Mein Schutzengel (In Gedenken an Viktor Frankl) Illia Sinienko
Мой Ангел Хранитель песня и клип посвящены памяти великого австрийского психолога и психотерапевта Виктора Франкла прошедшего ад концлагерей Освенцим и Дахау...
Мой Ангел Хранитель песня и клип посвящены памяти великого австрийского психолога и психотерапевта Виктора Франкла прошедшего ад концлагерей Освенцим и Дахау...
Подпишись на нас в tg - Три мема внутривенно
18 сентября 1698 года в королевскую крепость-тюрьму Бастилию (в Париже) был доставлен загадочный пленник, которого сопровождала многочисленная охрана. Отличительной особенностью арестанта была его маска, которая скрывала лицо от окружающих. Несмотря на все меры секретности принятые при содержании данного пленника - информация про него все же просочилась через толстые стены тюрьмы и породила множество слухов и легенд. Про данного узника мой сегодняшний пост.
Арест таинственного узника, вошедшего в историю под именем «Железной маски», был проведён с беспрецедентной секретностью и тщательностью, что сразу же указывало на высочайший уровень государственной важности этого дела. Согласно документам, первое официальное упоминание о нём относится к июлю 1669 года, когда военный министр Людовика XIV маркиз де Лувуа отправил строго секретное письмо коменданту тюрьмы Пиньероль Бениню Доверну де Сен-Мару. В письме сообщалось о скором прибытии особого арестанта под именем Эсташ Доже и содержались подробнейшие инструкции по его содержанию. Предполагается, что Эсташ Доже - это не настоящее имя будущего пленника, а псевдоним, так как это имя было вписано другим человеком (почерк отличался от маркиза де Лувуа) и вероятно позднее.
Арест и доставка в Пиньероль были поручены капитану Александру де Воруа, коменданту Дюнкерка, что подчёркивало доверие к нему государства. Операция была проведена настолько скрытно, что, по некоторым данным, даже местный губернатор г. Кале не был поставлен в известность о причинах пребывания капитана де Воруа с отрядом в городе. Узника, чьё лицо было скрыто под бархатной маской с железными застёжками (которая лишь позднее в легендах превратилась в цельнометаллическую), доставили в крепость в конце августа 1669 года.
Меры предосторожности, предписанные Лувуа, были исключительными. Сен-Мару было приказано подготовить специальную камеру с несколькими последовательно закрывающимися дверьми, чтобы полностью изолировать заключённого от посторонних звуков и чужих глаз. Комендант лично должен был обслуживать узника, принося ему еду, и имел право видеть его только один раз в день. Самым суровым был приказ немедленно убить арестанта, если он попытается снять маску или заговорит с кем-либо о чём-либо, не касающемся его насущных потребностей.
Первые годы заключения Доже провёл в строжайшей изоляции. Однако позже, из-за болезни камердинера другого знатного узника, Николя Фуке, Сен-Мар получил от Лувуа разрешение временно использовать Доже в качестве слуги. Это разрешение было дано с оговорками: Доже мог прислуживать только в отсутствие Ла Ривьера (постоянного слуги Фуке) и ни в коем случае не должен был контактировать с другим знатным заключённым, маркизом де Лозеном, который ожидал скорого освобождения и мог бы разгласить тайну.
