В моей коллекции много инструментов (преимущественно социалистических, да). И большинство из них в общественном мнении имеют, скажем так, весьма неоднозначную репутацию. Во многих случаях репутация эта в большей степени мифологизирована теми, кто эти гитары в руках не держал. Но есть и такие, которые свою репутацию заработали за дело. Они просто плохие. Не политкорректное «с характером» или там «на любителя» — просто плохие.

И вот сегодняшний наш гость — бас гитара Роден — как раз из таких. На мой собственный вкус это один из худших басов, произведённых в Советском Союзе; хуже, пожалуй, были только ереванские Крунки, до рассказа про которые у меня руки пока не дошли (но дойдут). И при этом расставаться с ним я не собираюсь. Потому что дрова — тоже история, а этот конкретный кусок дров был тем, кто стоял у истоков всей советской цельнокорпусной электрогитары.

Видео-рассказ на благонадежной рутрубе (для ценителей запрещоночки с тытрубы - ссылка)

Это было такое краткое предисловие, чтобы задать настроение, теперь перейдем непосредственно к разговору.

Форма корпуса баса заставляет задуматься — что, видимо, и было задумано (заложено названием, так сказать). Такой развёрнутый, будто присевший на одно бедро силуэт с длинным нижним рогом. Он достаточно сильно напоминает Guild B-301. Но для классического «советская промышленность опять все слизала у Запада», тут такая вот незадача: Guild свой B-301 запустил в производство в 1977-м, а Роден к тому моменту выпускался уже несколько лет. Обвинить американцев в копировании советской гитары, наверное, смешно, обвинить москвичей — физически невозможно, ибо нельзя скопировать то, чего ещё нет. Просто так совпало. Так бывает, когда два конструктора независимо доходят до одной кривоватой мысли.

Роден — детище Московской экспериментальной фабрики музыкальных инструментов. До начала семидесятых она называлась иначе — фабрикой баянов имени Советской Армии, и на шильдиках самых ранних электрогитар ее производства стоит именно это, «баянное», имя. Баяны спрос теряли, гитары спрос набирали, и предприятие переориентировалось — сменив заодно вывеску. В 1972-м фабрика оказалась единственной, кто увёз диплом с ВДНХ за электромузыкальные инструменты.

Модельный ряд был по советским меркам достаточно известный. Соло-гитара Элгава (она же Уника-2 — версия без вибрато), у которой верхний порожек умел ездить под винтом, превращая обычную гитару в подобие гавайской (про нее когда-нибудь будет отдельный разговор), её сестра Элгава-В (уже не Уника, зато с вибрато), собственно первая советская цельнокорпусная, но гавайская (Lap Steel) электрогитара, и вот, собственно бас Роден. Были также полумифические модели «Супертон» (бас, с формой корпуса как у Элгавы) и «Алгина»/ «Агина» (тут даже нет точной уверенности про наличие или отсутствие в названии буквы «л» — электрогитара с корпусом как у Родена), но реальный фабричный экземпляр оных нашей коллекционерской науке пока доподлинно неизвестен (потом расскажу как-нибудь историю одну). Предполагается также, что МЭФМИ также была первой фабрикой, которая выпустила классическую «Аэлиту», которая, впрочем, в Москве в серию не пошла, уехав на производство в Ростов-на-Дону.

Инструменты роднились не только фабрикой. Разработка и задумка (за моделями стоял Генрих Дмитриевич Коликов), по всей видимости, была не такой уж и глупой — беда, как водится, вылезала на сборке. Собиралось это тяп-ляп, и никакая последующая доводка напильником уже не спасала. Хорошая мысль, убитая исполнением, — сюжет для советского инструментостроения почти дежурный.

Вообще, история МЭФМИ в целом, вполне хорошо рассказа в соответствующем фильме Макса Власова (на тытрубе и на рутрубе), поэтому я все подробности пересказывать не буду — если интересно, то посмотрите сами.

С цифрами выпуска тут, против обыкновения, более-менее ясно. По каталожным данным Роден выпускался с 1974 по 1981 год, общим тиражом порядка пятнадцати тысяч штук. Артикул 423р, отпускная цена — 130 рублей.

