Кирилл Буданов твёрдо и чётко вбросил следующее заявление:
Русь — это Украина, и именно мы должны господствовать над Россией. Россияне украли нашу историю.
Классическая ситуация *обнимите меня, мне не хватает внимания*. Сочувствую народу Украины с такими гениями юмора во власти.
У России в истории было много проблемных соседей. Но особняком здесь стоит Тевтонский орден, соседство Руси с которым стало роковым для крестоносцев. Орден был призван обратить в католическую веру Восточноевропейские Земли. Правда, папа Римский не учел «русского фактора».
В российской историографии Тевтонский орден представляется чуть ли ни как главный враг Земли Русской. На деле же для русских князей тевтонские земли всегда представлялись легкой добычей. В походы на крестоносцев охотно ходили многие русские князья. Порой ради сугубо меркантильных целей – ограбить, захватить заложников…
Тевтонский орден
У Тевтонского ордена (Германский орден, Немецкий орден), третьего по мощи и силе из духовно-рыцарских орденов, возникших в Палестине в эпоху крестовых походов, скверная репутация. У него нет трагической, окутанной высокой "готической" мистикой славы тамплиеров. Нет романтического ореола доблестных госпитальеров, которые, будучи изгнанными из Святой земли, прославили Родос и Мальту, продолжая сражаться с мусульманами на море.Не добившись больших успехов в войне с сарацинами, Тевтонский орден обрел мрачную славу в Европе, и само слово «тевтон» часто употребляется сейчас для обозначения грубого и неумного солдафона.
Возможно, дело в том, что в Европу этим орденом были привнесены методы войны, характерные для Палестины. Противниками крестоносцев на Ближнем Востоке и в Северной Африке были «неверные» – люди чуждой культуры, даже внешне отличающиеся от европейцев. Исламский мир, в отличие от тех же, разобщенных и постоянно конфликтующих между собой, языческих племен Балтии, обладал огромной потенциальной мощью, находился на подъеме и проводил активную экспансионистскую политику. Война с мусульманами считалась святой обязанностью каждого рыцаря и каждого христианского Государя – и в этой войне все методы были хороши. Новые противники Тевтонского ордена были, конечно, тоже «чужими», но стояли на других «ступенях». Православные считались схизматиками – «странными», не «совсем правильными», но все же христианами. Их можно было попытаться тем или иным способом «убедить» признать власть римских пап, хотя бы через унию. Воевать с ними под этим предлогом было делом «богоугодным», но не возбранялось и вступать в военно-политические союзы для борьбы с мусульманской Турцией или с кем-то из христианских соседей. Язычники, безусловно, были противником, в отношении которого не действовали нормы морали. И убить десять человек, чтобы «уговорить» креститься сто других («добровольно и без принуждения», разумеется), считалось вполне нормальным и приемлемым. Однако даже язычники были «лучше» собственных еретиков, которые, получив крещение «истинной веры», позволяли себе усомниться в авторитете невежественного священника местной церкви, святости лицемерных монахов, набожности самодура-епископа и непогрешимости распутного римского папы. Читали запрещенную для мирян Библию и по-своему трактовали её тексты.
Еретики были хуже не только язычников, но даже и мусульман – намного страшнее и гораздо опаснее. Их полагалось уничтожать по принципу: «лучше пусть погибнут десять праведников, чем спасётся один еретик». А Бог – он разберется на небесах, «чужих» его верные служители к нему отправили, или «своих». С мусульманами и еретиками в Европе тевтонцы не воевали – только против православных, язычников и даже католиков. Однако не перестроились: вели себя и воевали так же, как с сарацинами в Палестине (особенно поначалу), что несколько шокировало не только противников, но и некоторых союзников.
В отличие от тамплиеров и госпитальеров, которые подчинялись лишь папе, Тевтонский орден был подвластен также императору Священной Римской империи.
Согласно уставу ордена, его члены должны были соблюдать обет безбрачия, безоговорочно подчиняться старшим и не иметь личной собственности. То есть, им фактически предписывался монашеский образ жизни. В этой связи вернемся к знаменитому прозвищу тевтонцев – «псы-рыцари»: так называют их только на территории республик бывшего СССР и причиной тому неправильный перевод на русский язык одной из работ К.Маркса, который употребил в отношении тевтонцев существительное «монах», на немецком языке близкое к слову «собака». «Монахами-рыцарями» назвал их Карл Маркс.
Как следует из названия (Teutonicorum – в переводе на русский язык «немецкий), члены ордена были выходцами из Германии, первоначально они делились на два класса: рыцарей и священнослужителей.
Самый известный и узнаваемый символ ордена – черный крест на белом плаще, являлся эмблемой братьев-рыцарей. Остальные члены ордена (в том числе и туркопольер – командир наемных отрядов) носили серые плащи.
Начало
В 1147 году славянские земли стали лакомым куском для немецких и датских крестоносцев, которые под прикрытием обращения в христианство запланировали поход на Эльбу и Одер. Мечи и копья германских завоевателей нацелились на нового врага, а государи стали готовится к походу на Восток.
Поводом, формальным и мелким, стало то, что знаменитый аббат св.Бернард Клервосский призывал открыть крестовый поход в Палестину, но саксонские князья отказались последовать его призыву, ссылаясь на то, что они у себя дома ведут войну против язычников-славян и не могут оставить такого опасного врага без внимания своих воинов. Тогда возникла идея облечь в форму крестового похода и борьбу с славянами.Дескать начнем поход с родным пределов!Бернард Клервосский – идеолог тогдашнего христианского мира вдохновился идеей и стал его проповедовать со всей силой своего знаменитого красноречия.
И 19 марта 1147 г. во Франфуркте он обнародовал особое воззвание, в котором призывал христиан «вооружиться» против язычников-славян, преисполненных дикости и богопротивных по духу, чтобы «или совершенно искоренить их или обратить в христианство». Участникам этого своеобразного внутриевропейского крестового похода Бернард обещал такое же «прощение грехов, что и тем, которые направлялись в Иерусалим». Его совершенно не смущал тот факт, что формально, многие полабские славяне приняли веру Христову. Хотя, как и саксы, нередко забывали её, как только германские войска уходили восвояси.
Через месяц папа Евгений Третий одобрил этот проект и благословил его в своей грамоте со словами:«Ныне же предпринимается поход против Славян и других язычников севера, дабы с Божьей помощью подчинить их всех игу веры Христовой… На тех кто выступает в поход на Славян распространяется право, как и на крестоносцев двинувшихся ко гробу Господню.»
Такая организация и щедрые посулы быстро привлекала под свои знамена многих продавцов меча, часто весьма далеких от собственно рыцарских орденов.Большую роль в организации похода играли немецкие феодалы Генрих Лев и Альбрехт Медведь, стремившиеся окончательно поработить, силами крестоносцев, славян за Лабою, как ранее они поступили со славянами-варгами, приведя их к смирению огнем, мечом и крестом.
В походе принимали деятельное участие епископы славянских областей, вынужденные после славянских восстаний конца X и начала XI вв. покинуть свои епархии.К походу примкнули датчане, терпевшие от славянских набегов, бургундские, а также, к сожалению, «братские», а тогда чаще «вражеские» чешские и польские феодалы, братья по крови славянам, но не по вере.
Выход к границе
В конце двенадцатого столетия северо-западная Русь находилась в положении, которое можно охарактеризовать известным выражением «между молотом и наковальней». Батый действовал на юго-западе, разоряя и грабя разрозненные славянские княжества. Со стороны Прибалтики началось продвижение немецких рыцарей. Стратегическая цель христианского воинства, объявленная Папой, состояла в донесении католицизма до сознания коренного населения, исповедовавшего тогда язычество. Угро-финские и балтские племена оказали слабое в военном отношении противодействие, и вторжение на первом этапе развивалось довольно удачно. В период с 1184-го до конца столетия ряд побед позволил развить успех, основать рижскую крепость и закрепиться на плацдарме для дальнейшей агрессии. Собственно европейский крестовый поход Рим объявил в 1198 году, он должен был по замыслу стать своеобразным реваншем за поражение на Святой земле. Методы и истинные цели были очень далеко от учения Христа - они имели ярко выраженную политико-экономическую подоплеку. Иными словами, крестоносцы пришли на землю эстов и ливов, чтобы грабить и захватывать. На восточных рубежах Тевтонский орден и Русь в начале XIII века заимели общую границу.
