Антону Буряку никогда не нравилось, что его зовут по фамилии, а не имени. Ну что это такое в самом-то деле, Буряк! Мама Антона, маленькая ладная женщина часто попрекала его за нелюбовь к их фамилии, ведь все они были Буряками и отец, и дед и даже дядя Толя! Дядя в семье Антона был самым почитаемым из рода Буряков, горняк с самой юности, начавший с того, что помогал отцу таскать тележки с рудой, стал в итоге третьим человеком после директора и главного бухгалтера на всем руднике. Дядя Толя Буряк заведовал всем производством, купил сам себе квартиру, а брату - отцу Антона даже подарил машину, что было невероятной роскошью.
- Мам, ты чего опять в ночь? – протянул Антон, дожёвывая только испечённую сдобную булочку. На складках его голого живота образовалось уже целый ковёр из крошек. – Я не хочу один сидеть, и радио ты не наладила! А обещала.
- Наложу, Антошенька, налажу, - ответила мать, застёгивая узкую синюю юбку. Она бегала по квартире, спешно собираясь, время шло к восьми, а в девять ей нужно было уже сидеть за диспетчерским пультом. – Потерпи чуток, мой сладкий. Очень просили сегодня замениться!
- Ты уже целый год обещаешь, - прогудел мальчик. – Не уходи на работу, побудь со мной! Мне страшно!
- Как же я не пойду? Сейчас самое страшное время, но скоро наступит лето, - мама заботливо смахнула крошки с тела сына и подлила тёплой воды в большой стакан, - и мы сможем заходить в лес. Будем собирать ягоды, смотреть на бабочек…
- Надо быть сильным, - мать нахмурилась и картинно погрозила пальчиком, - и терпеливым мальчиком. У нас сейчас такой тяжёлый период, столько людей пропало! Вот из параллельного класса у мальчика бабушка пропала, и девочку из вашего класса тоже найти не могут. Как я не пойду? А хочешь, я попрошу бабу Клаву посидеть с тобой?
- Нет! – практически взвизгнул мальчик, и, взметнув рукой, опрокинул кружку. – Не нужна эта бабка, мне нужно, чтобы ты была здесь, и мы сидели и слушали радио…
Не успел он договорить, как мать присела на корточки и крепко обняла его, прижимаясь всем телом. Несколько неловких толчков и Антон успокоился. Ему нравилось слышать спокойное дыхание матери, её сердцебиение и пульсацию крови в тонкой жилке на шее.
- Может быть, все-таки позвать бабу Клаву? Или хочешь, попросимся к ней? У неё старый пёс и радио работает. Придут другие бабушки, будете играть в лото, карты, варенье принесут. Пойдёшь?
- Пойду, - немного подумав ответил мальчик. – Только пусть ставит радио.
В квартире бабы Клавы всегда пахло одинаково: лекарства, пуховая шаль, пыль, бульон на косточке и что-то сладкое. Вначале запах был не приятен, но чем дольше ты принюхивался, тем вкуснее казался воздух в маленькой двухкомнатной квартирке. В отличие от квартиры Антона, где вещей было не много, каждая имела своё место, а все поверхности блестели, у бабы Клавы были настоящие залежи старых вещей, они валялись по всему дому, и даже под ногами, везде было пыльно, а полы, кажется, никогда и не мылись. На широких подоконниках теснились рядки цветов, которым приходилось не сладко по весне, рассада забирала самые солнечные места.
Антон привычно скинул обувь в коридоре, и бросил её куда-то в сторону. Не здороваясь, он смело прошёл на кухню и включил радио.
Динамики зашипели, затрещали, и наконец-то, после того, как баба Клава мягко отстранив Антона сама начала искать станцию, зазвучала музыка. Женский грудной голос скорбно вещал о трудностях разлуки. Потом началась песня о бравых работягах, потом вновь о любви, но в этот раз о взаимной и счастливой, а потом опять о любви, но теперь уже к какому-то чужому мужчине.
- Баб Клав, а кого чужого мужчину она хочет? Иностранца что ли?
Баба Клава улыбнулась и узловатыми, негнущимися пальцами потрепала Антона по волосам.
