На Античном проспекте в Севастополе все газоны в них.
Красиво.
Особенно после привычного засилья одуванчиков на "материке".
Но уже мешает выездам из дворов, даже из машины с высокой посадкой плохо видно седаны. Надеюсь скоро и до нас косари из центра дойдут.
С 80х помню у Золотовского в "Рыба-одеяло"(детская книга про ЭПРОН) главу про Ладожскую нить.
Там и про саму прокладку, и про содержание. И про голод.
Я стою на водолазном боте и жадно пью скупое ладожское солнце. Вдали, влево от меня, в голубоватой дымке еле виднеется крошечный карандашик Осиновецкого маяка, а вправо проступают зубчатые очертания грозных бастионов старинной Петрокрепости...
По штилевой глади озера я мысленно провожу невидимую черту. По ней когда-то, с одного берега на другой, пролегала здесь трасса подводного нефтепровода, который снабжал блокадный Ленинград горючим. Оно тогда для осажденного города было не менее важно, чем хлеб.
Это смелое техническое задание требовалось выполнить быстро и скрытно, чтобы не обнаружили гитлеровцы.
Протяженность нефтепровода, или нитки, как его называли, колоссальная – через всё Ладожское озеро до самого села Лиднево, на другом берегу. Вели ее от рыбачьего поселка Коккорево, где в полуразрушенных от бомбежек избах разместился отряд подводно-гидротехнических работ ЭПРОНа. Я с двумя водолазами остановился у одинокой старухи, в уцелевшем доме на самой окраине.
Предполагалось проложить нитку с твердой поверхности, со льда, что во много раз облегчало и ускоряло работу. Разработка чертежей, переправа размеченных труб, укладка их в лесу, недалеко от берега; пока прибыли сварщики и саперы – все это заняло немало времени, и только седьмого мая 1942 года наши водолазы приступили к работе.
Неожиданно с утра показалось солнце и начало припекать. Руководство забеспокоилось. Начальник группы, инженер Горохов, энтузиаст зимней прокладки, сказал:
– Местные жители уверяют, что лед толстый, зима была на редкость суровая, продержится еще недели две.
– А если лед уйдет?
– Попыток не убыток.
И пошел намечать ось – путь, где пройдет нитка по дну.
Горохов – очень подвижный человек, прямо ртуть. «Ему бы на марафон, – шутили водолазы, – обгонит братьев Знаменских». Он идет быстро, только вешки нам ставит. А я, Володя Курс и Миша Коркин вслед за ним. Через каждые сто метров во льду лунки пробиваем и опускаем лот. Глубину я в тетрадочку записываю. А солнышко уже так печет, хоть шинели снимай.
Горохов далеко вперед ушел, чуть видно его. Не догнать. У нас ноги цинготные после блокады, толстые, даже голенища разрезали, чтобы в сапоги впихнуть. В Ленинграде три зимних месяца прожили. Я находился во Флотском экипаже на тыловом пайке, а двое пролежали в госпитале. А ведь совсем недавно были здоровяками. Курс – профессиональный борец, Коркин двухпудовкой крестился, и я силой не обделен был.
Смотрим, перед нами образовалась огромная проталина, чистая вода стоит. Удивляемся: как быстро такой твердый лед развернуло. Может быть, потому, что его сильно бомбили в этих местах. Здесь проходила «Дорога жизни», и гитлеровцы постоянно ее обстреливали. Подошли к самой кромке. Не перепрыгнешь и не обойдешь. Что делать?
Повернули назад, в Коккорево. Два «мессершмитта» прямо на нас мчат. Прятаться некуда, беспомощные. В руках только пешни да лопаты. Ребята в бушлатах, а я в шинели. На белом льду сверху хорошо видны. Кричу: «Ложись!». И сам упал на живот, чтобы морские пуговицы не разглядели. Самолеты на бреющем полете пронеслись, нас даже воздухом приподняло. Я в жизни так не пугался, как в этот раз, хоть и сражался в морской пехоте на Ханко. Скрылись они. Подумали, должно быть, что мы коккоревские рыбаки, раз лунки пробиваем.
Шагаем дальше. Лед трещать начал. То один из нас провалится, то другой. Под ноги деревянные обломки попадаются, на проталины их кидаем. Остановились. И к берегу путь отрезан – вода голубеет. Нас заметили, руками машут. А в Коккорево ни пристани, ни шлюпок еще не было. Только доски завезли для нефтепровода. Из них быстро стали настил сколачивать, укрепили на берегу и в нашу сторону наращивают. А лед все дальше отодвигается вместе с нами в озеро.
