С тех пор как я вернулся домой, всё вокруг кажется чужим. Память подводит, мысли путаются, так что я решил завести этот сетевой дневник — может, хоть это поможет собраться с духом.
Пару недель назад я упал на работе и очнулся уже в палате. Стоял на стремянке, по глупости потерял равновесие и глазом моргнуть не успел, как приложился затылком об пол.
По дороге в больницу у меня случился инсульт. Меня продержали почти неделю: брали анализы, наблюдали. Мозг всё-таки немного пострадал, но врачи сказали, что мне сказочно повезло — последствия могли быть куда страшнее. Вряд ли повреждение мозга вообще можно назвать везением, но меня заверили, что со временем всё полностью восстановится.
Я дома уже несколько дней, и всё это время меня не отпускает чувство неправильности происходящего. Предупреждали, конечно, и про туман в голове, и про головные боли — это всё есть. Но тут другое: я постоянно дезориентирован, а боковым зрением то и дело ловлю какое-то движение.
Хотел бы я сказать, что мне есть кому об этом рассказать, но это не так. После школы со старыми приятелями пути разошлись: я не навязывался, они тоже не объявлялись. Иногда думаю — может, мы и общались бы до сих пор, если бы не моя дурацкая гордость. А вернее, вечный страх оказаться навязчивым, понять, что на самом деле мы никогда и не были близки. Но задним умом понимаешь: страх сделать первый шаг всё равно привел ровно к тому же — к полному одиночеству.
Забавно, что мы до сих пор друг у друга в друзьях. Недавно наблюдал через экран, как почти вся компания собралась на чьей-то свадьбе. Видимо, моё приглашение затерялось. Да и сам я не то чтобы рвался заводить новые знакомства — похоже, за эти годы я просто свыкся с изоляцией.
Ни братьев, ни сестер у меня нет. Ни даже двоюродных. Я был единственным ребенком в увядающем семейном древе, а теперь и вовсе остался последним из всей родни. Знаю, звучит мрачно, но такова реальность, и это объясняет, почему я вываливаю всё сюда. А может, просто жалею себя на публику — бедный я, несчастный, и всё в таком духе.
Но сегодня утром произошло кое-что странное. Выйдя из спальни, я заметил красную дверь с латунной круглой ручкой, торчащую прямо из-за дивана. И нет, она не была просто прислонена к стене — она была капитально врезана в коробку, которой там отродясь не было. Я отодвинул диван и взялся за ручку, но дверь оказалась заперта. Я пару раз безуспешно постучал, потом отступил на шаг и осмотрел стену вокруг: никто физически не мог врезать её, пока я спал.
Я решил во что бы то ни стало снять эту проклятую штуку с петель и выяснить, что за ней скрывается. Заодно доказать себе, что я не сошел с ума. Это ведь не было похоже на галлюцинацию. Я провел пальцами по створке, чувствуя все неровности засохшей краски. Ощутил холод латунной ручки и щелчок заклинившего замка. Она была здесь. Настоящая, осязаемая. Нужен был только инструмент.
Сгоняю в магазин за набором отверток и быстро выкручу её из стены. Выходя из квартиры, я заметил у порога небольшую стопку счетов и писем. Надо не забыть разобрать их позже, выглядят важно.
Вернувшись из магазина, я сразу направился к красной двери и обомлел. На журнальном столике лежал новенький набор отверток — точно такой же, какой я только что купил.
На полу перед красной дверью темнела полукруглая царапина, повторяющая траекторию распахнутой створки. Она открывалась, пока меня не было. И, возможно, даже оставила мне инструмент. Звучит как бред сумасшедшего, но другого объяснения у меня не было. Впрочем, сейчас я всё узнаю.
Я принялся за петли, один за другим выкручивая винты из косяка. Напоследок снял ручку и потянул полотно на себя, затаив дыхание и заглядывая внутрь.
Там ничего не было. То есть не пустота, а глухая стена — буквально в сантиметре за дверной коробкой. Она была оклеена обоями, совсем другими, чем во всей квартире, и заметно более ветхими. Витиеватый растительный узор перетекал в замысловатые кольца; бумага пожелтела от времени, но краски еще не совсем выцвели. Рисунок казался смутно знакомым, но я никак не мог вспомнить, где его видел, да и видел ли вообще.
С одной стороны, отлегло — по ту сторону никого. Но с другой — почему тогда дверь открывалась? Я потратил кучу времени, пытаясь нащупать на этой стене хоть какую-то щель. Был уверен, что это фальшстена или потайная панель, но ничего не нашел. Думал даже пробить её насквозь, но побоялся, что разворочу перегородку к соседям.