Военные конфликты
Отношения тевтонцев и русичей были сложными, их характер складывался исходя из возникавших военно-политических реалий. Торговые интересы побуждали к временным союзам и совместным операциям против языческих племен, когда ситуации диктовали определенные условия. Общая христианская вера, однако, не мешала рыцарями исподволь проводить политику окатоличивания славянского населения, что вызывало некоторую озабоченность. 1212 год ознаменовался военным походом объединенного пятнадцатитысячного новгородско-полочанского войска на ряд замков. Затем последовало краткое перемирие. Тевтонский орден и Русь вступили в полосу конфликтов, которым предстояло длиться десятилетия.
«Хроника Ливонии» Генриха Латвийского содержит информацию об осаде новгородцами замка Венден в 1217 году. Врагами немцев стали и датчане, желавшие урвать свой кусок балтийского пирога. Они основали форпост, крепость «Таани линн» (ныне Ревель). Это создавало дополнительные сложности, в том числе касавшиеся и снабжения. В связи с этими и многими другими обстоятельствами, вынужден был многократно пересматривать свою военную политику и Тевтонский орден. Отношение с Русью складывались сложные, набеги на форпосты продолжались, требовались серьезные меры для противодействия.
Однако амуниция не совсем соответствовала амбициям. Папе Григорию IX для ведения полномасштабных военных действий попросту не хватало экономических ресурсов и, помимо идеологических мер, он мог противопоставить русской силе только экономическую блокаду Новгорода, что и было сделано в 1228 году. Сегодня эти действия назвали бы санкциями. Успехом они не увенчались, готландские купцы не стали жертвовать прибылью во имя папских агрессивных устремлений и в своем большинстве призывы к блокаде игнорировали.
Первое сражение
В 1234 году князь Ярослав Всеволодович с четырнадцатилетним сыном Александром во главе войска из переяславских, новгородских и псковских полков громит тевтонских рыцарей под Юрьевом, в сражении на реке Эмайыги (Эмбах).
Подойдя к Юрьеву, русские войска с ходу опрокидывают тевтонцев, загоняя тяжелых рыцарей на речной лед: «И поможе Бог князю Ярославу с новгородцы, и биша и до реки, и ту паде лучших немец неколико: и яко быша на реке на Омовже немцы, и ту обломишася (лед — сост.), истопе их много, а иные язвени вбегоша в Юрьев, а другие в Медвежью Голову».
После тяжелого ледового поражения магистр ордена Фольквин фон Винтерштеттен заключает мир с Ярославом Всеволодовичем, который соблюдался в течение четырех лет. «И поклонишася немьци князю, Ярослав же взял с ними мир по всей правде своей». Юрьев обязался платить дань Новгороду — в дальнейшем именно это обязательство послужит для Ивана Грозного поводом начать Ливонскую войну.
1262 год
Весной 1262 года Александр Невский и Миндовг заключают договор о союзе и совместном походе на Ливонский орден. Первыми к Вендену, столице ордена, пришли войска Миндовга, возглавляемые Тройнатом. Александр Невский в это время решал вопросы в Орде, и дружина под руководством его брата Ярослава подошла только через месяц. Не взяв Венден, Миндовг ушел в Литву, а русские пограбили земли Дерпта.
Почти сразу же из Риги, Любека и острова Готланда выезжают немецкие послы, везя русским мирный договор и предложения по восстановлению торговли. В Новгороде подписывают «Старый мир», по которому немцы отказываются от всех своих захватов в северных русских землях и обещают прервать блокаду балтийских берегов и не трогать русских купцов.
1268 год
В феврале 1268 года в датских владениях в Эстонии, что близ города Раковора (Раквере), произошла страшная битва новгородцев и псковичей с датчанами и тевтонцами, по своим масштабам и значению намного превосходившая Ледовое побоище. Как писал летописец: «Ни отцы, ни деды наши не видали такой жестокой сечи».
Центральный удар железного рыцарского клина, «великой свиньи», приняли на себя новгородцы во главе с посадником Михаилом. Сам Михаил и многие его воины погибли, но не отступили, а исход сражения решил фланговый удар полков князя Дмитрия Александровича, сына Александра Невского, которые обратили крестоносцев в бегство и гнали их семь верст до самого Раковора.
Потери обеих сторон были очень велики для XIII века, и исчислялись несколькими тысячами человек. Однако псковский князь Довмонт и после столь тяжелого сражения смог совершить рейд по всей Ливонии. В 1269 году орден предпринял было ответный поход, но над немцами, кажется, висел злой рок: 10-дневная осада Пскова закончилась отступлением рыцарей при приближении новгородского войска во главе с князем Юрием и заключением мирного договора.
Именно после Раковорского поражения, а не битвы на Чудском озере, Ливонский орден уже не мог серьезно угрожать мощным княжествам на северо-западе Руси.
Решительный отпор Александра Невского поставил на планах ордена крест. Потерпев сокрушительное поражение близ Чудского озера епископ Дерптский получил папскую буллу и был вынужден заключить мир на очень неприятных условиях. Крестоносцы отказались от всех захваченных прежде земель и поклялись впредь не возвращаться на Русь.
Орден Третьего Рейха
Возрождение Тевтонского ордена произошло уже в нацистской Германии. Организация Гиммлера объединила под своими знаменами немецкую военную элиту. Само собой, доктрина оригинального Ордена «Натиск на Восток» (Drang nach Osten) была принята фюрером всем сердцем. Однако, и новым «крестоносцам» захватить землю русскую было не суждено.
Ставьте лайки, подписывайтесь на канал, делитесь ссылками в социальных сетях. Спасибо за внимание!
Это тот самый человек, дочь которого придала русской истории (или её восприятию?) неповторимый византийский аромат.
Софья (Зоя) Палеологина, как известно, стала женой великого князя Ивана III. Это отличный повод поговорить о последних Палеологах и их крови. Как известно, простые люди что в древности, что сейчас называют Византию «Греческим царством», а её жителей – «греками». Не так давно мы уже разбирали, почему это некорректный взгляд и почему ромеев не стоит называть греками. Сегодня увидим это ещё раз на примере рода Палеологов.
Фома был сыном императора Мануила II Палеолога и Елены Драгаш. Всего у них было десять детей, четверо умерли в раннем возрасте. Среди выживших – Иоанн VIII и Константин XI, предпоследний и последний римские императоры. Но вот что интересно: Елена была дочерью сербского магната Константина Деяновича (Драгаша). То есть её дети, и Фома в том числе, - наполовину южные славяне.
Дальше. Фома женился на Екатерине Дзакариа из знатного генуэзского рода. Выходит, что его дочь Софья была:
- наполовину итальянка,
- на четверть ромейка,
- на четверть славянка!
И именно эта удивительная смесь кровей Софьи Палеолог досталась Ивану III вместе с её красотой и чудным характером.
Так что в жилах последних Палеологов текла не «греческая» кровь, а самый настоящий интернационал средневековой Европы. А что касается сына Софьи - Василия III, он на четверть итальянец, а её внук Иван Грозный - на одну восьмую. Теперь вы понимаете, почему в конце 15 - начале 16 века в Москве работало так много итальянских архитекторов?))
Для ЛЛ (тезис). В 1649 году Романовы сделали главное: отменили срок давности по сыску беглых крестьян. Крестьянин и его потомство стали бессрочно возвращаемыми по владельческой записи. При этом московские дьяки писали Уложение не в вакууме: среди образцов была западнорусская правовая техника Литовского статута 1588 года. Но в московской сборке главным стал не баланс прав, а вечный сыск. В ответ люди начали массово «голосовать ногами», превращая побег в единственный доступный способ договориться с властью. В спокойных центральных районах «запас» беглых составлял около 2–5% от всех хозяйств, но там, где было совсем туго или шла война, пустел каждый десятый дом, а доля отсутствующих могла доходить до 15%. Это не было просто преступлением, это была масштабная борьба за право на жизнь. Итак, переходим к основной статье.