- Нет, это значит, у него другая семья есть. Женат он, значит, на другой женщине. А эта, которая поёт, любит его, но семью чужую рушить не хочет.
- Нельзя, но жизнь она разная бывает. Я вот сама первого мужа из его семьи увела. Только дело это дурное, на чужом несчастье своего счастья-то не построишь, много раз уж пожалела я об этом. Хлебнула с ним горя-то. Ой, хлебнула…
Баба Клава ещё долго что-то рассказывала о своей нелёгкой жизни, но Антон уже не слушал. Ему не нравился такой смысл песни, в его воображении все выстроилось довольно ладно, эта горластая женщина, полюбила иностранца, шпиона, и пытается переманить его на правую, нашу сторону, и конечно у неё все получится, иначе и быть не может!
Удовлетворившись наличием работающего радио, Антон пошел в большую комнату, где на диване лежал старый пёс. Его невероятно длинные уши лежали по бокам, словно две смятые тряпки. У пса откуда-то было человеческое имя - Петя, но сама баба Клава и все соседи звали его Бобик, но собака с завидным упорством отказывалась отзываться на это имя. Раз в день Петя-Бобик и баба Клава собирались, и медленно выходили из подъезда, с трудом преодолевая четыре лестничных пролёта. Они делали круг за домом, останавливались возле кустиков сирени, и вновь заходили внутрь.
- Не тронь пса, шалопай! – прикрикнула баба Клава на Антона, который самозабвенно поднимал то одно, то другое ухо Пети и пытался заглянуть в подслеповатые глаза. Петя реагировал на раздражителя необычным спокойствием, лишь изредка кряхтя и пыхтя. – Он старый! Он тебя старше, имей, значит, уважение к старшим. Мамка, не научила что ли?
Пете, как утверждала баба Клава, было уже тридцать лет. Она говорила об этом всегда и везде, неизменно переводя все разговоры на необыкновенный возраст собаки.
- А ему не может быть тридцать! – сказал Антон все ещё не оставляя попыток поймать собачий умный взгляд. – Так долго они не живут! Я в книжке читал.
- Хех, - баба Клава погрозила пальчиком то ли собаке, толи Антону, - мой Бобик уже к сорока ползёт понемногу.
- Так не бывает, - протянул Антон.
- Всякое бывает, - баба Клава пошаркала к большой стенке и, раздвинув стекла, вытащила хрустальную сахарницу заполненную рафинадом. – Петя он же умный, он, как человек. Он лучше человека!
- Чего это лучше? Он же животное, - Антон оставил пса в покое и принялся рассматривать черно-белые фотографии на комоде: вот молодая женщина держит в руках свёрток, не понятно, какого он цвета, слишком тёмный для белого, слишком светлый для цветного. Вот эта же женщина с кем-то на портретной съёмке, а кто её сосед по фото не понятно, лицо было заштриховано чёрной ручкой. Вот та же молодая женщина, уже с мужчиной средних лет, стоят где-то в лесу, а между ними девочка лет пяти с большим шаром на верёвочке. А вот уже более современная фотография, уже похожая на себя нынешнюю, баба Клава держит на руках мальчишку, а рядом на слишком маленьком стульчике сидит молодая женщина. А вот уже двое мальчишек, один лопоухий, курносый, а второй совсем маленький, даже взгляда сфокусировать не может. Антон осторожно вынул фотографию из-за стекла и перевернул её: «Андрюшенька и Макарчик: 5 лет и год». Антон усмехнулся, какая же глупая баба Клава одно число записала цифрами, а другое буквами, смешная. Бережно вставив фотографию обратно, он развалился на жёстком продавленном диване.
- Животное, не животное, а лучше многих людей будет, - усмехнулась баба Клава, разливая чёрный чай по маленьким чашечкам. – Он верный, он добрый, он ждать умеет. Никто из моих ждать так не умел. Ни дочка, ни мужья, а он всегда со мной. Иногда скулит, конечно, тянет, чувствует, но не уходит – ждёт. Любит, значится.