Завтра отнесу один набор отверток обратно в магазин, раз уж у меня их теперь два. Надеюсь, с дверью покончено, и я наконец снова почувствую себя нормальным человеком.
Сегодня я не нашел свою машину.
Сколько ни пытался, так и не смог вспомнить, где её припарковал, хотя обошел всю стоянку. Потом часами прочесывал соседние улицы — без толку.
Решив, что её угнали, я нашел уличный таксофон и позвонил в полицию. Там мне заявили, что розыск уже идет: заявление об угоне поступило три дня назад. Но этого не могло быть. Я ведь только сегодня обнаружил пропажу!
В полной растерянности я бросился домой, чтобы свериться с календарем, но вместо этого увидел, что красная дверь снова намертво сидит в своем проеме.
Внутри всё закипело от бессилия и накатившей паники. Я снова открутил её, поволок вниз по лестнице и с грохотом швырнул в мусорный бак во дворе. Вернувшись в квартиру, захлопнул дверь и без сил опустился на стул, окончательно раздавленный происходящим.
Взгляд упал на злосчастный набор отверток. Я вытащил из мятого пакета чек: дата покупки стояла почти недельной давности. Но я же купил его вчера! Я точно помню, что вчера. Что, мать твою, со мной творится?
Прошлой ночью я проснулся в два часа от стука.
На автопилоте сполз с кровати, натягивая одежду и гадая, кого принесло в такую рань. Но стоило открыть дверь в коридор, как я застыл на месте.
Прямо напротив спальни снова стояла красная дверь. На этот раз на ней появилась латунная прорезь для почты. Сквозь щель бил яркий свет, заставивший меня зажмуриться от режущей боли в глазах. Из-за двери доносились тихие звуки, и я придвинулся ближе, вслушиваясь. Музыка ветра, щебет птиц, шелест листвы на легком ветру… Но прежде чем мое ухо коснулось дерева, стук повторился.
Точно так же всегда стучал мой дедушка, когда приходил к нам в дом, пока еще был жив.
Тук-тук, тук-ту-тук, тук. Тот самый мотивчик: «Бритье и стрижка…»
И точно так же, как дедушка, он никогда не достукивал концовку, ожидая ответа.
— Дедушка? — шепотом позвал я.
Из-за двери снова раздалось начало дроби:
Тук-тук, тук-ту-тук, тук.
Я неуверенно поднял руку и постучал в ответ:
Я закончил ритм и затаил дыхание. Тишина. Поколебавшись, я взялся за ручку. К моему удивлению, замок щелкнул, и створка легко подалась вперед.
За ней виднелась сетчатая дверь, а сквозь нее заливало солнце. Каким-то немыслимым образом в проеме открывалось крыльцо дома моего детства: ухоженный газон, наш старый высокий дуб и качели из покрышки на толстой веревке.
В лицо пахнуло прохладным утренним воздухом, в уши ударил звон колокольчиков и птичий гомон. Это было невозможно. Я жил на седьмом этаже, за этой стеной находилась соседняя квартира! Ничего из этого не могло существовать.
И все же сквозь сетку я чувствовал настоящее солнечное тепло на коже, свежесть ветра, запах стриженой травы и влажного от росы бетона. Всё было в точности таким, каким я это помнил, — и оттого становилось только страшнее. Улица, соседские дома, аккуратные лужайки, старые машины на подъездных дорожках. Всё было там. Но переступить порог я не решился.
Испугавшись, что сам мир вокруг меня идет швами, я захлопнул дверь. Свет, пробивавшийся сквозь щели, мгновенно погас, едва ручка встала на место. Мне определенно нужна была помощь. Нужно было подтверждение со стороны, что я не брежу. Утром первым делом позвоню в управляющую компанию и вызову мастера, пусть посмотрит на эту чертовщину. А пока надо пройтись, проветрить голову. Выходя, я снова заметил у порога стопку писем и счетов. Надо будет глянуть потом, вроде что-то важное.
Слесарь пришел сегодня днем, но дверь уже исчезла.
Чтобы не выглядеть психом, я соврал, будто по ночам в стене что-то странно стучит и звенит. Пока мужик осматривал коридор, я предложил ему воды. Подошел к холодильнику — дверца оказалась приоткрыта, а изнутри шибануло невыносимой тухлятиной. Вся еда сгнила, внутри было тепло. Я не мог не заметить этого раньше! Продукты не могли испортиться так быстро: даже при сломанном холодильнике на такую плесень и гниль ушла бы минимум неделя.