Ющенко Василий Филиппович, начальник отряда, руководит работой. Худощавый, жилистый, в высоких сапогах бегает по берегу.
Он сам бывший водолаз. Отчаянный! Много судов было поднято под его руководством. Часто в безвыходных положениях он помогал и зарубежным спасателям. В Мурманске перед ним иностранные моряки почтительно раскланивались. Он-то первым и перебежал к нам по мостику. «Где Горохов?» – тревожно спрашивает. «Ушел вперед, – говорим, – кричали ему, не знаем, услышал или нет». Он сразу же разослал людей во все стороны – встречать Горохова: гитлеровцы под боком, в Петрокрепости. А нам велел идти греться в дом, где мы поселились.
У старухи плита огромная. Тут и сапоги резиновые, тут и хлеб дурандовый сушится, и одежда висит.
Горохов только к ночи вернулся, в обход полыньи пошел к Осиновцу, почти до самой Морьи. Ох, и поволновался же Ющенко!
На другой день весь лед пронесло. Начальство чертом смотрит на Горохова, но тот не унывает: «Все равно проложим, на зависть врагу!»
Но работа на воде значительно сложнее. Каждый кусок нитки девять метров длиной и сто миллиметров в диаметре. Сталь гибкая, нитки гнутся. Применили плашкоуты – два металлических понтончика на воде, а сверху деревянный настил. Положим на них нитку, соединим концы и это место свариваем. Щитом прикрываемся, чтобы гитлеровцы не увидели вспышки. На сварной шов муфта надевается. Потом следующий конец крепится. Скоро по два километра стали сращивать, здорово наловчились. Сразу опускали на грунт, закрепляли, чтобы течением не унесло или вода не попала. Самый опытный водолазный инструктор Сезонов, – ох, дотошный был! – каждую муфту прощупает под водой и все камни раскидает на дне, чтобы нитка не переломилась.
Работали день и ночь, очень уставали водолазы. Паек недостаточный для такой тяжелой работы. Привозил продовольствие на тракторе Клепиков, шофер из водолазов. Лихой парень! С ним всегда ездил Юша, наш, кладовщик. Бомбежка, а они тарахтят по лесной дороге, через пни и кочки переваливают. Клепиков кричит:
– Юша, не развешивай уши, а развешивай пайки! Будешь потом копаться!
А Юша отвечает:
– Тебе хорошо драндулет гнать, а тут тарелки скачут, гири летят. Каждые десять граммов дороги. Попробуй растеряй!
И всегда вовремя доставляли продукты. Юша как-то ухитрялся заранее приготовить пайки. Садился на корточки, как турок, и раздавал нам сразу, за душу не тянул. Очень экономный был, каждым граммом хлеба дорожил. Однажды я выпустил «Боевой листок» для водолазов, а Клепиков наклеил его мякишем хлеба на рубку бота. Юша как рассвирепеет! Отодрал мякиш и положил в карман. Пришлось Клепикову гвоздиком прибивать листок.
Получаем мы с Курсом и Коркиным у Юши дополнительный паек. Его давали тем, кто работал под водой. Береговой был почти вдвое меньше. Один из водолазных старшин увидел и говорит: «Ишь ты, на суше сидят, а будто под воду спускаются».
И верно, Ющенко назначил меня экспедитором: следить за отправкой ботов, а еще двоих ослабленных – стоять на сигналах у водолазов. «Подкормитесь, – говорит, – а то под снаряжением упадете. Поправитесь, снова будете в воду ходить».
И сейчас Ющенко набросился на старшину, который нам сделал замечание: «Неужели ты не видишь, что люди чуть живы? Стыдно!» – «Да я так, пошутил!» – оправдывается тот.
Но я уже не мог стерпеть этого и сразу заявил, что буду работать водолазом.
– Ладно, – говорит Ющенко, – а сегодня с вечера пойдешь на водный пост дежурить с Виноградовым.
Ночью у нас выставлялись плавучие посты посреди озера, чтобы следить за концами нитки, которые подвешивались на понтоны. Холодища, зуб на зуб не попадает. Виноградов из фанеры будочку сделал, хоть от ветра укрыться, и дал мне свою телогрейку. А вдалеке другой понтончик. Там боцман Ворошин и водолаз Буслаев.