Антон не слушал бабу Клаву, он был поглощён старым номером «Мурзилки». Это было маленькое наследие от внуков бабы Клавы, которые жили в большом далёком городе. В последний свой приезд они оставили журнальчик, и Антон читал его не раз, но всегда находил что-то новое.
- Будешь папкин портрет держать или опять мамке дашь? – спросила баба Клава. – Джем или варенье?
- Джем, - Антон с разбегу уселся на стул, тот горестно взвизгнул. - Не буду держать, пусть мама держит, у меня руки устанут опять.
- О-хо-хо, плохая ты подмога-то мамке Антошка, - покачала головой старушка, приподнимая крышку на большой кастрюле, на мгновение на кухне запахло мясом. – Твоя мамка золотой человек. Все потеряла, а вот ходит то по земле и не жалуется. И папка у тебя был такой же. Приедет на своей машине… у него-то была своя машина, помнишь?
- Так вот приедет встречать меня с поезда на машине… всегда приезжал за мной… я телеграмму даю, так, мол и так еду с дочери, с городу встретишь? а он всегда встречал. Такой был хороший, смеялся, что, говорит, бабусенька, как в большом городе дела-то делаются? На месте ли столица наша? А я говорю на месте, на месте. Сигарет ему привозила. А все вот так то в один день то и кончилось, вот такая вот жизнь-то Антошка, вот такая она. Когда вы все уйдёте, и я уйду. А пока молодым помогать-то надо. У дочки моей-то двое было, тоже мальчишки. Сейчас уж наверно большие…
Старческая речь со всеми этими причмокивания, оханьями и покряхиваниями убаюкивали, и успокаивала Антона. Он подпёр одну щеку рукой, а в другой держал ложку, которой размазывал ярко-оранжевый джем по хлебу.
- А что они не приезжают? «Мурзилок» новых не привозят.
- Они уже не с нами, - покачала головой старушка, - больше уж никогда не приедут.
Антону стало жалко бабу Клаву, как это бабушка и без внуков? Наверное, поэтому она так любит с ним сидеть. Он клевал носом, нехотя жевал приторный бутерброд и уже почти заснул, когда в дверь постучали. Стук был суровый, не терпящий отлагательств, настырный, и от того страшный. Антон вздрогнул.
Так же стучали в тот день. Это было совсем недавно, но ему все упорно казалось, что тогда он был совсем маленький, намного меньше, чем сегодня.
Он был дома один, взрослые на работе. Вечером собирались ехать на дачу, жарить куриное мясо, вот оно тут же стояло в тени прихожей замаринованное в стеклянной трёхлитровой банке. Мама запрещала Антону даже близко подходить к дверям, когда её не было дома. И всегда, когда он слышал едва уловимый стук, или даже когда мимо их двери прошаркивала баба Клава с помойным ведром, он шарахался от двери. Но в этот раз он шёл на стук, как заворожённый, открыл дверь, даже без цепочки, нараспашку, пуская внутрь скорбь и ужас.
Милиционеры показались ему тогда каменными изваяниями из той самой невероятно чёрной руды, что добывали его отец и дядя, потому что глаза у милиционеров были потухшие. Отец даже когда приходил полностью измазанный несмываемой чёрной пылью, которая уже въелась в его кожу, все равно был живее этих милиционеров, у него блестел глаза, он щурился и жмурился на ярком солнце и весело смеялся. Антон никогда не боялся отца, а этих одетых с иголочки, чистых и опрятных он до смерти испугался. Они молча посмотрели на него, и спросили:
Антон покачал головой. И они ушли. Но Антон уже все знал, он, как и все в городе видел эту вспышку, яркую, слепляющую, он почувствовал жар, и в тот момент как-то сразу все понял. А вечером мама, всегда тактичная и педагогичная, вывалила на ребёнка неподъёмную тяжесть жизни:
- Отец больше не придёт. Умер. Он стался под завалами. И дядя тоже. Они все остались там. Только не плач, пожалуйста. А если очень хочется плачь в подушку, у меня нет никаких сил.
Дня через три или четыре в одно из утр она поняла, что сказала, что наделала, и попыталась исправить ситуацию, но кажется, стало только хуже. Антон так и не смог заплакать ни в день похорон, ни днём позже.