Счет времени окончательно пошел наперекосяк. Дверь — чем бы она ни была — будто искривляет пространство и время вокруг себя. Я даже не помню, когда в последний раз брился, но щетина на лице едва пробилась. Я вообще старею?
Мысли расползаются, сосредоточиться невозможно. Это происходит наяву? Я попал в какую-то аномалию? А я вообще выписывался из больницы? Сколько я уже торчу дома? Сколько длится мой больничный? Вопросы наваливались один за другим, пока я не сорвался — разрыдался от бессилия, страха и подступающего безумия. Я просто хочу снова мыслить ясно.
Очередная бессонная ночь.
Вчера эта дверь снова разбудила меня. А может, мне приснилось, я уже ни в чем не уверен. Она висела прямо над моей кроватью, на потолке, распахнутая настежь. За ней уходил вертикально вверх знакомый полутемный коридор — дедушкин дом, неестественно вытянувшийся в ночное небо. В глубине дрожало синеватое мерцание телевизора, доносились глухие звуки ситкома. Временами слышался их смех — теплый, до боли родной.
Когда глаза привыкли к темноте, я встал с кровати и пошел за табуреткой. Но когда вернулся, дверь уже кто-то плавно притягивал изнутри. Мягкий щелчок замка — и всё стихло.
Спать я уже не лег. Достал инструмент и снова скрутил дверь с петель. Она с глухим грохотом рухнула на матрас — я даже испугался, что разбужу соседей, но тут же забыл обо всем: вид за проемом изменился.
Теперь там виднелась белая створчатая дверь стенного шкафа-жалюзи. Сквозь деревянные рейки пробивалось утреннее солнце, совершенно не совпадавшее с моим временем суток. За планками я узнал обстановку: на моем потолке находилась моя детская спальня. Вот только комната была повернута на девяносто градусов, будто за порогом действовали свои законы гравитации. На этот раз мне нужно было убедиться наверняка. Я встал на табуретку, дотянулся до ручки шкафа, распахнул его и полез внутрь. Едва ноги оторвались от опоры, гравитация резко дернула меня вбок, и я чуть было не свалился обратно в свою квартиру.
Какое-то время я ползал на четвереньках, пытаясь совладать с вестибулярным аппаратом. Оглянулся на дверцу шкафа: моя кровать внизу теперь казалась приставленной вертикально к стене, а табуретка будто торчала из перегородки. К горлу подкатила тошнота, и я заставил себя отвернуться.
Я действительно был там. Словно всю мою детскую запечатали во временную капсулу. Я стоял прямо посреди собственного воспоминания. Запустил руку в старый ящик с игрушками, сжал в ладони пластмассовую фигурку. Всё настоящее. Абсолютно реальное. Донесся запах готовящегося завтрака — от аромата жареного бекона рот мгновенно наполнился слюной.
Я шагнул к окну, закрытому жалюзи, как вдруг из коридора донеслись тяжелые шаги. По мере их приближения я безошибочно узнал тяжелую поступь отцовских рабочих ботинок. Поняв, что он идет к комнате, я рванул к двери, но ручка не поддалась.
— Привет? — неуверенно позвал я.
Шаги замерли прямо у порога. Под дверью залегла тень от двух ботинок, но ответа не последовало.
— Пожалуйста, есть там кто-нибудь? Я не понимаю, где я.
— Кто там? — предпринял я последнюю попытку.
И из-за двери раздался голос отца:
— Мать просила напомнить перед уходом, что ты наказан, но я просто скажу: вынеси мусор до моего возвращения. Наверное, это моя вина, что ты вырос непослушным раздолбаем. Мой страх стать похожим на собственного отца отравил всё воспитание. Я просто не доверял себе. Если я способен причинить боль тем, кого люблю больше всего на свете — пусть даже в наказание, — то кто я после этого?
Внутри всё похолодело. Отец никогда не говорил таких слов. Но в них звучало то, что всегда подтачивало образ идеального родителя в моих глазах, — вещи, которых я всегда втайне боялся.
— Вместо этого я просто закрывал глаза на всё, что меня злило. Боялся сорваться. А твоей матери, бедной твоей матери, пришлось стать плохим полицейским — и судьей, и палачом в одном лице. Ты возненавидел её, а она в ответ возненавидела меня. Ведь во всем, как всегда, был виноват только я.
— П-папа? — мой голос сорвался.