Погода испортилась. На Ладоге она меняется внезапно. Озеро рассвирепело. Бури тут дай боже! Кто испытал, тот может себе представить, что это такое. Вода хлещет, заливает нас. Площадка на понтоне всего два метра. Вцепились мы намертво в деревянный настил. Оглохли от воя ветра и от гула трубы, которая бьет о днище, как в барабан. Светопреставление! Волны такие, что немыслимо прийти и снять нас отсюда. А катер у нас единственный, что в аренду у рыбаков взяли, да и тот еле живой.
Но на рассвете, видим, подходит катер. На нем самый молодой моторист отряда Вася. Весь в масле, с головы до ног. Рассказывает, что Буслаева и Ворошина успели забрать, а наш понтончик отнесло, не нашли в темноте. И больше никто не решился за нами выходить, расшибет. А Вася рискнул. «Дойду», – говорит. По дороге вражеские истребители его обстреляли. Множество дырок от пуль, и поручни у судна перебиты. Он мог бы вернуться, никто бы не осудил. Но говорит: «Знал, что ждете, замерзаете, и пошел». Шторм бушевал еще три дня и две ночи. Погибли бы мы. Вот он какой оказался, наш моторист Вася!
Когда озеро утихло, глядим, а понтончики наши на грунте лежат разбитые и нитки под водой. Все расшвыряло. По многу часов не выходили водолазы с грунта, разыскивали трубы. Снова все концы сваривали и на стыки муфты накладывали. И вот уже кран держит готовую нитку в воздухе, приготовился спускать на дно. «Самолет!» – кричат. И сбросили трубу в воду, а то фашисты разглядят. Кран быстро прижался к берегу. А я на боту стою, в полном водолазном снаряжении, с разводным ключом, чтобы под водой затянуть болты на креплениях. Неприятельский бомбовоз от Осиновца летит, а два наших ястребка преследуют его. Фашист не успел там сбросить бомбы и разрядился, чуть не долетев до нас. Бот резко покачнуло, я растянулся на палубе, и не подняться.
Водолаз Егоров, прозванный Чапаем за длинные усы и веселый характер, сказал:
– Подыши-ка воздухом, я за тебя схожу.
Но я преодолел слабость, встал и сам спустился. Трудно было, но старался не отстать от других.
Вечером Чапай принес на старухину плиту ладожских окуней, оглушенных вражеской бомбой. В первый раз наварили свежей ухи, целый бак. Желающих оказалось больше, чем рыбы. Каждому досталось по половинке окунька. Зато жидкости от ухи было вволю. «Пейте, – говорил Чапай, – Ладожское озеро не убудет».
В середине июня наши водолазы уже подходили с трубой к другому берегу. К этому времени и мы, трое слабых, окрепли, работали наравне со всеми. Хотя времени было в обрез, Ющенко посылал по очереди водолазов собирать щавель – добавок к пайку.
Однажды ползу я по зеленой траве, разомлевший от аромата летней земли, а в фуражку собираю сочные листья щавеля. И вдруг передо мной собака. Настоящая! Уши торчком, шерсть взъерошенная, на впалых боках репейник налип. А в глазах у нее такое...
В Ленинграде давно уже не было собак. Рассматриваю я эту живую диковину, а она бочком, бочком от меня – и скрылась в лесу. Долго лежал я неподвижно с полными слез глазами. Даже про щавель забыл.
– Ну, посылать тебя не стоило. Мало принес, – говорит Чапай.
Я рассказал ему о встрече. Он задумался. Кстати, Чапай был страстным охотником.
– Даже зверь чует недоброе, – произнес он. – Эх, ты, проклятый фашист! Все испоганил! Ну, недолго здесь ему ходить. Отольется за наши беды!
Наконец последний отрезок нитки проложили мы у Лиднево, на другом берегу. Опробовали. Сначала воду пустили, потом нефть, под давлением двадцать атмосфер. Не держит нитка напора. Где-то повреждение. Разделили водолазов на четыре участка, по всей длине нефтепровода, искать разрыв. Ющенко говорит:
– Найти немедленно! Кто первый обнаружит – премирую!
Только вышли, неприятельские истребители тут как тут. Видят, на озере людей много. И ну строчить из пулеметов! Куда побежишь? На боту лебедка, я и приткнулся к ней. А другой водолаз, громадный был, прямо кувырком нырнул в люк и застрял, заткнул отверстие. Чапай вытаскивает его и шутит:
– Бот-то не на твою фигуру рассчитан!
После налета на палубе валялись крупнокалиберные пули. Обе стенки пробило, сверху и снизу, а у лебедки от чугунной шестерни большой кусок вырвало.