Мензура баса — 776 мм, то есть короткомензурник даже по меркам своей эпохи. Никакого инфраниза с такой мензуры ждать не приходится, и весь голос инструмента живёт где-то в середине спектра. Впрочем, я тут забежал вперед, вернемся в начало.

Корпус сделан по классической советской технологии — из наборного щита. Внутри, судя по выборкам, которые я разглядывал, когда лазил проверять схему, древесина хвойных пород, типа сосна, ель, в общем что было. Одну широкую доску такой ширины взять неоткуда, поэтому набирали щит из брусков, а чтобы он от старости и напряжений не разошёлся по швам, обклеивали с двух сторон фанерой. Не шпоном — именно фанерой. Вторая (но сходная по задаче) цель, помимо не дать развалиться самому блоку — это скрыть определенные свойства самой древесины. У хвойных пород поры глубокие, и на голом дереве лак (даже бронированный полиэфирный) со временем проваливается в них, оставляя рябь, в то время как берёзовая фанера плотнее и ровнее, на ней всё это прячется. Сверху — тонкий (по советским меркам) чёрный полиэфирный лак. На крыле корпуса белой краской выведено «Роден». Просто краской, по трафарету. Никаких инкрустаций.

Гриф наборный, и вот тут начинает проявляться индивидуальность экземпляров. У моего он склеен из брусков бука и клёна через один — бук, клён, бук, клён, бук. Видел я роденовские грифы и целиком кленовые и целиком буковые, но это скорее редкость. Закономерности, привязанной к годам производства, тут похоже, нет — скорее всего «по инструкции» было переклеивать клен и бук, но если чего-то одного в наличии не было в конкретный момент времени, производство не останавливали, а просто набирали из того, что лежало.

Внутри грифа есть компрессионный анкер, гайка которого выведена в пятку — по-человечески, как я люблю. Гриф прямой, и крутить анкер мне не приходилось ни разу. Учитывая толщину этой дубины и общую советскую логику «а вдруг лишнее», я даже не поручусь, что анкер тут рабочий, а не для красоты. Но прямой — значит прямой, за это спасибо.

А дальше — беда. Профиль грифа буквально квадратный, русское «П» в сечении, с едва скруглёнными боками. Похоже, склеивали пять брусков в пакет и разок проходили радиусной фрезой — вот тебе и «профиль». При этом гриф ещё и узкий, с тесным межструнным расстоянием. В общем три по цене одного — квадратный, толстенный и узкий одновременно. Обхватить его удобно нельзя в принципе.

Накладка розоватого оттенка — груша, и она абсолютно плоская, без всякого радиуса. Верхний порожек тоже деревянный. Опять же в большинстве случаев либо кленовый, либо буковый — тут вообще от экземпляра к экземпляру скачет, но конкретно у моего экземпляра он похоже из той же груши, что и накладка. Впрочем это неточно, поручиться за точную идентификацию древесины порожка я не могу.

На голове стоят алапаевские колки — старые знакомые всякого, кто держал в руках советский бас (они ставились почти на все, за редким исключением басы в СССР). Тяжеленные, с огромными лепестками, настраиваются мерзко, болтаются, строй держат так себе. Но главный их грех для баса даже не в этом. Они просто чудовищно тяжёлые, и любой инструмент с ними неизбежно перевешивает голову вниз. У Родена мензура короткая, корпус массивный, и всё же голова клюёт. Поставить бы сюда лёгкие современные Gotoh (или китай под готохи) — и дисбаланс, скорее всего, ушёл бы. Только это не призыв к вандализму, ибо родные колки — часть составляющая единую коллекционную ценность, а играбельнее от замены Роден в целом всё равно не станет. Дело не в них.

Вот, например бридж. Отдельное произведение советскогитарного искуства. Деревянный, из клёна, покрытого коричневой морилкой, профилированный, с четырьмя отверстиями, в которые вставлены пластиковые пуговки (которые используются на акустиках для фиксирования струн) с пропилами — на них опираются струны. Регулировать тут нельзя вообще ничего — ни высоту, ни мензуру.