— Перед уходом мы с ней поцелуемся — с той же унылой обязательностью, с какой рейсовый автобус выходит на маршрут. На парковке я сниму обручальное кольцо, войду в офис и начну клеиться к секретарше, с которой по пьяни целовался на прошлом новогоднем корпоративе. До сих пор помню, как её неуклюжие пальцы шарили по моей ширинке, пока мы целовались… и как я отпрянул, наткнувшись взглядом на твою фотографию на столе. Ты смотрел на меня так осуждающе. Теперь, когда она заходит ко мне, я рефлекторно кладу рамку лицом вниз. Какое же я чудовище, а? — закончил он совершенно бесстрастным тоном.
Оглушенный его признанием, не понимая, правда это или бред, я отступил от двери. Не отрывая глаз, я смотрел на тень на полу, оцепенев от ужаса.
Внезапный яростный удар в дверь вывел меня из ступора. Дверь затряслась, заходила ходуном, и я бросился обратно к шкафу. Удары становились всё сильнее, полотно буквально выбивало из петель с каждым толчком. Коробка затрещала как раз в тот момент, когда я перемахнул через порог назад в свою квартиру. Но при падении вес и инерция снова резко переломились — меня закрутило в воздухе.
Долю секунды я падал в слепом ужасе, а затем со всего маху врезался затылком в деревянную раму кровати, и всё погасло.
Очнулся я с коркой запекшейся крови на виске: о край кровати рассекло кожу. Голова раскалывалась, мысли плавали в тумане боли. Я с трудом поднялся и осмотрелся. Красной двери на потолке не было, но табуретка и разбросанные отвертки лежали на месте. По крайней мере, это мне не привиделось.
Или я просто убедил себя в этом? Не знаю. Разумного объяснения не существует. Мне нужно вытащить оттуда хоть что-то, какую-нибудь вещь, доказывающую, что эти места реальны. Вещественное, осязаемое доказательство. Нужно просто подготовиться.
Я оделся, вышел на улицу и пошел закупаться. Консервы, фонарик, моток веревки, нож, аптечка. Всё, что приходило в голову, я складывал в тележку. Но на кассе одну карту отклонили. Вторую тоже. С кредитки платеж тоже не прошел. Ситуация была безвыходной, а вы удивитесь, сколько всего можно незаметно запихать в рюкзак, если припрет. Я обещаю, что верну за всё деньги, когда этот кошмар закончится. Если это вообще имеет значение.
Пока я долго шел пешком обратно, было время подумать. Я рассудил так: раз красная дверь не появляется при чужих людях, может, стоит снять квартиру на двоих? Или просто переехать куда-нибудь, если удастся разобраться с банком. Я даже подумал — а вдруг получится продавать вещи, вынесенные из-за двери, если их можно перетащить в этот мир? Бред, конечно, но я просто не знал, за что хвататься.
Я не понимал, почему она появилась и почему показывает мне куски из прошлого. Но меня не покидало чувство смертельной опасности — или, возможно, я был в опасности уже очень давно, просто понял это только сейчас. Я постоянно просыпаюсь по ночам от страха оказаться с ней лицом к лицу, от ужаса, что из нее что-то выползет. Наяву она стала приходить только после травмы головы, но я смутно помню, что похожая дверь являлась мне во снах и раньше. Никакой конкретики, лишь легкое чувство дежавю. Куда бы я ни обращался за ответами — везде пустота.
С этими мыслями я поднялся на свой этаж и снова увидел её. Красная дверь стояла ровно на месте входной двери в мою квартиру, поблескивая латунной фурнитурой в свете потолочной лампы.
Красная дверь оставалась моим единственным путем.
Идти было некуда. Я прямо в подъезде распаковал снаряжение, бросив картон и пленку на пол. Дверь оказалась незаперта. За ней находилась совмещенная ванная из дома моего детства. Белый кафель освещал ровный квадрат лунного света из единственного верхнего окошка, выхватывая край коврика.
Я перелез внутрь через то место, где должна была стоять душевая перегородка. Резиновая подошва с визгом скрипнула по чистой плитке. Я замер, прислушиваясь, и только убедившись, что в доме тихо, подошел к двери ванной. Замок мягко щелкнул.
Сердце колотилось как бешеное, когда я вышел в коридор, волоча за собой полосу лунного света. План дома намертво въелся в память, и я бесшумно двинулся к гостиной. Завернув за угол, я остолбенел: в кресле в углу сидел неподвижный темный силуэт. Меня охватил липкий ужас, когда я вспомнил, что фонарик лежит глубоко в рюкзаке. Я медленно потянул лямку с плеча.