1649 год стал для России моментом, когда юридическая петля затянулась окончательно. Именно тогда появилось Соборное уложение Алексея Михайловича — документ, который на столетия вперед определил правила игры между государством и человеком. Это не была просто очередная пачка указов, это была системная пересборка страны. Романовы, столкнувшись с дефицитом бюджета и разбегающейся армией после Соляного бунта, решили вопрос радикально: они превратили крестьянина в вечный, наследственный ресурс.
Главным нововведением стала отмена срока давности для поиска беглых крестьян. Если раньше у человека был шанс продержаться в бегах пять или пятнадцать лет и стать законно свободным, то теперь за ним, его детьми и даже внуками могли прийти и через полвека. То есть в пределе эта логика позволяла восстанавливать владельческую связь через поколение, потому что зависимость стала наследственной и не гасилась временем. Юридическую базу для этого закрепощения московские дьяки подсмотрели у соседей — Литовский статут стал для них готовой методичкой по менеджменту несвободы, из которой вычеркнули всё, что хоть как-то защищало права простого человека. 1649 год не создал несвободу как явление, но он сделал её безнадежной и бессрочной.
История беглых крестьян в Восточной Европе — это сложная мозаика из разных режимов несвободы. В Польше и Литве побег был своего рода инструментом переговоров: крестьяне уходили на королевские или пограничные земли, чтобы заставить своего пана смягчить условия. В Венгрии гайки закрутили после восстания 1514 года, но люди всё равно продолжали двигаться, игнорируя бумажные запреты. Россия же после 1649 года прошла самый жесткий путь: государство превратилось в глобального охотника за головами. В землях Габсбургов всё было иначе — там больше полагались на административный контроль и разрешения, которые в итоге смягчили реформами в XVIII веке.
Важный момент: большинство людей бежало не за границу, а к соседнему помещику или в соседний уезд. Настоящий «побег за кордон» случался редко — только там, где у соседа налоги были в разы меньше, а пограничный контроль практически отсутствовал. В основном это была жесткая конкуренция за рабочие руки внутри самой страны. Землевладельцы и государства буквально воровали друг у друга людей. Это была масштабная внутренняя колонизация, где миграция служила главным аргументом в споре за трудовые ресурсы.
Если послушать «голоса снизу» из старых жалоб и протоколов, становится ясно, что побег не был просто преступлением. Люди говорили о «свободной земле», о том, что они «устали скитаться» или живут «как пленники». Они бросали насиженные места, забирали жен и детей и уходили в пустоту, оставляя свои дворы заколоченными. Это была их форма протеста против непосильных налогов и насилия. Побег был единственным доступным им способом проголосовать ногами за право на жизнь, которую можно было бы хоть как-то переносить.
Что касается цифр, то точно подсчитать всех беглецов невозможно. Мы можем оценить только масштаб «пустоты» в документах: сколько дворов числится в розыске. В спокойных центральных районах бежало обычно несколько процентов хозяйств. Но там, где проходила война, бушевала чума или активно осваивались новые земли, пустел каждый десятый дом, а иногда и больше. Это не общая статистика по стране, а картина локальных прорывов, из-за которых государство в итоге и сорвало резьбу, пытаясь приковать всех к месту навечно.
Эта работа стоит на четырех китах, которые не дают ей превратиться в очередное гадание на кофейной гуще. Первый — это официальные законы, такие как договор 1610 года, знаменитое Соборное уложение 1649 года и венгерские акты после 1514 года. Второй — это живые истории: расспросные речи, жалобы помещиков и деревенские судебные книги, где зафиксированы реальные конфликты. Третий — это труды историков на польском, литовском, венгерском и немецком языках, позволяющие увидеть общую картину у соседей. И наконец, четвертый — это строгие архивные данные с конкретными шифрами, которые позволяют любому желающему проверить каждое слово.
Методологически здесь важно разделять три ключевых момента. Во-первых, мы смотрим на разницу между потоком бегства за конкретный год и запасом уже отсутствующих людей на момент проверки. Это позволяет понять динамику процесса. Во-вторых, мы четко различаем простое перемещение внутри страны, которое меняло жизнь крестьянина, и реальный переход границы. В-третьих, самое сложное — это отличить подлинные слова беглого, записанные в протокол, от того, как его поступок описывают другие: обиженный хозяин или проповедник. Особенно это касается литовских и немецких текстов, многие из которых дошли до нас не в оригинале, а в более поздних переводах и публикациях.
В вопросе цифр я придерживаюсь принципа максимальной осторожности. Мы считаем только тех людей, которые прямо названы беглецами. Если мы не знаем общего количества жителей в имении, то мы не выдумываем проценты из головы, а анализируем случай качественно. Всегда нужно помнить о куче неопределенностей: кто-то мог сбежать дважды, кто-то вернулся, а кто-то просто сменил имя и затерялся. К тому же жалобщики часто преувеличивали масштаб бегства, чтобы получить налоговые льготы. Вся эта статистика — это не истина в последней инстанции, а попытка реконструировать реальность через туман столетий.
Для тех, кто любит копать до самого дна, вот адреса ключевых свидетельств. В Петербургском институте истории РАН хранятся расспросные речи Фадюшки Карпова 1669 года. В Центральном архиве Львова можно найти записи из деревенской книги Чукова, на которые ссылается Томаш Вислич. Литовские и белорусские сюжеты, включая жалобы из владений Сапег и историю Геспудаса, подробно описаны в вильнюсских изданиях о спорах крестьян с панами. Венгерские данные по 1641 году и австрийские материалы из Штирии о готовности людей уйти с семьей и детьми также доступны в специализированных научных публикациях с указанием страниц и архивных фондов.
Ниже я привел список ключевых дат, которые историки обычно используют как маяки, чтобы не заблудиться в веках. По ним принято отсчитывать, как именно закручивались гайки и ограничивалась свобода передвижения крестьян. Однако важно понимать, что даты вроде 1497 или 1597 года — это во многом условные маркеры из учебников. В те времена жизнь текла гораздо медленнее, чем перо дьяка по бумаге. Если в столице принимали новый закон, это вовсе не значило, что на следующее утро каждый помещик в стране начинал ему следовать.
Правовые режимы и география побега в ту эпоху — это не просто беготня от злого барина к доброму, а настоящая игра в юридические прятки. В той же Речи Посполитой «бежать на Подолье» вовсе не означало переходить государственную границу. Для крестьянина это был способ сменить саму основу своей жизни. Подолье было и реальным местом, и своего рода символом свободы, где земля была пустой, а господин — не таким жадным. Это было внутренним перемещением, но по эффекту оно работало круче, чем эмиграция: человек оставался в той же стране, но попадал в совершенно другой фискальный и правовой режим. Принцип движения оставался прежним, но уровень давления и правила игры менялись кардинально.
В Венгрии всё было еще интереснее. До 1514 года у крестьян вообще была какая-никакая личная автономия, и они могли переходить легально. Но после крупного восстания Георгия Дожи власть решила, что пора завязывать с этой вольницей, и приняла жесткие законы. Однако люди — не роботы, они не перестали двигаться. Просто миграция ушла в тень, стала полулегальной. Крестьяне просачивались в города, уходили на новые поселения или на пограничье. Они платили за выход огромные деньги или ввязывались в бесконечные судебные споры, но система прикрепления всё равно протекала, как дырявое ведро.
Российская траектория на этом фоне выглядит самой последовательной и суровой. Здесь государство решило, что крестьянин — это стратегический ресурс, который должен кормить армию и платить налоги, а значит, он не имеет права теряться. Путь от 1597 года до Соборного уложения 1649-го — это история о том, как Москва училась быть профессиональным охотником за головами. Сначала установили срок розыска в пять лет, потом в 1610 году в договоре с Сигизмундом III впервые прописали полный запрет на выход, а в 1649-м окончательно заварили все люки бессрочным сыском. Главная фишка была не в том, что свобода вдруг кончилась, а в том, что госаппарат научился считать и возвращать каждого человека как важную деталь в механизме тягла.
У Габсбургов в той же Чехии всё выглядело как бюрократический ад: куча разрешений, отпускных писем и тотальный контроль за каждым шагом. Но современные исследования показывают, что эта неподвижность была только на бумаге. В реальности хозяйственная и семейная жизнь постоянно требовала передвижений, и люди находили тысячи способов обойти правила. Были временные отлучки, полулегальные переезды и договорняки с администрацией. Система была жесткой по форме, но в жизни постоянно производила исключения, потому что экономика требовала мобильности, даже если закон её запрещал.