Быстро заделали пробоины и продолжаем поиски. Мелкая зыбь на озере. Заметили нефтяное пятно, остановились. Говорю Егорову:
– Спускайся, Чапай!
– Это же участок старшины Ферапонтова. Еще обидится, что его опередили.
– Какая тут, к лешему, обида! Время не ждет. А то получим премию – медаль в полтонны от гитлеровского бомбардировщика.
Спустился он у пятна и сразу нашел конец нитки.
– Ого, – кричит, – тут разорвало так, что рысь проскочит!
Привязали буек. А на следующий день и другой конец отыскали. Опять соединили и осторожно опустили на грунт. Под водой не раз проверили нитку по всей ее длине. Дно неровное. Местами нить провисала. Водолазы камнями заваливали ямы и балласт накидывали на трубу, чтобы плотнее легла на грунт.
Так впервые в гидротехнике, в трудных военных условиях, под самым носом у врага был проложен нефтепровод. И помчалось в Ленинград драгоценное горючее.
Я стою на водолазном боте, последний раз оглядывая озеро. Оно кажется серебряным. Радость жизни охватывает меня. С благодарностью думаю о друзьях, которые поддерживали меня во время суровых испытаний. А что может быть дороже этого товарищеского чувства локтя?
* * *
Лишь через полтора месяца узнали фашисты о нашем нефтепроводе. Говорят, Гитлер разжаловал в рядовые многих своих офицеров за то, что проморгали такую важную операцию. Старуха, у которой мы жили в Коккорево, удивлялась:
– В деревне никого, только я одна, а они бомбят и бомбят берег. Господи, и чего им еще надо тут?
Мы-то знали, что им надо. Только зря они старались. Ладожская нить полностью выполнила свою боевую задачу.
Кусок этой трубы – нити – по сей день хранится в Музее истории Ленинграда у стенда, названного: «Ладога – Дорога жизни».
Погуляли на днях от Байдарских ворот на гору Челеби(657м).
Я уговаривал жену идти дальше, на Ильяс-Каю, но не в этот раз...
Маршрут интереснее чем на Форосский кант, часть пути надо лезть по скобам держась за трос, для мелких детей уже такое. Но нам, старикашкам 50+(мне, жене ещё 47) - само то.
Ещё не такой режим, а простое приключение на пару-тройку часов.
Виды на Байдарскую долину, Форос и море - отличные, наверху прям свежо, я попёрся в футболке(на уровне 400 м было под +20), и в отдельный момент даже думал пожалеть.
Палки - тема, помогают и при подъёме и при спуске, пить чай, глядя на Форос под ногами в 600х метрах ниже - бесценно.
Старт был от строений справа, но не на гору по центру, а дальше.
Буква О - оптимизм. В одного, не отвлекаясь на красоты вокруг, можно и добежать. Но лучше заложить полтора-два часа на дорогу.
Тропа наверх идёт по склону горы. На отдельных участках в скалу вбиты скобы и натянут стальной трос.
Верхняя часть - обычная для этих мест, безлесая каменистая степь с обрывом в сторону моря. И с великолепными видами вокруг.
Удивительно быстрые переходы в растительности. 50 метров ниже, и растут нормальные деревья и густая трава. Поднялся, и почти голый камень.
Туристы из подручных материалов "рисуют" разное. Кто лабиринты, а кто увековечивает свой город.
Всем добра, весны и возможности путешествовать!
В декабре, в посте об улочках зимнего Севастополя и Крапивине, @if77, попросил показать и Шестую Бастионную улицу. #comment_375694507 Сегодня тепло и солнечно, поэтому в обед я не пошёл к морю, а прогулялся по этой улице.
этот день – я знаю – будет долгим и беззаботным. И половину его я проведу в неторопливом бродяжничестве По тихим улицам Артиллерийской слободки и по Шестой Бастионной.
Шестую Бастионную я несколько раз пройду из конца в конец.
Ничего особенного нет в этой улице. Но для меня она удивительным образом переплелась с улицами детства. То пересекается с ними, то продолжает их, убегая к морским обрывам…
Далеко-далеко от моря…
Когда спрашивают, почему я, человек вполне сухопутный, так привязан к Севастополю, к морякам и кораблям, я говорю:
– Потому что в детстве мне очень не хватало моря.
...Вставка про Тюмень, Герцена, Смоленскую, книжку "Малахов курган" С.Григорьева и первое "знакомство" Славки Крапивина с Севастополем. Потом уже во взрослом возрасте знакомство с Алькой в Севастополе, и...