И замер, когда тишину разрезал голос. Голос матери.
— Я знаю, что это ты, не притворяйся. Опять сбегал, да? И теперь я снова должна быть монстром только потому, что переживаю за твою жизнь. Отец, конечно, скажет, что я слишком строга к тебе, что все мальчишки сбегают по ночам, это же нормально… Чушь собачья. Ты никогда меня не уважал и нарушаешь запреты снова и снова. Сколько поблажек тебе ни давай, ты всегда найдешь, какую черту переступить. Знаешь, ведь я никогда не хотела детей. Это твой отец… О да, твой отец. Он ведь всегда получает то, что хочет, правда? А мне досталось раздуваться от его ребенка, потерять контроль над собственным телом и разумом. Мое тело изуродовано навсегда — и ради чего? Ради тебя?
Я помнил эту ночь. Я тогда тайком убежал к девчонке, которая мне нравилась, а мать подловила меня, когда я пытался прокрасться в постель. Она действительно устроила мне разнос, но никогда… никогда она не говорила таких вещей. Ни мне, ни кому-либо еще. А этот темный силуэт сидел неестественно прямо, не двигаясь, и чеканил слова ровным, безжизненным голосом.
— Мы ведь расстались тогда. Ровно до тех пор, пока я не узнала, что беременна, и… черт меня дернул ему сказать. Это была моя главная ошибка, потому что назад дороги уже не было. Он не позволил мне избавиться от его ребенка. Умолял сохранить семью. Угрожал, что всё расскажет моим родителям, если я решусь на аборт. Избавиться от тебя. И всё, кем я была, мои мечты, цели, карьера — всё пошло прахом, всё изменилось, потому что так захотел твой отец. Потому что он лишил меня выбора. И никакие годы счастливого брака, никакой спеленутый младенец на руках не могли смыть это предательство. А у него какие шрамы остались? Жена, превратившаяся в соседку по комнате? В вечно пьяную соседку на антидепрессантах? Как же ему всё легко далось. Надеюсь только, он не обрюхатит ту соплюшку из своего офиса.
От яда в её голосе меня буквально затошнило. Задыхаясь, я судорожно нащупал фонарик — оставаться в этой темноте было выше моих сил. Щелкнул выключатель. Темная фигура исчезла, оставив после себя пустое кресло. Луч начал мигать, и в коротких провалах тьмы мне чудилось, что она снова там — медленно поднимается на ноги.
Лишь силуэт, глубокая черная тень, пустота в форме моей матери. Фонарь окончательно сдох, и она возникла прямо передо мной. Застывшая, натянутая как струна, руки по швам, челюсть неподвижна, несмотря на льющуюся речь:
— И чем ты мне отплатил? Предал меня? Ты вышел из меня, из моего тела — и говоришь, что ненавидишь меня? Смотришь на меня его глазами? После всего, что я отдала — мое тело, моя жизнь, — тебе всё мало. Что ж, может, я и правда тебя презираю. Может, я просто боялась признаться себе, что ты — живое воплощение моей сломанной жизни, и я терпеть тебя не могу. Видеть тебя не могу.
Горячие слезы хлынули из глаз.
— Мама, пожалуйста, прости… Если это правда, прости меня.
Навалилась давящая тишина. Я всхлипывал, глотая слезы, и какое-то время мы просто стояли друг напротив друга в темноте.
Затем её голос неожиданно смягчился, и она прошептала:
Фонарик снова вспыхнул. В комнате никого не было.
Я огляделся, вспоминая о своей цели, сдернул с кресла лоскутное одеяло и затолкал в рюкзак. Оно пахло её духами. Её слова набатом стучали в висках, переплетаясь с признаниями отца. Неужели всё действительно было так? Неужели они носили эту гниль в себе до самой могилы? Чем больше я об этом думал, тем сильнее накатывала паника. Но надо было уходить.
Все остальные двери в доме оказались заперты наглухо. Ломать их после пережитого не было никаких сил, и я бросился к выходу. Створка в ванной была закрыта, хотя я оставлял её настежь. Я дернул ручку — заперто.
Меня захлестнул дикий, животный ужас от мысли, что я останусь заперт в этом месте. Дрожащими руками я достал отвертку и принялся ковырять петли, сидя на полу ванной, постоянно оглядываясь через плечо и вздрагивая от каждого шороха. Наконец я сорвал полотно — и у меня перехватило дыхание.