И вот снова этот стук. Антон сжался, поджал под себя ноги и закрыл руками глаза.
- Не бойся, Антошенька, не бойся, - ласково сказала баба Клава, и поспешила открыть дверь. – Свои пришли, свои. Это же бабки мои соседки. Сейчас сыграем…
Антон успокоился только когда четыре пожилые женщины сели играть за маленький столик в карты.
В гости к бабе Клаве пришли три старушки. Двух Антон знал. Одну из них звали Анна Макарова, она когда-то давным-давно работала учительницей, учила даже отца Антона, и жила в соседнем подъезде. Другая старушка в ярко жёлтом платочке натянутым на самые брови была из дома напротив, звали её баба Маша, Антон знал, что она приехала из деревни, и что вместе с ней в тесной коммуналке живут её дочь и внуки. Баба Маша часто кормила голубей насыпая им скисшую кашу, или чёрствый хлеб прямо на тёплый канализационный люк, который никогда не замерзал. А вот последнюю старушку с взлохмаченными седыми волосами, грузную, злую, Антон иногда видел на рынке, или просто на улице.
- Слышали, пропала Тимофеевна, - сказала Анна Макаровна. Она говорила громко, громче, чем было нужно, но лица старушек не выдали и малейшей заинтересованности.
- В лес, наверное, ушла, - пожала плечами баба Клава. – Неугомонная.
- Скорее с придурью, - резко ответила большая и грузная, та самая которую все называли Фёдоровна. – Все ходила, как блаженная, как будто больше других знает и где она теперь? А помните, однажды мы её пригласили, так оказалось она даже играть путём не умеет, а все возмущалась, то не так ей, это не так, тьфу. Туда и дорога!
- Как только внуков оставить решилась? – тихо отозвалась баба Маша. – Ужо любила она их, все жила рвала.
- Устала, наверное, - отозвалась Анна Макаровна и тихо выругалась, взяв карты из колоды. - У неё в жизни много чего было, а внуки-то ей не родные эти.
- А ты пош-ш-ше знаешь? – возмущённо сказала баба Маша.
- Все знали, у сына Тимофеевны три барка было, и детей не было нигде. Ни с этой первой фифой, ни со второй, этой хамкой из хозмага, только вот с последней, как там её звали, не помню, вот и возьмись три сына подряд! Три внука! И все чернявенькие, не в них совсем, понимаешь?
- И пущай, - баба Маша яростно пожмакала беззубой челюстью и с вызовом кинула на стол трефовую семёрку, - дети это жизнь, пущай и чужие. А ко мне даже миллионер приходил, - сказала она важно, - спрашивал про Тимофеевну всякое.
- Ко мне тоже, - поспешила вставить Анна Макаровна, отбивая семёрку девяткой, правда пиковой, а не трефовой, как было нужно, но никто кроме Антона этого, кажется, не заметил. – Ко мне два раза приходили: насчёт Тимофеевной и девчонки из школы.
- Из моего класса! – крикнул Антон, врываясь в размеренный скучный разговор, - я её знал! Танька Смирнова!
- А ну сиди тихо не подслушивай, - шикнула баба Клава. – Знал и знал, чего орать-то? Тоже что ли в лес ушла?
- Не знаю, - покачала головой Анна Макаровна, - если уж такие молодые идут, то может и нам…
Последние слова она зажевала, и Антон их не расслышал. Дальше играли молча, лишь переругивались и подгоняли друг друга.
На мгновение все замерло, так, что Антону показалось, что они превратились в картину. Воздух стал тяжёлый, тягучий, похожий на лак, которым покрывали лестницу на даче. Желтый свет безобразно искажал лица бабушек сидящих за столом. Антону стало страшно, что теперь он навсегда останется в этой тишине, с этими старушками, играющими в карты, но тут баба Клава тихо охнула, и голос её будто бы разрезал полотно, намертво склеивающее их всех, Антон тряхнул головой и наваждение спало.