Юстировка мензуры возможна лишь одним способом — поворачивать всю колодку под углом, потому что к корпусу она не прикручена, а прижата натяжением струн. Держится же вся конструкция на латунной П-образной пластине с пропилами в жанре советской универсализации.  С одной стороны четыре — под бас, переверни — шесть, под гитару Элгаву. Одна деталь на две модели, экономия в чистом виде. Пластина втыкается в приклёпанную к корпусу металлическую бляху и, опять же, фиксируется только натяжением струн.

По сути перед нами висящий над корпусом деревянный брусок с пластиковыми пуговицами, ни к чему толком не привинченный. Что подобная схема делает с сустейном, объяснять, наверное, не надо. Какое-то время нота всё-таки тянется — и на том спасибо.

Есть у этой истории и практическое последствие — струны стоят высоко над ладами, и опустить их нечем. Угол наклона грифа я задал уже предельный при помощи прокладочек из шпона, дальше винты в пятке пойдут наперекосяк и гриф просто перестанет держаться. По сути остаётся только один способ — спилить нижнюю часть бриджа. Но это необратимое вмешательство в родную конструкцию, а бас у меня коллекционный, музейный, я на нём не играю. Так что пусть стоят высоко.

На искристом золотистом пикгарде — схема из двух датчиков, трёх ручек и двух клавишных переключателей.

Ручки отвечают за громкость каждого датчика и общий тон. Переключатели — знакомые всякому советские клавиши от выключателей света на кухне (или в любых других помещениях классической советской хрущёвки), которыми коммутировались звукосниматели. Сами датчики — синглы, Тульской фабрики «Мелодия», и здесь кроется прям прекрасная деталь. На моем экземпляре у них шесть магнитоводов. Шесть. На четырёхструнном басу. Видимо на складе водились только шестиструнные датчики от Элгавы — четырёхструнных сегодня не завезли, а его величество план выполнять надо. Ну и поставили что было. Подумаешь, четыре струны вместо шести, лишние магнитоводы никого не смущали.

Электроника, к слову, не заземлена — фон ловит охотно. Выход — родной правоверный СГ-5.

Теперь — про болячки конкретно моего Родена, которых у модели в целом могло и не быть. Перо грифа кто-то зашпонировал — родным такое не было, это следы чьей-то реставрации.

Родные антабки утрачены. В оригинале, между прочим, тут стояли очень приличные грибообразные антабки с широкими шляпками, за которые ремень держался отменно. Тут вот без шуток и сарказма — антабки МЭФМИ-шных гитар (честно срисованные с антабок Jolana) — прям прекрасный образчик того, как должно быть. Натянуть на них ремень достаточно сложно, но если уж натянул, то вероятность того, что он с нее слетит сам, как с китайский «рюмочек» примерно нулевая — без приложения усилий там не обойтись. Сейчас на их месте пластиковая времянка — поставил «чтобы было», в надежде однажды найти родные, да так и забыл. Нет ничего более постоянного. чем временное.

Сбоку от некплейта видна лишняя дырка в корпусе — какой то след прошлой жизни инструмента, даже стесняюсь предположить какой именно. Пикгард в трещинах и сильно загрязнён, винты его крепления неродные.

Некплейт двухсоставной. Толстая алюминиевая подложка и поверх неё тонкая жестяная табличка с надписью и выходными данными. Гриф держат четыре самореза.

Играть на этом басу практически нельзя — узкий, толстый, квадратный гриф, струны под небо, никакого сустейна. Я и не берусь. Как я неоднократно отмечал, я вообще не музыкант, а коллекционер, и наврал бы, сказав, что мучаю его чаще, чем нужно для описания. Но выбросить «дрова» только за то, что они дрова, — значит вычеркнуть кусок истории отечественного инструментостроения, плохой ли, хороший.

Человек, не помнящий прошлого, не заслуживает будущего, — эту мысль до меня формулировали и получше все кому не лень — от Вальтера до Ломоносова. Кривой, тяжёлый, с чужими датчиками и прочими ништяками — всё равно живой свидетель того, как в стране баянов однажды решили делать бас. Как смогли так и сделали. Это история, и нет смысла пытаться ее забывать.

PS. автором фотографий самой гитары являюсь я, все это хозяйство размещено на моем сайте, являющемся представительством моей коллекции в этих наших интернетах. Сама статья изначально написана мной для него же (с небольшими отличающимися деталями) и тут опубликована для более широкого круга читателей, если таковые найдутся.