В кармане лежал билет до Москвы. На завтрашний поезд. Единственное, что я успел на следующий день, это забежать к Вихревым, на улицу Бакинскую, принести Альке свои книги и сфотографировать его в ближнем скверике. С бумажной птичкой в руках и ранцем за плечами (а на ранце фрегат со всеми парусами – Алька специально повернулся так, чтобы его было видно).
Потом пошли мы к лестнице, к спуску, что тянется вдоль стены старинного укрепления и называется Крепостной переулок. Он ведет почти прямо к Алькиной школе. Я хотел проводить Альку, а у рынка сесть на троллейбус, чтобы ехать в гостиницу «Крым»: собирать чемодан.
– А зачем? – удивился Алька. – Вы же пешком быстрее дойдете. Прямо по Шестой Бастионной.
Он помахал рукой и побежал вниз по кремнистой тропинке, вдоль лестницы и полуразрушенной желтой стены с бойницами. И ранец с алым фрегатом прыгал у него на спине. А я вышел на улицу, которая начиналась тут же, рядом.
И открыл для себя Шестую Бастионную.
…Я знаю, что многих удивит моя привязанность к этой улице. Самая обыкновенная улица. В меру зеленая, в меру шумная – часто проскакивают по неширокому асфальту автомобили. Здесь одноэтажные и двухэтажные белые домики, каменные заборы, не очень ухоженные газоны, в которых ребятишки по вечерам жгут иногда безобидные костерки. Не центральная и не окраинная, она как бы служит границей между главными городскими кварталами и Артиллерийской слободкой (это название осталось со времен парусных линейных кораблей и бронзовых карронад). И очень она похожа на другие соседние улицы.
Похожа, и все-таки есть в ней что-то неповторимое. Для меня. Она мне кажется особенно севастопольской. Во всем – начиная от названия и кончая мелочами: кольцом якорной цепи, что ржавеет в пыльной траве у забора; треском деревянной вертушки, которую крутит над калиткой прилетевший с моря ветер; сухими раковинами улиток на шероховатых камнях маленькой оборонительной башни Шестого бастиона…
Но, наверно, дело не только в этих черточках и не в названии. И славных названий, и признаков приморской жизни в городе сколько угодно. Дело в том, что Шестую Бастионную мне показал хороший человек Алька Вихрев. И она всегда приводит меня к друзьям…
Всю улицу можно прошагать за пятнадцать минут. Но мне торопиться некуда. Я бреду по Бастионной, то и дело сворачивая в улочки Артиллерийской слободки. Это старый город с домиками под черепицей. Четыре десятка лет назад огонь и снаряды разгромили и опалили эти кварталы, но люди отстроили свои дома заново – на тех же фундаментах, в том же виде, какими были они в прежние времена. Стены домиков сливаются с белыми заборами, над которыми висят на жердях плети винограда. Здесь много крутых, извилистых спусков, кремнистых тропинок, каменных лесенок-трапов и заросших жесткой травой тупичков. В траве рассыпаны мелкие желтые цветы.
Я очень люблю эти места. Если бы не антенны над оранжевой, похожей на корытца черепицей, могло бы показаться, что ты попал в эпоху Первой обороны…
А еще эти улочки мне напоминают детство. Даже не знаю почему. Они совсем не похожи на деревянные улицы старой Тюмени с ее дощатыми тротуарами и заборами, с мохнатыми, совсем не такими, как на Юге, тополями и пыльной желтой акацией. Но что-то неуловимо сближает их. Может быть, тишина? Или эта россыпь мелких цветов без названия? Или дело в том, что в детстве я мечтал как раз о таких, вот лестницах со стертыми ступенями, о заборах с черными вмурованными ядрами, об узких проходах среди ракушечных стен? Много раз виделось, как босой, веселый, свободный выбегаю из такой каменной прохладной улочки-щели на солнце – и синевой бьет в глаза близкое море!
А я сквозь солнечное тепло и безлюдье белых переулков не спеша выхожу на Катерную, потом опять на Шестую Бастионную. И теперь уже не сворачивая, иду в ее конец – туда, где сходятся улицы Адмирала Владимирского, Бакинская, Крепостной переулок…
На поросшем сурепкой бугре стоит желтый двухэтажный дом. Его угол похож на корабельный нос. В этом доме живет Алька Вихрев, с которым я познакомился пару лет назад. Живет с мамой – учительницей музыки, папой – военным музыкантом и семилетним братом Роськой.