Направления этих побегов определялись пятью простыми факторами, которые работали везде одинаково. Во-первых, это разница в налогах между старыми районами и новыми землями. Во-вторых, возможность спрятаться там, где идет война или где у власти слабые руки. В-третьих, наличие пустой земли после эпидемий или набегов — это был главный бонус для любого беглеца. В-четвертых, это дикая конкуренция между самими помещиками: каждый хотел переманить к себе чужие рабочие руки. И наконец, интересы самого государства, которому нужно было заселять дикие границы — будь то юг России, Подолье или пограничье с турками. В этой борьбе за ресурсы правовая машина была лишь инструментом, который каждый раз пересобирали, чтобы удержать людей на месте.
Ниже приведены не просто «кейсы», а краткие документированные истории, в которых слышен язык самих беглых или их ближайшего окружения. Это те самые «голоса снизу», которые ломают кабинетные теории о «рабстве в ДНК».
Во-первых, московский южный маршрут 1660-х годов. В расспросных речах Фадюшки Карпова, крестьянина Лаврентия Крюкова, зафиксирована подлинная траектория побега. В документах записано: «Бежал-де он... от Лаврентья Крюкова». Он не просто исчез, а перемещался из владельческой деревни в Козловский уезд, уходил на низовые промыслы и возвращался обратно. Формула «жил-де в Козловском уезде» показывает, что побег немедленно превращался в серию хозяйственных наймов. Это не романтический уход на волю, а прагматичная мобильность в сторону южного рынка труда, где контроль государства был слабее.
Во-вторых, польское «подольское воображаемое». В тексте львовского проповедника Станислава Бжезаньского отец уговаривает сына уйти на Подолье словами: «tam ziemia wolna, panowie łaskawi» — «там земля свободная, паны милостивые». Еще сильнее звучит обещание: «miejsce bez niemiłosiernego zdzierstwa» — «место без немилосердного обдирания». Даже если это литературно оформленная речь, она опирается на понятный всем социальный код: побег на окраину мыслился как переход к льготному труду. Это важный индикатор того, как бегство входило в повседневный язык даже церковной проповеди.
В-третьих, юридический голос из деревенской книги Чукова. Крестьянин, вернувшийся из Подолья, формулирует свое понимание права так: «że mi wolno pójść» — «что мне можно уйти». А затем добавляет, что право вернуться относится «nie mnie samemu, [to] moim dzieciom» — «если не ко мне самому, то к моим детям». Смысл здесь важнее формальностей: бегство не уничтожало для него связь с общиной и не означало отказа от имущества. Он считал, что за ним и его семьей сохраняется право «передумать».
В-четвертых, литовско-белорусский массив Mišučiai из владений Сапег. В документах крестьяне пишут прямо: «Mes ir tie, kurie pabėgo, nori sugrįžti» — «Мы и те, кто бежал, хотим вернуться». И тут же добавляют горькое: «kaip belaisviai dirbame» — «работаем как пленники». Это один из самых сильных текстов о бегстве как о стратегии: люди не просто уходят, а готовы вернуться, если режим принуждения изменится. Они протестуют против конкретного администратора, сохраняя лояльность «законному» господину.
В-пятых, история тивуна Йонаса Геспудаса. В документах зафиксировано: «Gespudas pabėgo, jis buvo Prūsijoje» — «Геспудас бежал, он был в Пруссии». Это уже явный международный маршрут. В отличие от внутренних перемещений, побег в Пруссию выводил человека в другую юрисдикцию и под иную защиту. Важно, что не сам беглец, а его окружение и администрация восстанавливают мотивы побега, показывая, как беглый быстро становился фигурой коллективных слухов.
В-шестых, венгерский пример из материалов 1641 года. В показании 40-летнего крестьянина Тота Дьёрдя сказано, что они «rettegést bujdosást elunták» — «устали от страха и скитания», потому что «nappal sokféle ínség» — «днем их мучили многие бедствия». Это редкий случай, где бегство описано как состояние длительного блуждания под давлением войны и нужды. Это не однократный акт, а выматывающий процесс поиска безопасного места.
В-седьмых, австрийско-штирийский материал, показывающий жанр «пред-бегства». В борьбе за свои права подданные были готовы «mit Weib und Kind ... wegzuziehen» — «уйти вместе с женой и детьми» — и «öde liegen zu lassen» — «оставить земли пустыми». Это прямая документированная угроза. Переговоры о налогах здесь превращаются в демографический шантаж: либо вы снижаете давление, либо мы превращаем ваш доход в ноль, просто исчезнув.
Эти истории показывают общий механизм: бегство было не просто «отсутствием» в списке. Оно было языком спора. Крестьяне использовали свою мобильность как последний аргумент в диалоге с властью. Бегство было формой борьбы за право на человечески переносимую жизнь, и никакое Соборное уложение не могло окончательно заглушить эти голоса.
Подсчитать точную долю беглых крестьян по всей Восточной Европе того времени — задача почти невыполнимая. Единого «Росстата» в XVII веке не существовало, а те документы, что дошли до нас, часто напоминают лоскутное одеяло. Поэтому вместо твердых общеевропейских цифр корректнее работать с «коридорами вероятности». Нам важно понимать разницу между «запасом» — когда мы видим число пустых дворов на конкретную дату, и «потоком» — когда фиксируется сам момент побега или возвращения. Если же мы встречаем жалобу в духе «завтра все разбегутся», то мы не можем вывести точный процент, но понимаем, что давление системы стало критическим. Только там, где у нас есть общий список дворов (инвентарь) и список беглецов одновременно, можно осторожно называть какие-то доли.
Для российских земель того времени глупо выводить среднюю температуру по больнице. Сама частота принятия законов — от указа 1597 года до Соборного уложения 1649-го — это лучший индикатор того, что побеги были массовой и нерешаемой проблемой. Пример Фадюшки Карпова доказывает, что люди не всегда рвались за границу. Основная масса миграции всасывалась в южный трудовой и военный фронтир, где всегда были нужны рабочие руки и солдаты. По самым осторожным оценкам, в спокойные годы «запас» беглых составлял несколько процентов от общего числа хозяйств, но в зонах войн или активного освоения новых земель эта цифра резко шла вверх. Это не итог переписи, а обоснованное предположение на основе того, что мы видим в архивах.
В польских и западнорусских воеводствах Речи Посполитой язык цифр еще менее удобен, зато качественный сигнал бьет в набат. Если Подолье постоянно всплывает в документах как «земля обетованная», а возвращенцы уверены, что имели право уйти и снова войти в общину, значит, мы имеем дело не с редким инцидентом, а с легитимным народным каналом перемещения. Здесь бессмысленно считать проценты по всей стране — важно смотреть на локальные участки, где мобильность крестьян была настолько высокой, что влияла на поведение целых общин. Для таких зон образ «свободной земли» был социально понятным кодом, а не просто сказкой, и это заставляло панов быть хоть немного, но осторожнее в своих аппетитах.
На литовском пограничье ситуация с тем же Геспудасом показывает, что бегство в Пруссию было достаточно заметным явлением, чтобы о нем кричали во всех коллективных жалобах. Формула «и те, кто бежал, хотят вернуться» прямо указывает на то, что масштаб проблемы был виден невооруженным глазом. Хотя вывести точную долю без полных списков имущества невозможно, очевидно, что в периоды кризисов и жесткого управления арендаторов процент беглецов здесь зашкаливал. Это была высокая «видимость» процесса: когда беглый становится фигурой коллективного слуха, значит, он такой далеко не один.
В Венгрии у нас есть редкие, но четкие количественные ориентиры. В одном из доминиумов в конце XVII века числилось сначала 80, а потом уже 99 «беглых крепостных». На первый взгляд цифры небольшие, но для одного поместья это почти сотня хозяйств — структурная утечка, которую невозможно игнорировать. На уровне отдельного имения это вполне могло означать потерю 10% или даже 20% рабочей силы. Это не просто «кто-то ушел», это системный сбой. Даже немецкая историография прямо говорит о массовом бегстве в турецкие земли или в Румынию, что подтверждает: трансграничный компонент был реальным и очень болезненным для экономики.