- Ох. Что-то не в руку сегодня. Жулишь, Макаровна, опять. Плюнуть тебе в руки! Раздавай Федоровна ты. Не жули, я все вижу. Кстати, на праздник идете? Вроде бы праздничный митинг и концерт самодеятельности будет у Уродца.
- Да? А мне в этом году даже приглашения не прислали! – возмутилась баба Маша, поправляя аккуратный пучок на голове.
- А тебе-то за что приглашение? – усмехнулась баба Клава, - ты что герой или ветеран? У тебя даже родни там не померло.
- И чего-то? – от возмущения у старушки брови полезли на лоб. – Я, между прочим, в аптеке десять лет оттарабанила тоже, знаешь ли, работка не из…
- Знаем мы тебя, - Фёдоровна говорила, чуть причмокивая, разбрызгивая мутноватые слюни в разные стороны. – Всю жизнь спиртом медицинским из-под полы торговала. Сколько людей споила?
- Никого не спаивала, - неуверенно и жалко ответила баба Маша. – Просто не отказывала людям, вот и все…
Снова замолчали. Был слышен лишь шелест атласных карт. Игроки напряжённо думали, и выглядели при этом совершенно по-разному, что забавляло Антона. Баба Клава не меняла выражения лица, оно было такое же расслабленное, отрешённое, будто бы ей было и неважно кто выиграет, но при этом маленькие, тёмные глазки внимательно следили за движениями рук соперников. Пару раз баба Клава ловила Анну Макаровну на мухлеже, тогда они начинали ругаться, безобразно, желчно, но все быстро как-то единогласно принимали сторону бабы Клавы, и Анне Макаровне ничего не оставалось, как признать поражение. Фёдоровна безобразно морщинила лоб, так что все её лицо будто бы стягивалась куда-то кверху. Она часто проигрывала, но, кажется, не расстраивалась из-за этого, выражая негодование лишь забористыми словечками и хрипами, иногда зачем-то вытерая лицо старым жёлтым полотенцем. Анна Макаровна покусывала губы, сильно до крови, тут же слизывала выступившую красную жидкость, на некоторое время успокаивалась, а потом снова начинала жевать губу. А вот баба Маша, казалось, и вовсе была безразлична к игре. Она меланхолично рассматривала карты, словно они чьи-то чужие, при том довольно-таки прескверные. Но именно это выражение лица и помогало ей в итоге насобирать неплохой куш, играли на одну копейку.
- Ах вы, сукины дети, жулите! Не могу я три раза подряд проигрывать! – Фёдоровна со злостью кинула карты на стол. – Я-то ладно, - она неожиданно быстро успокоилась и сложила руки на массивном животе, - а вот он, - она показала куда-то кверху, - он все видит.
- Опять начинаешь? – баба Клава поморщилась, - все не закроют вас падаль антисоветскую.
- Тебе ли говорить об антисоветчине, - ничуть не обидевшись, продолжила Фёдоровна, - о моральном облике ещё поговори. Сама все по мужикам ходила, то с одним, то с другим. Семьи разрушала! А как ты мужиков уводила? Поднимешь юбку и всем свою…
- Не при детях! – практически взвизгнула Анна Макаровна и, покосившись на Антона, погладила его по голове. – Клавдия, не твой же внучек?
- Нет, конечно. Это Люды-соседки сын. Люда Буряк, та у которой муж на белой машине ездил.
- А помню, помню, - покачала головой Анна Макаровна – Давайте девочки культурнее как-то. Что у нас раньше было это уже не важно, главное как сейчас, - и немного помолчав, добавила, - а ты Клавдия и вправду сходила бы хоть раз. Я тоже сначала не верила, воспитаны мы не так, но что-то в этом есть.
А Антон ожидал продолжения. Он все хотел знать, чем же таким сухонькая баба Клава могла заманивать толпы мужиков. Он вспомнил, как со всего дома, нет, со всех домов! к отцу стягивались мужчины, когда он разбирал машину. Они громко ругали косоруких инженеров, стучали по бамперу, так, что Антону хотелось их самих ударить, зачем-то пинали шины и все хвалили Волгу и Мирсидес. Но при этом каждый норовил усесться за руль и хоть немного поездить по двору Может, и баба Клава имела автомобиль? Эта мысль позабавила мальчика, он представил, что между ног у неё находиться маленький белый автомобиль, несомненно, Мирсидес, раз уж он так нравился мужчинам, и хихикнул.