Прямо за ним стояла вторая дверь, буквально в десяти сантиметрах.
Уже в полной истерике я снова упал на колени, лихорадочно выкручивая винты. В гостиной вдруг начали бить настенные часы — мерно, нескончаемо. Я содрал вторую дверь — за ней оказалась третья.
Задыхаясь от паники и бешенства, я с грохотом отшвырнул снятые двери в коридор, чтобы освободить место, и принялся за третью. Внезапно звон часов оборвался оглушительным треском. Что-то с силой разбилось в глубине дома, эхо покатилось по комнатам.
Я заработал отверткой с удвоенной силой, пока дом сотрясали новые звуки крушения, а по коридору с дребезгом разлетались осколки. Третья дверь наконец поддалась. Я повернулся, чтобы оттолкнуть её, и в этот момент из коридора донеслись тяжелые шаги.
Они замерли у самого порога ванной. Я услышал, как брошенное на пол деревянное полотно со стоном прогибается под чьим-то весом.
— Сынок, — зазвучали в унисон голоса отца и матери. — Не уходи.
Я попытался выдавить хоть звук, но страх сдавил горло.
— Мы любим тебя, — слились два голоса.
— Вы не они, — с трудом вытолкнул я.
Дерево скрипнуло, словно нечто перенесло вес тела. Повисла тяжелая пауза.
— Останься, — прошипело оно.
Я оглянулся: за выломанной дверью виднелась моя прихожая, путь был свободен. На секунду мелькнула мысль — попытается ли эта тварь меня удержать? И смогу ли я вообще сопротивляться?
Не говоря ни слова, я рванул вперед. За спиной с оглушительным треском раскололось массивное дерево, и град щепок с силой ударил в кафель. Вывалившись в свою квартиру, я перекатился через диван и резко обернулся к проему. Из темноты донесся свист — знакомая до боли мелодия, которую невозможно перепутать ни с чем. Отец всегда насвистывал её мне в детстве, успокаивал, когда я был совсем маленьким. Его собственная, слегка фальшивая версия мотива лилась из темноты, словно вырванная прямо из моей памяти.
И на моих глазах из мрака медленно протянулась темная рука и изнутри закрыла входную дверь моей квартиры, вернув её в нормальное состояние. Я тупо уставился на замок, не понимая, осталась ли за ней лестничная площадка или я вообще никогда не выбирался из-за красной двери. Может, я сейчас нахожусь в идеальной копии собственного дома — как это вообще проверить?
Вряд ли я сегодня усну. Я больше так не могу. Не знаю, что это за тварь, но она знает обо мне всё. Если что-то произойдет, я постараюсь написать, а пока мне просто нужно поспать. У двери лежит стопка счетов и писем. Надо будет разобрать потом, выглядят важно.
Видимо, я всё-таки отключился.
Проснулся на диване: в одной руке зажат включенный фонарик, в другой — нож. Первое, что я понял — я так и не снял ботинки. Второе — в квартире стояла невыносимая духовка.
Оказалось, что духовка на кухне включена на полную мощность, на двести тридцать градусов, и сколько она так жарила — неизвестно. Чудо, что не начался пожар. Я кое-как принял холодный душ, открыл окна настежь и стал думать, что делать дальше. Выйти наружу я уже пытался, и раз я не заперт намертво, это уже плюс.
Телевизор работает без остановки, чтобы заглушить тишину — белый шум хоть как-то отвлекает. Ровно до тех пор, пока в дверь не стучится реальность. Пришел сантехник из управляющей компании, спросил, не течет ли у меня что-нибудь. Я сказал, что всё сухо, но он настоял на осмотре. Я оглянулся на свою квартиру: мебель сдвинута в какие-то баррикады, вещи разбросаны, на столе разложено самодельное оружие — типичное логово шизофреника.
Он старательно делал вид, что не замечает этого погрома, пока мы шли к ванной, к которой я сам боялся приближаться уже несколько дней. Но стоило подойти ближе, как я с ужасом услышал шум льющейся воды. Я точно не оставлял душ включенным.
Мы даже не успели взяться за ручку: ботинки мастера с чавканьем ступили на насквозь промокший ковер в коридоре, и он рванул дверь на себя. Вода хлестала вовсю, а в сливе, сбившись в мокрый ком, лежала одежда, в которой я вчера ходил за красную дверь. Или мне казалось, что вчера… но я же готов был поклясться, что все эти дни боялся даже подойти к ванной!