Если суммировать все эти разрозненные данные, вырисовывается следующий сравнительный диапазон. В устойчивых внутренних районах мы обычно видим низкие однозначные доли беглецов — это фоновый шум системы. Там, где проходила линия военного разорения, бушевала чума или активно колонизировались новые земли, этот показатель поднимался до высоких однозначных, а местами и низких двузначных чисел. Локальные всплески выше этого уровня наверняка случались, но они редко позволяли провести строгий подсчет. Главный вывод прост: мобильность была не ошибкой, а способом выживания, и именно эта «утечка» заставляла государства раз за разом пересобирать свои правовые машины, пытаясь удержать ускользающий человеческий ресурс.
Самое важное наблюдение: мы слишком часто смотрим на «заграницу», когда говорим о побегах, и это искажает реальность. Внешний побег привлекает историков просто потому, что он лучше задокументирован в дипломатических скандалах и жалобах послов. Слово «граница» действует на исследователей магически, но по факту для основной массы крестьян куда важнее были внутренние маршруты — туда, где налоги меньше, контроль слабее, а земля дешевле.
Подолье после 1699 года — классический пример такой «юридической телепортации». С точки зрения короля это было просто перемещение внутри страны, но для крестьянского мира это была новая правовая вселенная. Человек мог не пересекать государственную границу, но при этом оказываться в условиях, которые отличались от его прежней жизни так же сильно, как современный мегаполис от глухой деревни.
Для России аналогичную роль играл юг и юго-восток: рыбные промыслы, казачье пограничье и земли, где власть еще не успела навести свой «бюрократический порядок». История Фадюшки Карпова показательна именно тем, что он не стремился в Европу. Его маршрут — это цепочка бесконечных внутренних наймов, зимовок и перемещений по рекам. Это не «уход в закат» ради абстрактной воли, а прагматичное движение в сторону живых денег и территорий, где паспортный контроль XVII века еще не научился работать на полную мощность.
Совсем иная ситуация была на литовско-прусском или трансильванско-османском пограничье. Там смена юрисдикции действительно означала радикальную смену режима труда. Пример Йонаса Геспудаса, сбежавшего в Пруссию, или массовые переходы в Османскую империю показывают, что на таких участках граница становилась реальным юридическим щитом. Именно поэтому такие случаи так заметны в архивах, хотя в общем масштабе они, скорее всего, проигрывали тихой и массовой внутренней миграции.
В этой истории всегда была двойная логика. С одной стороны, землевладельцы и государство хотели запереть всех в клетку, чтобы налоги и солдаты были под рукой. С другой стороны, те же самые помещики и те же государственные чиновники были кровно заинтересованы в том, чтобы принимать чужих беглых на свои пустующие окраины.
В итоге жесткие законы о запрете выхода всегда соседствовали с практиками заманивания переселенцев. Бегство не исчезало от того, что право становилось суровее — оно просто меняло форму и маршруты. В процесс включались посредники: арендаторы, вожаки, казацкие структуры и наниматели, которые помогали людям «сменить прошивку» своего социального статуса за определенный процент.
В этом контексте Соборное уложение 1649 года или венгерские законы 1514 года следует понимать правильно. Они не «создали» и не «уничтожили» мобильность населения. Они просто изменили баланс сил, радикально повысив цену ухода и усилив инструменты возврата. Но пока в стране оставались пустые земли, а помещики продолжали конкурировать за рабочие руки, побег оставался самой рациональной и эффективной стратегией для человека, который хотел выжить.
Государство могло сколько угодно переписывать правила игры, но сама география и экономика фронтира оставляли людям лазейки, которыми они пользовались на протяжении столетий.
Стоит честно признать, что в этой истории полно белых пятен. Первичные документы, где мы могли бы услышать самих беглых, — это большая редкость, и сохранились они крайне неравномерно. Чаще всего до нас доходят не признания самих крестьян, а скучные протоколы их поисков или бесконечные жалобы помещиков. В случае с литовскими материалами ситуация еще сложнее, ведь часто приходится работать не с оригинальным языком акта, а с поздними переводами и публикациями, что важно для лингвистов, но немного затуманивает социальную картину. Венгерские и австрийские примеры тоже нередко мелькают лишь в виде фрагментов из старых книг, и там, где шифр архива не виден, я об этом честно предупредил.
Все эти процентные оценки, которые мы обсуждаем, — это не истина в последней инстанции, а лишь попытка восстановить локальные «коридоры вероятности». Нельзя просто взять данные по Подолью и натянуть их на всю Речь Посполитую, как нельзя судить о налогах во всей Венгрии по одному поместью или о всей России — по южной окраине. Но из этой фрагментарности вытекает один очень твердый вывод. Бегство крестьян не было каким-то случайным сбоем в «крепостной системе». Наоборот, оно было её фундаментом. Именно постоянная угроза того, что люди могут уйти в леса или за границу, заставляла власть придумывать все эти бесконечные розыски, жалобы, отпускные грамоты и суровые кодексы.
Крепостничество в Восточной Европе росло не в вакууме. Это была бесконечная борьба между стремлением государства всех принудить и стремлением человека сохранить мобильность. Вся эта бюрократическая машина была лишь попыткой догнать тех, кто был быстрее и смелее. И лучше всего это становится понятно в те редкие моменты, когда через века до нас доносится голос самого беглеца, заявляющего, что ему можно уйти, или признающего, что он просто смертельно устал от скитаний. Эти слова — лучшее доказательство того, что система никогда не была такой монолитной, как ей хотелось бы казаться.
Alejūnė, A. Valstiečių ir valdžios komunikacija XVII a. II pus. – XVIII a. pr.: bakalauro darbas. Šiauliai, 2017.
Bodnár, T., Tóth, P. Borsod vármegye adózása a török korban. Miskolc: Borsod-Abaúj-Zemplén Megyei Levéltár, 2005. (Borsodi Levéltári Füzetek; 44).
Brzeżański, S. Owczarnia w dzikim polu, to iest kazania niedzielne y swiąt uroczystych… Lwów, 1717.
Grulich, J. Between the Abolition of Serfdom and Servitude: The Control of the Mobility and Migration of the Rural Population Conducted by Manorial Officers on Behalf of the Habsburg Monarchy and Its Army (South Bohemia–Třeboň Estate during the Napoleonic Wars) // Managing Mobility in Early Modern Europe and its Empires. Cham: Springer, 2023.
Gulyás, L. Sz. 1514 as a Turning Point? Migration of Serfs in Hungary, before and after the Prohibition of Serf-Moving // Studia Historica Nitriensia. 2024. Vol. 28, no. 2. P. 354–371. DOI: 10.17846/SHN.2024.28.2.354-371.
Jasas, R., Orda, J. Lietuvos valstiečių ir miestelėnų ginčai su dvarų valdytojais. II dalis: XVIII amžius. Vilnius: Valstybinė politinės ir mokslinės literatūros leidykla, 1961.
Posch, F. Der Kampf um die Freiheit der Untertanen der Herrschaft Stein zu Fürstenfeld und der Bürgerschaft zu Fehring im 16. Jahrhundert // Zeitschrift des Historischen Vereines für Steiermark. 1951. Jg. 42.
Расспросные речи беглого крестьянина Фадюшки Карпова; 1669 г.; Архив СПбИИ РАН. РС. Ф. 134. Оп. 1. Д. 108. Сст. 1. Цифровой корпус: "История письма европейской цивилизации".
Соборное уложение 1649 г. Глава XI "Суд о крестьянех" // Электронная публикация исторического факультета МГУ.
Wiślicz, T. The Peasants Fleeing to "Podolia" in the 18th Century from the Perspective of Rural Documents // Res Historica. 2024. No. 57. P. 957–972. DOI: 10.17951/rh.2024.57.957-972.
Документы по московскому договору 17 августа 1610 г. и комментарий о запрете крестьянского выхода // Vostlit.
Untertanenstrafpatent // AEIOU Österreich-Lexikon. Wien, 2009.
Spannenberger, G. [исследование о Bauernflucht в трансильванских и пограничных землях; использовано по доступному немецкоязычному фрагменту DNB/онлайн-каталога].