После смерти Никола Фуке в 1680 году и освобождения маркиза де Лозена в 1681 году тюрьма Пиньероль частично опустела, но для Эсташа Доже и его тюремщика Сен-Мара настало время перемен. В 1687 году Сен-Мар получил новое назначение - комендантом крепости на острове Сент-Маргерит, что у побережья Канн. Туда он перевёз и своих самых важных узников, включая Доже. Переезд был осуществлён с привычной секретностью: узника везли в закрытом паланкине, а его лицо по-прежнему скрывала знаменитая маска. Остров Сент-Маргерит был идеальной естественной тюрьмой: окружённый морем, отрезанный от материка, он делал побег практически невозможным. Узника поместили в камеру с зарешёченным окном, выходившим на море. Комната была обустроена относительно неплохо - там была кровать, стол и всё необходимое для жизни, но главным её элементом была дверь с небольшим окошком, через которое ему подавали еду, не заходя внутрь. Легенда гласит, что именно здесь он предпринял одну из самых известных попыток коммуникации с внешним миром: выцарапал на тарелке какую-то надпись и бросил её в море в надежде, что её найдут рыбаки. Тарелку действительно нашли, но она сразу же попала в руки властей, что лишь ужесточило режим его содержания. Сен-Мар, верный инструкциям, продолжал лично присматривать за ним, обеспечивая его существование.
Следующий и последний этап его заключения начался 18 сентября 1698 года, когда его под усиленной охраной перевезли в Бастилию. Этот перевод был организован новым губернатором Бастилии, которым как раз стал его старый тюремщик Сен-Мар. Это назначение показывает, насколько король ценил верность и умение хранить секреты, доверяя ключевую тюрьму страны именно тому, кто уже много лет бдительно охранял главную государственную тайну. В Бастилии для него была подготовлена камера в башне Бертодьер. Условия здесь могли показаться даже лучше, чем на острове: ему разрешили иметь собственные столовые приборы, ему шили хорошую одежду, а его рацион, судя по сохранившимся документам, был качественным и обильным, включал мясо, дичь, свежий хлеб и даже деликатесы вродe устриц. Ему даже разрешали играть на музыкaльном инструменте - лютне. Однако вся эта кажущаяся забота лишь подчёркивала его абсолютное одиночество. Маска стала неотъемлемой частью его быта. Он, по некоторым свидетельствам, даже спал в ней. Его единственным контактом с человечеством оставался Сен-Мар, приносивший ему еду и следивший, чтобы никто из охраны даже не взглянул на его лицо. Легенда о его высоком происхождении, вероятно, родилась именно здесь, в Бастилии, благодаря этому почтительному, но жёсткому обращению и полному отсутствию какой-либо информации о нём.
Его жизнь в Бастилии была рутинной и монотонной, лишённой каких-либо событий. Он тихо смирился со своей участью, ни на что не жаловался и, судя по всему, посвящал время чтению (ему разрешали иметь книги), молитвам и музыке. Его здоровье, подорванное десятилетиями заключения в сырых каменных казематах, начало медленно угасать. Он умер 19 ноября 1703 года, унеся свою тайну в могилу. После его смерти все его личные вещи, мебель и даже одежда были немедленно уничтожены, стены его камеры очищены и заново оштукатурены, чтобы не осталось ни намёка на какую-либо надпись. Его тело было похоронено на кладбище Сен-Поль под вымышленным именем «Марчиали».
Одной из самых ранних и, благодаря популяризации, самой известной стала версия о том, что под маской скрывался родной брат Людовика XIV, возможно, даже его близнец. Эту идею впервые высказал Вольтер в своих трудах, а затем в дальнейшем развил Александр Дюма в романе «Виконт де Бражелон». Согласно этой теории, король, опасаясь притязаний брата на престол, приказал навечно скрыть его от мира. Однако большинство историков считают эту версию маловероятной, поскольку нет никаких достоверных свидетельств о рождении у Анны Австрийской близнецов, а за каждым шагом королевы пристально следили, и вторая беременность не могла бы остаться незамеченной.
Другая версия, также связанная с королевской семьёй, гласит, что узником мог быть незаконнорожденный сын Людовика XIV от связи с мадемуазель де Лавальер, граф Вермандуа. Согласно некоторым источникам, он мог совершить проступок (например, нанести оскорбление наследнику престола), за что и был тайно заключён. Однако и эта гипотеза имеет слабые места, включая несовпадение дат смерти графа и появления узника.