Пока сантехник в панике пытался перекрыть воду, меня накрыло непреодолимое желание бежать. Словно нашкодивший ребенок, которого поймали с поличным, я схватил рюкзак и выскочил из квартиры. Голова шла кругом. Я не понимал, как всё это могло произойти. Я не помнил, как включал душ или духовку. Я даже не помнил, когда в последний раз ел.
Но у лифта меня встретила всё та же красная дверь. Я метнулся к пожарной лестнице — там была только красная дверь. Все выходы, все комнаты, всё вокруг превратилось в красные двери. Рано или поздно войти придется. Рассудив, что лестница надежнее, я взялся за ручку.
Она повернулась. Я потянул дверь на себя и заглянул внутрь.
Это был дедушкин гараж, внутри стояла его старая машина. Одинокая тусклая лампочка под потолком освещала заваленное хламом пространство. Коробки, старые памятные вещи отбрасывали на стены причудливые тени, игравшие с моим воображением.
Я медленно огляделся — в тусклом свете всё казалось пугающе настоящим. В воздухе стоял густой запах сигарного дыма и машинного масла, а снаружи, за воротами, глухо хлопали петарды. Я подошел к воротам: высокие запыленные стекла то и дело озарялись вспышками фейерверков.
Дым, барбекю, солнцезащитный крем. Запах Четвертого июля у бабушки с дедушкой. Из-за ворот доносились радостные пьяные голоса — вся семья, должно быть, высыпала на тротуар смотреть салют. С визгом взмывали в небо ракетницы, рассыпаясь фонтанами цветных искр. Свет плясал по пыльным стеклам, но лампочка над головой мешала разглядеть улицу.
Поддавшись ностальгии, я потянул за шнурок выключателя, погрузив гараж во тьму. И наконец-то увидел салют во всей красе. Заряды распускались в ночном небе ослепительными шапками, мелькали бенгальские огни, визжали дети. Я не видел всей картины целиком, но память услужливо дорисовывала детали, и мне стало неожиданно тепло и спокойно.
Из угла гаража донесся глуховатый голос:
— Помню, как ты боялся этих хлопушек. Думал, пальцы напрочь оторвет. Пока я не раздавил одну прямо между пальцев. Ты тогда так на меня посмотрел… будто я супергерой какой-то.
Голос дедушки доносился из темноты, и только тлеющий оранжевый огонек сигары выдавал его присутствие среди штабелей коробок.
— Отец вечно тебя от меня ограждал. Думал, наверное, что я тебя пороть буду за каждую провинность. Но того зверя я усмирил задолго до твоего рождения. Иногда я смотрел на твою улыбку и жрал себя поедом: почему я не видел того же самого в собственном сыне? Почему видел в нем заготовку, которую надо ломать и ковать, а не ребенка, которого надо любить? Сам не знаю. Ты мелкий был, не помнишь, но однажды я по пьяни слишком сильно тебя дернул. Схватил за руку и вывихнул плечо. И когда ты заплакал, когда я увидел твое лицо… меня словно обухом по голове ударило.
Клубы сигарного дыма поплыли по гаражу. Он помолчал и продолжил:
— Я никогда не ненавидел сына. Хотел, чтобы он вырос сильным, но сам-то я был слабаком. Я тащил за собой тьму из собственной юности и боюсь, что просто передал ее ему. Только со мной мой старик обращался еще жестче, а я творил вещи куда страшнее. Я сломал жизнь одной хорошей девушке. Очень, очень грязно поступил с ней. И мне это сошло с рук. Я прожил нормальную жизнь, пока чужие жизни шли под откос. Мне хочется верить, что я отстрадал свое и расплатился, но… думаю, мне прямая дорога в ад.
— Так это место… это он и есть? — с трудом выдавил я.
— А поехали за мороженым, малой? Я даже дам тебе порулить.
— Можно я еще немного побуду здесь? — спросил я, не зная, ответит ли он вообще.
— Конечно, дружище. Смотри салют.
Слова растаяли вместе с дымом, огонек сигары погас.
Я долго сидел в темноте, глядя на фейерверки сквозь стекло и слушая голоса счастливой семьи. В какой-то момент щелкнула дверца машины. Не сопротивляясь, я забрался внутрь, готовый к тому, что сейчас умру.
Я уснул на заднем сиденье и проснулся от мерного покачивания машины. Приоткрыл глаза, оглядывая салон. Теперь это был старый внедорожник родителей, а я лежал сзади. За окнами было темно, только цепочки уличных фонарей убегали вдаль вдоль пустой дороги.