Biržų dvaro teismo knygos. 1620–1745 / parengė V. Raudeliūnas, R. Firkovičius. Vilnius: Mintis, 1982.
Читайте также:
Хватит верить в сказки про "особый путь" и "рабство в крови". Если вы думаете, что крепостное право — это какая-то мистическая русская карма или подарок от монголов, то у меня для вас плохие новости: вас обманули. На самом деле это холодный, расчетливый проект XVII века, собранный по западным методичкам.
Загибайте пальцы, из чего Романовы слепили этот "шедевр":
Пустые земли и вечный дефицит рабочих рук.
Армия, которую нужно было кормить, не имея золотых приисков.
Готовые юридические лекала от "западных партнеров" из Литвы и Польши.
Соборное уложение 1649 года — финальный росчерк пера.
Бессрочный сыск — режим, где от хозяина не спрятаться даже через сто лет.
Экономика процесса была до боли прозаичной. Постоянные войны, южная граница, налоги — государству кровь из носу нужно было привязать плательщика к земле. Но как это оформить красиво и эффективно? Москва не стала изобретать велосипед, она посмотрела на соседей. Рядом процветал польско-литовский мир "второго крепостничества": с его фольварками, панским судом и Литовским статутом 1588 года.
Романовы не придумывали несвободу с нуля — они просто довели старые ограничения до абсолюта. Если раньше у крестьянина был шанс "отсидеться" в бегах, пока не выйдет срок давности, то в 1649 году ловушка захлопнулась окончательно. Срок давности отменили. Всё. Ты и твои дети стали возвращаемым имуществом "по записи" навсегда.
Но самое интересное случилось в XX веке. Эта логика никуда не делась, она просто сменила вывеску. Коллективизация, паспортная система и трудодни — это не "новая жизнь", а мощный рецидив всё той же конструкции. Крестьянина снова прибили к земле, снова лишили права свободного выхода и снова поставили в зависимость от разрешения начальства.
Разница была только в одном: если раньше вами распоряжался частный помещик в халате, то теперь — безликая административно-плановая вертикаль. Суть осталась неизменной: выжать ресурсы из деревни ради индустриального скачка, наплевав на свободу того, кто этот хлеб выращивает. Как и в XVII веке, государство адаптировало правовую машину под свои фискальные нужды.
Правда, стоит признать: после разрухи Гражданской войны и в условиях изоляции у государства просто не осталось других источников для рывка, кроме "внутренней колонии". Единственным реальным ресурсом, который можно было конвертировать в станки и заводы, оказалась деревня. Поэтому выбор в пользу повторного скрытого закрепощения был для власти осознанным и прагматичным.
На этом полномочия Лиги Лени всё. Можете ставить плюс и скроллить дальше, если вам хватает сказок про "так исторически сложилось" от вашей училки Марьиванны. А тех, кто хочет увидеть, как именно юридически захлопнулась эта ловушка и при чём тут Литовский статут, приглашаю в аннотацию.
Если вводная часть была про "что произошло", то здесь мы препарируем само "как". Популярная байка о том, что русское крепостничество — это некий уникальный "генетический код", рассыпается в прах при первом же серьезном разборе. Да, экономика процесса была чисто нашей: огромные пустые пространства, вечный кадровый голод и полыхающие границы, которые требовали армии здесь и сейчас. Но вот юридические основы для этой системы Москва подсмотрела у соседей.
Развитые технологии сословного рабства уже вовсю обкатывались в Великом княжестве Литовском и Речи Посполитой. Третий Литовский статут 1588 года, к которому приложил руку Лев Сапега, стал для наших законодателей чем-то вроде учебника по эффективному менеджменту. Московские дьяки не просто занимались копипастой — они творчески переработали старые Судебники и челобитные, скрестив их с западнорусской правовой базой. Однако финальный штрих был чисто московским изобретением: они просто взяли и отменили срок давности по розыску беглых.
Именно поэтому 1649 год — это настоящая точка невозврата. Речь не о том, что все внезапно проснулись рабами, как в античных Афинах. Ловушка была тоньше: зависимость сделали наследственной и пожизненной. Если раньше был шанс "пересидеть" розыск, то теперь за тобой и твоими внуками могли прийти и через пятьдесят лет.
Самое горькое в этой истории то, что в XX веке советская власть, сбросив помещиков с парохода современности, по сути, просто провела ребрендинг этой древней механики. Вместо частного владельца распоряжаться человеком стала государственная машина: паспортная система, трудодни и жесткие лимиты на выход из деревни воссоздали ту самую конструкцию "прикрепления", только в промышленном масштабе.
Эта логика не испарилась и после распада СССР. Она просто мимикрировала под современность, осев в мегаполисах в виде института регистрации. Современная московская регистрация — это наследница той самой сословной иерархии, где твои базовые права на медицину, образование для детей или нормальное трудоустройство зависят от штампа в паспорте или временного квитка. Государство по-прежнему использует этот механизм не просто для статистики, а как инструмент социальной фильтрации и контроля за мобильностью населения. Несмотря на рыночную экономику, мы до сих пор живем в системе, где человек без бумажки в крупном городе моментально понижается в гражданском статусе, превращаясь в своего рода современного "отходника", который обязан постоянно подтверждать свое право на нахождение в экономическом центре страны. Это всё то же эхо 1649 года: попытка власти привязать набор прав к конкретной географической точке и бюрократической записи.
Раздел для ЛЛ закончился. Ниже изложена тяжелая артиллерия.
Если убрать публицистический жар (точнее мифы официальной науки), историческое полотно выглядело так. Восточная Европа раннего Нового времени была не миром "национальных характеров", а миром конкурирующих режимов принуждения к труду. Современные польские исследовательские проекты прямо определяют крепостничество в польско-литовском пространстве как совокупность личной зависимости крестьян, принудительного труда, ограниченных земельных прав, доминирования фольварка, слабости крестьянских общин и поддержки этого порядка государственными институтами. Именно поэтому ученые из Университета в Белостоке называют Речь Посполитую "классическим примером" страны восточнее Эльбы, где господство крепостнического порядка было структурообразующим.
На западнорусских землях этот порядок оформился раньше, чем в Московском государстве. Энциклопедическая справка по истории украинских земель под властью Польши и Литвы фиксирует, что шляхетские постановления 1496, 1505, 1519 и 1520 годов все теснее привязывали крестьян к земле, подчиняли их полностью панскому суду и оставляли объем барщины и прочих повинностей на усмотрение землевладельца или его управляющего; на практике размер отработок нередко оказывался произвольным. В польской историографии это давно описывается как система личной, земельной и судебной зависимости: уже в XVI веке помещик становился одновременно и владельцем, и судьей людей, сидящих на его земле.
Именно здесь находится ключ к правовому заимствованию. Не в том смысле, что Москва механически взяла готовый чужой порядок и применила его на пустом месте, а в том, что на соседних западнорусских и польско-литовских землях уже существовала развитая правовая практика ограничения крестьянской мобильности и усиления власти землевладельца. Московские элиты ориентировались не на абстрактный "Запад", а на конкретный соседний мир, где процветала личная, земельная и судебная зависимость крестьян.
При этом сравнение с другими приграничными режимами показывает, что речь не о некой универсальной "европейской норме". В Буковине и в габсбургских землях позднее были введены ограничения барщины, разделение помещичьих и крестьянских земель, право крестьян обращаться в государственные инстанции против помещика и элементы сельского самоуправления. У Европы был свои особенности: фольварк, барщина, панская юрисдикция, слабость крестьянской общины и государственная поддержка землевладельца.
Мало кто знает, что Соборное уложение 1649 года — это не только итог внутренней московской практики, но и результат работы с западнорусской и польско-литовской юридической традициями. Главный эксперт по этой теме Ричард Хелли прямо указывает: когда комиссия писала московский кодекс, у них под рукой был Третий Литовский статут 1588 года. Оказывается, этот документ еще "по крайней мере с 1630-х годов пользовался большой популярностью в канцеляриях". В юридической истории Йельской библиотеки выражаются еще жестче: Уложение просто "консолидировало нормы, почерпнутые, помимо прочего, из Литовского статута".