Видимо вот этот.
Вот отсюда и пойдём.
Двухэтажки с зелёными двориками, думаю, не сильно поменялись с описанных времён.
Бакинская короткая, и после Партизанской переходит в Шестую Бастионную.
Башенка сохранилась ещё от 6-го бастиона.
Вот этот дом вряд ли видел крапивинских мальчишек.
А вот тут всё могло остаться ещё с их времён.
После перекрёстка с ул. Частника, Шестая бастионная сужается.
Узкие тротуарчики, обшарпанные стены и заборы из ракушняка.
После улицы генерала Петрова опять расширение. Юкки. И паутина проводов.
На некоторых домах сохранились ещё старые таблички номера, с фонариком подсветки.
После Демидова сейчас стабильная пробка. Здесь организован объезд на время ремонта ул. Адмирала Октябрьского.
Ну и тут уже улица осовременена большей частью, и заканчивается выездом на Площадь Восставших.
Для окончания прогулки чуть спустимся по Демидова, там ещё остались кусочки старого Севастополя, каким его мог видеть Крапивин.
Вдали виден Владимирский собор(Усыпальница адмиралов, а не Херсонесский. Их, такие как мы, понаехи, иногда путают)
Всем тепла, и моря с белыми парусами!
Сейчас уже здорово потеплело, дневная температура в районе +15С, да и ночью +5 - стабильное, дожди все прошли, и можно комфортно гулять по горам.
Лайт-маршрут от Байдарских ворот на Форосский кант. 3 км в одну сторону по склону горы, на высоте 500-700 метров.
Столбик и щит на входе. Столбики потом будут вдоль всей трассы.
Первый километр по лесу, узкая тропа вверх и вниз, иногда надо держаться за стволы деревьев для подъёма и спуска. В сырое время часть маршрута была бы конкретно проблемной.
Это прямой и лёгкий участок, таких немного. Обычно тропа идёт или вверх или вниз, иногда круто.
Дальше - халява, открытое пространство, небольшой подъём и юркие ящерки, разбегающиеся из под ног. Да, и оленьи какашки, в которые лучше не наступать.
Последние пару км идёшь плюс-минус по такому. Высота над уровнем моря 600+м
Наверху вот такое. Фото не передаёт, но вот помните, как во второй халве подходишь к полуразрушенному мосту, и так резко комок змей в животе от ощущения высоты и пустоты внизу.
Вот это оно. Ты просто подходишь к обрыву скалы, а внизу 700 м.
Дальше Форос и море.
Если сидеть, пить чай из термоса, и смотреть на море вдалеке - всё хорошо, ты просто сидишь на берегу и смотришь на море. Но на секунду опустить глаза ниже, и увидеть вдалеке крыши посёлка и машинки на Южнобережном размеров тараканчика... Снова привет стылый комок в животе!
На скале виден Форосский храм. Маленький и почти незаметный.
Место очень красивое, и легкодоступное, явно будем друзей в сезон возить-водить сюда. И здороваться со всеми встречными на тропе. Тут так принято.
Всем хорошего настроения, весны и тепла!
А у нас и сейчас почти всё так.
Вечером в пятницу приезжаем с работы домой, берём кошек и за 230 км на дачу.
Да и дети иногда приезжают без скандалов. Сами, на своих машинах.
Но есть нюансЫ.
Дачка на Тарханкуте. Заёбы с дачной работой бывают, но чаще это просто полив разных персиков, абрикосов, черешни и прочих яблонь. А, ещё лаванда.
Утром стандартно дорога на ближайший пляжик, там маска/ласты, сап и прочее.
Днём можно проехаться по другим пляжам и наведаться в местный центр цивилизации - Черноморское.
Вечером - снова полив и в Оленевку, в кинотеатр Extreme Крым под открытым небом.
Комаров нет, вечером сидишь на крыльце, с вином или портером\стаутом, смотришь на Млечный путь, соседей мало ещё пока, почти всегда тишина.
Караджинская бухта в Оленевке
Пляж в урочище Морском
Хожу в "новом" здании, смотрю на старые наклейки.
Как оно ваще правильно-то?
На каждой наклейке свой вариант.
Не палим, пацы, не палим.
Оки, тут похоже англицизм.
Куриння и индюшья. Да.
А так ещё попадаются подобные вещи иногда. Понятно, что официально украинский один из трёх языков в Крыму и Севастополе, но встречается всё реже.