Спереди неподвижными манекенами сидели отец и мать, их силуэты тонули в полумраке. Я долго смотрел на них, пока мерный гул мотора снова не начал убаюкивать меня. Они заговорили, их голоса тихо переплетались:
— М-да, ну и кусок торта ему отвалили… в каком ресторане шестилетке дают такие порции?
— Ты сам разрешил ему доесть.
— Ну, у него же день рождения.
— Твоя правда. Главное, что ему понравилось.
Машина мягко затормозила. Я притворился спящим, расслабив тело. Почувствовал, как крепкие отцовские руки подхватывают меня, и не посмел открыть глаза, чтобы не разрушить морок. Меня занесли в дом, уложили в кровать и укрыли одеялом. Волна умиротворения накрыла меня с головой, когда кто-то склонился к самому уху и тихо прошептал:
— В следующий раз дороги назад уже не будет.
Я проснулся на чужой койке и почувствовал холодный металл на левом запястье. Поморгал, привыкая к режущему свету, и понял, что лежу в маленькой больничной палате. В голове шумело, мысли ворочались с трудом. Я попытался приподняться, но спину прострелило острой болью.
Через какое-то время кто-то заглянул в палату и, увидев, что я не сплю, вошел внутрь. Но я едва улавливал суть разговора, лишь невнятно мычал что-то в ответ на чужие слова.
Женщина прикрыла жалюзи, и стало немного легче. Она говорила о плане лечения, о моей страховке, спрашивала про родственников. Спросила, есть ли кто-то, кому больница может позвонить и сообщить о моем состоянии, но я никого не смог вспомнить. Мне хотелось увидеть дедушку, и я попросил позвать его. Она ответила, что посмотрит, что можно сделать, и я понадеялся, что этого хватит.
Но он так и не пришел. И никто не пришел. А потом я вспомнил: он ведь умер. Умер уже очень давно.
Я огляделся и с ужасом понял: худшие опасения подтвердились. Я действительно сошел с ума и теперь лежал прикованным к больничной койке, как буйный псих. Нужно было бежать. Я понял, что готов на всё, лишь бы не оставаться здесь, лишь бы не признавать то, что со мной произошло. Я готов шагнуть в красную дверь, даже если оттуда нет возврата.
И словно в ответ на безмолвную мольбу, прямо за ширмой палаты проступили очертания красной двери. Медленно, осторожно я поднялся. Браслет наручника на моем запястье с сухим щелчком раскрылся сам собой. Я сделал шаг к двери, и она распахнулась настежь, заливая палату симфонией теплого, ослепительного света.
Если всё это реально и я действительно могу войти… я напишу вам уже с той стороны. А если нет — что ж, тогда прощайте.
Сегодня был отличный день.
Мама разбудила меня пораньше и накормила завтраком перед тем, как уйти в свой книжный клуб. Все утро я уплетал сладкие хлопья и смотрел мультики, пока живот не заболел от сахара. По телевизору шел марафон моих любимых шоу, так что я умял почти целую коробку.
Около полудня я взял игрушки, пошел на задний двор и играл в тенечке. Из шланга развел грязь для битвы солдатиков, правда, потом, кажется, не всех нашел. Вернулась мама, помогла мне отмыться и приготовила обед. Я съел сэндвич с чипсами, а за то, что всё доел, мне дали фруктовый лед на палочке.
Когда мама принесла эскимо, я сказал ей, что она самая лучшая мама на свете, а она только рассмеялась, будто могло быть иначе. Сказала, что очень меня любит, и я ей верю — ведь у меня никогда не было повода сомневаться.
Когда папа вернется с работы, мы будем играть на приставке. Я уже подключил джойстики, и хотя мама ворчала, что провода мешают ходить по гостиной, она все равно разрешила их оставить. Когда хлопнула входная дверь, я чуть не запрыгал от радости. Папа сразу сел играть со мной до самого ужина.
Я улыбаюсь ему со своего маленького стульчика, а он улыбается мне сверху вниз. И пусть мы оба играем так себе, я радуюсь каждому проигрышу. Пока папа вышел в туалет, я успел стащить конфету, оставшуюся с Хэллоуина, хоть мама и предупредила, что через час мы будем есть бургеры.
Жду не дождусь продолжения игры. А мама сказала, что если я съем весь ужин, меня ждет особенный десерт. Надеюсь только, что конфета не перебила мне аппетит.
Сегодня было очень здорово, и я с нетерпением жду завтрашнего дня. Я очень люблю маму и папу. И так счастлив, что они тоже любят меня.