Среди более реалистичных версий выделяется предположение о том, что человеком в железной маске был Эрколе Антонио Маттиоли, итальянский авантюрист и министр герцога Мантуанского. Маттиоли участвовал в секретных переговорах о продаже Франции крепости Казале, но затем раскрыл тайну сделки другим державам, что вызвало международный скандал и гнев Людовика XIV. Король приказал похитить Маттиоли и заключить его под маской, чтобы скрыть последствия этого провала. Однако и здесь есть несостыковки: некоторые данные указывают, что Маттиоли умер в 1694 году, ещё до перевода узника в Бастилию.
Были и другие, более экзотические предположения. В одной из версий под маской скрывался сам Людовик XIV, подменённый двойником. Так же существует версия, что узником был внебрачный сын королевы. А еще одна версия предполагает, что узником вообще была женщина. Однако эти версии не нашли серьёзного подтверждения в документах.
Таким образом, несмотря на множество гипотез, загадка человека в железной маске остаётся неразгаданной. Наиболее вероятно, что это был кто-то, кто обладал опасными для государства секретами, возможно, незнатного происхождения, но чья тайна была настолько важна, что потребовала крайних мер секретности. Ирония истории в том, что меры, призванные навсегда скрыть личность узника, лишь подогрели интерес к ней, превратив его в одну из самых известных и вечных загадок.
P.S Подписывайтесь, чтобы всегда быть в курсе интересных обзоров и событий. Ваша поддержка очень важна! И пишите в комментариях - по каким событиям вы бы хотели еще увидеть статьи)
Узник немецкого концлагеря(к сожалению не помнит название и документы не можем найти).
Лагерь находился под Киненсбергом.
родилась в Ленинграде.
В лагерь попала в 3 года(гнали из Ленинграда), освободили в 7 лет.
Сейчас проживает в г. Богучар.
Отмечаем великий праздник!
Всем мирного неба над головой!
З. Ы. Если думаете что горб от старости, то нет.
Она увидела на земле корку хлеба, от голода потянулась за ней и за это фашист прикладом ударил по спине. Ребенка в 3 года...
Политические заключенные Нерчинской каторги влачили беспросветное существование. Безыменные дни, похожие на томительные бессонные ночи, ничем не отличались друг от друга. Правда, по воскресеньям в обычной „баланде“ плавало что-то вроде лапши. И так изо дня в день, из года в год.
Грянула война. Мы точно не знали, кто с кем воюет, еще меньше знали, за что воюют. Тем не менее, заключенные разбились на два лагеря - на патриотов и пораженцев. Как мог просочиться сквозь толстые стены далекой от жизни тюрьмы патриотический дух части революционеров — трудно сказать.
Все же война внесла значительное оживление в нашей среде. Многие возлагали большие надежды на нее, если не в связи с освобождением, то по крайней мере в облегчении наших страданий. Время шло. Временный подʻем в начале войны постепенно сошел на нет.
Режим не смягчился. Наша непрерывная борьба за право человеческого существования сопровождалась жесточайшими репрессиями. На скромные наши требования — обращаться с нами по-человечески, к нам применяли излюбленные методы воздействия царских палачей — карцеры, приклады и порка. Мы же пускали в ход единственное в нашем распоряжении орудие борьбы — голодовку. Эта неравная борьба в конце концов надломила наше сопротивление...
Мы согнулись, сжались. Наши ряды таяли. Один за другим умирали от туберкулеза, цинги и истощения. Другие же, не дожидаясь естественной смерти, кончали самоубийством. Наши христолюбивые палачи смотрели на самоубийства, как на наваждение дьявола, а потому принимали все меры к их предупреждению, т. е. не давали в камеры ножей, веревок и других „орудий смерти“.
Но перерезать себе гвоздем или стеклом вену, задушиться полосками своей рубахи или разбиться головой об стенку — заключенные кое-как ухитрялись.
О победах и поражениях нашей армии и о растущем революционном движении широких рабочих масс мы не имели ни малейшего представления.