Причём заимствование было не только идейным. Хелли показывал, что отдельные главы и разделы Уложения прямо или косвенно опирались на Литовский статут: где-то почти целиком, где-то по образцу, где-то с серьёзной московской переработкой. По сути, Литовский статут стал для московских чиновников одним из главных образцов того, как может выглядеть зрелая сословная кодификация.
Самый сок в том, что Литовский статут был написан не на польском, а на русском канцелярском языке западнорусской правовой традиции. Вот вам и главный исторический парадокс: часть юридического инструментария для финального оформления крепостной ловушки Москва взяла не у ордынцев, а на Западе. Так восточноевропейская сословная юридическая традиция была приспособлена к московской реальности.
Но не стоит думать, что Литовский статут был "рабовладельческим кодексом". Литовские историки напоминают о его подводных камнях: он реально фиксировал привилегии знати, но при этом ограничивал основания личного порабощения свободного человека и даже предусматривал тяжёлое наказание за предумышленное убийство крестьянина. В итоге Москва заимствовала не "рабство" в готовом виде, а мощную сословно-правовую методику, которую затем адаптировала под свои нужды: чтобы служилые люди не теряли хозяйственную базу, а налоги и повинности собирались исправно.
Соборное уложение Алексея Михайловича стало великим переломом вовсе не потому, что люди в один день превратились в рабов из учебника истории Древнего Рима. Суть в другом: закон превратил временный розыск беглецов в пожизненный и бессрочный. Если раньше сыск беглых имел срок, пусть этот срок и менялся, то после 1649 года прежний ограничитель был снят: привязка к владельцу стала бессрочной и наследственной. Глава XI Соборного уложения закрепила принцип возврата беглых крестьян и бобылей по писцовым и переписным книгам "без урочных лет". Важен не только сам возврат, а состав возвращаемого: речь шла не об одном беглеце как отдельном работнике, а о хозяйстве, семье, имуществе и потомстве, связанном с владельческой записью. Тем самым прежняя логика срочного сыска была заменена логикой бессрочного восстановления владельческой связи. Это было уже не просто попыткой государства учесть налогоплательщиков, а было системой вечного розыска через госаппарат.
Именно поэтому 1649 год — это настоящая "точка невозврата". До этого момента ограничения перехода уже были тяжёлыми и принудительными, но сама логика сыска ещё сохраняла временной предел. После 1649 года этот предел исчез. Даже известный историк-ревизионист Алессандро Станциани показывает, что до начала XVII века ограничения были связаны прежде всего с кадастром, службой, налоговой базой и борьбой государства за управляемое население.. Но после 1649 года любая временность испарилась. Беглый крестьянин перестал быть человеком, на которого прежний владелец через несколько лет терял право требования из-за срока давности. С этого момента он и его потомки становились вечной целью для государственного сыска — не как временные беглецы, а как люди, навсегда записанные за владельцем.
Правда, тут важно не скатываться в дешевую публицистику. 1649 год не создал мгновенно рабство американского типа. Станциани справедливо напоминает, что власти еще очень долго вообще не использовали термин "крепостное право", а законы крутились вокруг права владеть землями с людьми. Крестьянин не исчезал как личность полностью: он все еще мог владеть своим имуществом, официально жениться и даже судиться. Поэтому, если говорить строго, 1649 год не выдал "чистое рабство" сразу, но он выстроил тот самый "правовой каркас наследственной, бессрочно восстанавливаемой зависимости". А уже из этой конструкции позже выросли и циничная продажа людей без земли, и произвол помещиков в восемнадцатом веке.
Главная ирония истории в том, что в XX веке советская власть уничтожила помещиков, но создала собственный механизм административного прикрепления деревни к земле. Коллективизация 1929 года задумывалась как способ похоронить частную собственность и забрать хлеб под прямой контроль государства. Исследователи причин великого голода тридцатых так и пишут: "коллективизация была направлена на ликвидацию частной собственности". Власть просто запретила торговать едой и начала выгребать зерно напрямую. К 1932 году в колхозы загнали больше 60% хозяйств, а на украинских землях — почти 70%, сопровождая это раскулачиванием и депортациями.
Паспортная система в 1932 году окончательно закрепила этот поворот. По документам паспорта полагались только тем, кто "постоянно проживает в городах, рабочих поселках, работает на транспорте или в совхозах". Обычная деревня в этот список полноправных обладателей паспортного режима не попала. В 1934 году гайки закрутили еще сильнее: уйти на завод колхозник мог только со справкой от правления и паспортом из родных мест. Причем временную прописку давали всего на три месяца. Только в 1974 году закон наконец признал, что "паспорт гражданина СССР обязаны иметь все советские граждане".
Правда, не стоит слепо верить лозунгам про "новое крепостное право". Историки Натали Муан и Гейс Кесслер доказали, что паспорт в тридцатые был скорее инструментом полицейского учета и фильтрации "своих" и "чужих". Деревня не была заперта на амбарный замок — люди все равно просачивались в города через армию, учебу или липовые справки. Дэвид Хоффман замечает, что вокруг Москвы паспорта крестьянам все-таки выдавали. Но факт остается фактом: для горожанина документ был нормой, а для колхозника — редкой удачей и разрешением от начальства.
При Сталине всё это дополнилось специфической оплатой труда. Исследователи выделяют три кита, на которых держалась аналогия с крепостничеством: отсутствие паспортов, работа в колхозе как современная барщина и повальная нищета. Понятно, что нельзя судить о системе только по жалобам из сводок ОГПУ, но цифры не врут: живые деньги колхозники начали гарантированно получать только в 1966 году. До этого года человек полностью зависел от палочек-трудодней и того, что останется в амбаре после госпоставок.
Поэтому фраза о том, что "на фоне советской коллективизации барщина XVIII века кажется лёгким недоразумением", годится только как публицистическая гипербола. Как строгий вывод она неверна: системы были разными по праву, собственности и механизму принуждения. Сталинская система была просто более мощной и бюрократически совершенной машиной по выкачиванию ресурсов. Это не было возвращением к старым помещикам, это была новая форма государственной несвободы. По сути, место барина заняло министерство, а вместо воли помещика пришел административный план.
Во-первых, не стоит перегибать палку и заявлять, что "до Романовых крестьянин был свободным арендатором". Это слишком далеко от истины. Гайки начали закручивать задолго до 1649 года ради налогов, переписи и содержания армии. Поэтому 1649 год важен не тем, что принес несвободу как таковое, а тем, что он отменил любую ее временность и запустил конвейер бессрочного сыска.
Во-вторых, нельзя рубить с плеча, будто Соборное уложение "просто списали" с Литовского статута. Профильные историки подтверждают мощное влияние и заимствование целых глав, но это не была бездумная копипаста. Правильнее сказать так: Статут 1588 года стал важнейшим образцом качественной юридической техники, но сам московский кодекс был сложной сборкой из разных пластов права, включая чисто местные указы и челобитные.
В-третьих, нельзя всё сводить к "объективной необходимости" защиты границ, будто крепостное право было природным бедствием. Военно-фискальная задача действительно существовала: государству нужны были служилые люди, налоги, пашня и удержание населения на земле. Но сама по себе граница не требует автоматически превращать крестьянина в наследственно прикреплённого человека.
Решающим стало то, как эту задачу решили юридически. Москва взяла местную линию ограничения перехода — Судебники, заповедные годы, урочные годы — и соединила её с более зрелой сословной кодификационной техникой, известной по западнорусскому и польско-литовскому правовому миру. Литовский статут 1588 года не был "рабовладельческим кодексом", но он был мощным образцом сословного права, помещичьих интересов и юридической систематизации.
Поэтому правильная формула такая: не "византийцы научили Москву рабству", и не "граница сама заставила закрепостить крестьян", а московская сборка XVII века: местная служилая экономика плюс заимствованная правовая техника плюс политическое решение отменить срок давности по сыску.
В-четвертых, про советские годы не стоит говорить как о буквальном "возврате крепостного права". Суть в том, что людей снова ограничили в передвижении и заставили работать "на общее благо", только вместо барина господином стало плановое государство.
Если подвести финальную черту, формула получается предельно ясной. Русское крепостничество — это не какая-то "роковая судьба" и уж точно не "наследие Орды", а искусственный имперский проект.