- Вот дурачок, - процедила Фёдоровна, - у меня внуки такие же, что старший идиот, что младший в мать потаскуху. Дурь из них вышибать надо! Я и их бью, и их мать, летает малахольная по всей квартире. Толку только нет. А тебе Клавдия серьёзно говорю, приобщись. У нас путь теперь только один, и нужно быть готовой.
В это ход вместо карты на стол легла карточка. Антон приподнялся, чтобы разглядеть её и тут же пошатнулся от ужаса. На маленьком картоне был нарисован мужчина одетый словно бы в халат или завёрнутый в ткани, одну руку он поднял, будто бы сдаётся, а вторую спрятал в складках одежды. Глаз у мужчины было четыре, два на привычных местах, но жутко красных, а два каких-то совсем странных, они были словно отростки, словно глазки у улитки, торчали прямо из волос. А ещё мужчине не нарисовали рот, точнее он был, но был какой-то крошечный, больше похожий на маленькую точку.
- И что это? – баба Клава внимательно посмотрела на картинку.- Это кто? Фу, ну и урод.
- Сама ты уродина. Это святой! – Фёдоровна подняла картонку и зачем-то приблизила её к глазам бабы Клавы.
- У вас сейчас все святые, - поморщилась баба Клава, - но раньше-то они хотя бы на людей были похожи. И рисовали таких светлых, лица были красивые, ладные, а это что?
- Это правда! – рявкнула Фёдоровна, - скажи же Макаровна! Ты все-таки бывший педагог! Святые, они на то и святые, чтобы выглядеть иначе. Они же не люди.
- Мы их видели, - Фёдоровна насупилась и выглядела, как обиженный ребёнок.
- Во сне что ль? – усмехнулась баба Клава.
- А это ты зря Клава, - Анна Макаровна оторвала впалые глаза от карт. – Я сама таких видела. В тот день. Их десятки тут были.
- Не привиделось, - букля на голове старушки затряслась, - они тут были. Вот этого конкретно я видела. Ходил тут смотрел. Тогда я испугалась, а надо было в ноги ему кланяться.
- Не хочу я в вашу ересь даже лезть, - поморщилась баба Клава.
- А как это все закончиться, куды уйдёшь, - неожиданно встряла в разговор баба Маша. – Страшно же, - она как-то по-детски закрыла глаза руками, - вот мой когда уходил, я говорю куды идёшь? Кто тебя там ждёт? Он же преступник, пьяница, дармоед был, а уходил с надеждой. А мне вот страшно, страшно, что тама ничего. Неужто и ты так думаешь, Клава?
Баба Клава нехотя оторвала взгляд от карт и почесала большую бородавку за правым ухом.
- Думаю, что ничего. Исчезнем, как пыль, будто бы и не было.
- Ну, и дура, - выпалила Фёдоровна. – Меня вот там ждут, я точно знаю
- Чего же тогда не идёшь?
Фёдоровна вдруг потупила взор, стала маленький и незначительной.
- У меня внуков надо на путь истинный наставить.
- Ну да, - раздражённо отмахнулась баба Клава. – Ты же у нас святая, такая же, как и эти, может и у тебя из башки глаза торчат? В волосах прячешь? Тебе-то в последнюю очередь туда надо! Ты свою невестку так всю жизнь изводила, все уж знают, как она ещё жива ходит.
- Иди ты, кляча старая, - ответила Фёдоровна. – Ничего не знаешь. Не могу я внуков оставить с матерью проституткой. Недавно вот журнал нашла, а там девки! Вывалили свои…
- Тут же дети, - оборвала её Анна Макаровна и многозначительно посмотрела на Антона. Но он уже и не слушал их. Он завалился на бок и заснул, прижав одно ухо старой собаки.
Если вам понравилось, пожалуйста, поставьте реакцию или оставьте комментарий. Спасибо!