Что слышно на воле? — мелькнет иногда тупая мысль в остывшем мозгу. Ответа ждать неоткуда было. Казалось, что весь мир забыл о нашем существовании...
В конце января 1917 года рабочий т. Черствов, не выдержав душевных мук от издевательств тюремщиков, в виде протеста не встал при входе в камеру начальника. Выпоротый и брошенный после экзекуции в темный карцер, он задушился. Не повесился — в карцере не было уютных крючков, — а задушился: изорвав свою рубаху, он один конец обмотал вокруг шеи, другой вокруг ступни ноги — и задушился. А через месяц восставшие рабочие открыли перед нами тяжелые двери каземата...
В центральных районах наши товарищи освобождались 27–28 февраля (по ст. стилю) [1917 года], а мы были освобождены только 4-го марта [1917 года]. Ведь мы находились в 300 верстах от маленькой станции Борзи и в 10 000 верстах от центра! Кроме того, наши тюремщики, не доверяя телеграммам из центра, не хотели нас освободить. А мы то ничего и не подозревали! Наконец, из Читы прибыли прокурор и другие представители власти.
4-го марта [1917 года], в 8 часов утра они нас стали подготавливать к безумно-радостной вести. Подготовка продолжалась до 12 часов дня. Намеками и полунамеками нам давали знать о случившемся. Сначала недоверчиво, но постепенно стали прислушиваться с замирением сердца.
— „Неужели амнистия? Ага! Понятно: мы выиграли войну, и царь дал амнистию. Значит, будет сокращение срока. Даже возможно, что сократят срок до 10–12 лет“…
От этой мысли темнело в глазах: ведь при таком сокращении срока мы выйдем на поселение! Пусть в холодные тундры Якута, пусть на северный полюс, только выбраться из тюрьмы, сбросить цепи…
— Свобода! свобода! — беззвучно шепчут сухие губы, а ноги дрожат от нервного трепета…
— „А что, если это не более, как подлый подвох тюремщиков? Может быть они хотят что-то выведать у нас?“
Надежда сменяется тревогой, тревога — надеждой.
Чувствуешь, что вот-вот сойдешь с ума или разорвется сердце: истощенный организм не в состоянии перенести такого потрясения.
Решив, что мы достаточно подготовлены, они ушли и заперли камеру. Через некоторое время пришел пом. начальника тюрьмы и попросил нас следовать за ним.
Звякнули тяжелые засовы первых ворот, затем вторых — и мы очутились лицом к лицу с выстроенными в полукруг солдатами и всем начальством.
— Ну, господа (господа!?),— торжественно начал начальник каторги Евтин,— могу сообщить радостную новость: в России совершилась революция и вы получили полную свободу… можете ехать, куда угодно… Поздравляю…
Кто-то из товарищей заплакал, другой засмеялся. Стоявший рядом со мной товарищ посмотрел на меня, как-то странно улыбнулся, точно лунатик, протер глаза и потихоньку, как это делают дети, опустился на землю. „Он, кажется, не понял в чем дело… он с ума сошел“,— ясно и отчетливо мелькнуло в моем сознании…
Остальное представляется, как во сне: прокурор как будто что-то говорил, как будто некоторые солдаты плакали. Не помню…
Через час горячие казацкие лошади бешено мчали нас к родным, товарищам, к свободе и радостной борьбе.
Е. Котин.
Воспоминания опубликованы в газете «Коммунар», ежедневный орган Губкома РКП(б) и Губисполкома Советов рабочих, Крестьянский и Красноармейских депутатов Тульской губернии, № 59 (1991) от 12 марта 1925 года.
_______________
* Публикации цитируются с сохранением орфографии и пунктуации первоисточника.
Видео с рассказом, как узница Саласпилса относится к тому, что политики и историки Латвии объявили концлагерь "курортом".
https://vk.com/wall736437447_97346