапочках лежал в стеклянном гробу. Полумрак пожирал пространство вокруг. Он бился. Неистово. Руки колотили по прозрачным стенкам, пальцы скользили, оставляя темные следы. Тело изгибалось, выгибалось дугой, вертелось, будто пыталось вывернуть себя наизнанку. Рот широко раскрывался в беззвучном крике. Слёзы текли по вискам, смешиваясь с потом.
За стеклом — сырая земля. Грязь. Слизь. Она плотно прижималась к прозрачным стенкам, медленно, неотвратимо, будто живая. Пыталась раздавить. Поглотить.
Глаза мужчины были расширены до предела. В них уже не было ничего человеческого — только чистый, животный ужас.
Вдруг он вздрогнул всем телом. Судорожно полез во внутренний карман. Выхватил телефон. Прижал к лицу. Губы двигались быстро, отчаянно, почти бессвязно. Синий свет экрана выхватывал испуганные черты: дрожащий подбородок, белки глаз, бледную кожу.
Он орал. Беззвучно. Но казалось — слышно.
Потом внезапно замолчал. Перевернулся на спину. Пальцы забегали по экрану телефона — короткие, судорожные нажатия. Паузы. Снова нажатия. Словно он считал секунды собственной жизни.
Примерно через минуту он снова прижал телефон к уху. Снова закричал. Губы исказились в безмолвной мольбе.
Свет в гробу погас.
На экране осталась только тьма.
Силуэт мужчины медленно поднялся из кресла. Движение было плавным, почти торжественным. Он выдернул флешку из компьютера. Спрятал её в карман брюк — бережно, как реликвию.
Потом погасил монитор.
Комната погрузилась в полную, абсолютную темноту.
Он вышел, тихо закрыв за собой дверь.
Показать полностью