Его символический фундамент заложил еще Иван III: именно тогда Москва начала примерять византийские регалии и мессианские амбиции. Но сами законы, затянувшие петлю на шее крестьян в XVII веке, родились вовсе не в Византии. Юридически эту систему сконструировали позже Романовы, взяв за основу готовую западнорусскую и польско-литовскую сословную традицию. Литовский статут 1588 года стал для них настольной книгой, а Соборное уложение 1649 года возвело главную стену — отменило срок давности для беглых.
С этого момента крестьянин перестал быть просто бедняком или должником. Он и вся его родословная превратились в объект вечного розыска при попытке побега. Именно здесь берет начало классическое рабоподобие: не из мифических "национальных устоев", а из юридической машины, собранной в XVII веке.
В XX веке советская власть, избавившись от помещиков, не вернула старину буквально, но пересобрала ту же логику прикрепления в государственном масштабе. Она создала свою версию деревенской несвободы — более бюрократическую, плановую и централизованную. И в этом кроется злая ирония истории: несвободу каждый раз конструировали заново. Выглядит крайне подозрительно, что вот уже почти 400 лет её собирают именно из правовых моделей, подсмотренных у «западных партнёров».
Соборное уложение 1649 года, главы VI и XI.
Положение о паспортах от 27 декабря 1932 года.
Hellie, Richard. "Early Modern Russian Law: The Ulozhenie of 1649." (1988).
Stanziani, Alessandro. "The Legal Status of Labour." (2009).
Kessler, Gijs. "The Passport System in the Soviet Union." (2001).
Matranga, A., & Natkhov, T. "All Along the Watchtower." (2025).
Читайте также:
Давайте признаем честно: то, что мы привыкли называть "исторической наукой", зачастую ею не является. С позиции строгой экономико-правовой модели — это скорее фабрика мифов. Традиционные историки десятилетиями оперируют либо теорией классовой борьбы, либо сказками об "объективной государственной необходимости", смешивая в одну кучу долговые расписки XI века и продажу людей на рынках XVIII столетия. Они называют "закрепощением" любой чих государства, игнорируя фундаментальную разницу в юридической природе личности. И я так думал много лет, пока не проанализировал историографию крепостничества через призму экономических отношений.
Мое исследование опирается не на мнения профессоров-академиков, перед которыми нужно бить поклоны и восхищаться их морщинистыми лбами, а на сухую логику первичных документов и макроэкономические факторы: суровый климат, дефицит капитала и конкуренцию за рабочие руки. На выходе получается стройная модель, которая делит историю зависимости на 3 четкие фазы. И как доказывал историк Александр Пыжиков, ключевой точкой правовой катастрофы здесь стала именно династия Романовых.
Суть для ЛЛ (краткая выжимка): Крепостное право не строилось само по себе веками. До Романовых крестьянин вовсе не был "свободным гражданином" (как утверждал Пыжиков), его зависимость была тяжелой (долги, налоги, ограничения ухода), но он еще не был носителем бессрочного потомственного статуса. "Рабоподобный" юридический режим ввели искусственно в 1649 году. Власти просто отменили срок давности по сыску и юридически превратили зависимых людей в наследственно прикрепленный ресурс, чтобы расплатиться "живым товаром" с дворянской элитой за её верность трону. А продажа людей без земли стала следующим циничным шагом.
На этом полномочия Лиги Лени заканчиваются. Можете смело ставить плюс, скроллить ленту дальше с чистой совестью и не ныть в комментах про многабукаф. А вот тех, кто хочет увидеть, как именно захлопнулась эта историческая ловушка, и кто готов продраться через реальные документы, приглашаю в основную часть.
Часть I. Экономика долга (XI–XV века): Когда крестьянин был субъектом
В эпоху "Русской Правды" никакого единого сословия "крепостных" не существовало. Сельское население было пестрым: свободные общинники-смерды, рядовичи (наемники по договору-"ряду") и закупы.
Самый интересный персонаж здесь — закуп. Это не раб, а должник. Из-за рискованного земледелия и неурожаев крестьянин был вынужден брать у землевладельца "купу" — ссуду зерном, деньгами или инвентарем. Модель закупа выглядела так:
Права: Он сохранял личную правоспособность и собственное имущество. Закон ("Русская Правда", ст. 59) запрещал господину отбирать у него собственность под угрозой солидного штрафа в 60 кун.
Ограничения: Он был обязан работать, пока не вернет долг. Побег превращал его в полного раба ("обельного холопа"), но уход "за деньгами" или жалоба князю на обиду были абсолютно законны.
Экономическая формула того времени: дефицит капитала + аграрный риск = долговая зависимость. Но долг — это не рабство. Это контракт.
В XIV–XV веках появились "новоприходцы" — обедневшие люди, которые селились на чужой земле по "порядной записи". Им давали "льготные лета" (налоговые каникулы), чтобы они встали на ноги, после чего они несли повинности наравне со "старожильцами". Зависимость была суровой, но, закрыв долги, человек мог уйти.
Часть II. Административный заслон (конец XV – XVI века): Когда государство стало бухгалтером
К концу XV века ситуация изменилась. Московское государство строило армию, которой нужно было платить землей с крестьянами. Но вот беда: богатые монастыри и бояре нагло переманивали работников у мелких дворян-помещиков. Чтобы спасти оборонную базу, государство включило режим жесткого регулирования.
Судебник 1497 года (Юрьев день): Впервые ввели единый срок перехода — две недели в году (вокруг 26 ноября). Главное условие — плата "пожилого".
Математика пожилого: Это не выкуп за свободу, а амортизация инфраструктуры и фискальный барьер. Если прожил 1 год — платишь 1/4 стоимости двора, 2 года — половину, а за 4 года окупаешь стройку полностью.
Перелом 1580-х: После Ливонской войны и опричнины страна лежала в руинах. Люди бежали, налоговая база таяла. Иван IV и его преемники ввели "заповедные лета" — временный запрет на переходы для проведения переписи населения.
В 1597 году появились "урочные лета" — 5-летний срок сыска беглых. Важный момент: наличие срока давности (5 лет) доказывает, что крестьянин по-прежнему считался не вещью, а должником и налогоплательщиком. Если за 5 лет тебя не нашли — ты свободен от претензий прежнего хозяина.
Часть III. Правовая катастрофа (XVII–XVIII века): Когда человек стал товаром
Финальный и самый мрачный этап связан с воцарением Романовых. После Смуты новой династии требовалась поддержка дворянства любой ценой. У государства не было денег на регулярную армию, и расплачиваться за лояльность элиты пришлось правами большинства населения.
1649 год: Точка невозврата. Соборное уложение Алексея Михайловича Романова (глава XI) сделало то, чего не делали Рюриковичи: оно отменило "урочные лета" и ввело бессрочный сыск. Юридически это означало мутацию: зависимость потеряла срок давности. Крестьянина начали искать вечно по писцовым книгам, как украденную лошадь или похищенное имущество. Состояние зависимости стало наследственной ловушкой.
Товаризация личности: 1649 год намертво прикрепил людей к владельцу, а дальнейшая практика быстро превратила прикрепление в торговлю живым товаром.
1675 год: Алексей Михайлович официально разрешил продавать крестьян без земли.
1682 и 1688 годы: Эти указы окончательно легализовали торговлю людьми как ликвидным активом.
При Петре I и введении подушной подати разница между потомственным рабом (холопом) и крестьянином была стерта окончательно. А к середине XVIII века помещики получили право ссылать своих подданных на каторгу без суда.
Итог и выводы: Моя модель показывает: русское крепостное право — это не "традиция", а искусственный юридический конструкт XVII века.
До 1649 года мы видим экономику долга и временную административную "заморозку" налогоплательщиков с сохранением сроков давности.
После 1649 года — циничный политический бартер: государство замкнуло бессрочное прикрепление людей и передало их элите в обмен на лояльность.
Этот "внутренний колониализм", о котором писал Пыжиков, расколол народ на две нации: европеизированных владельцев и порабощенное большинство, что в итоге и привело к социальному взрыву 1917 года.
Ну что, теперь понятно, в чем здесь главная суть и когда именно русские стали рабами? Это произошло не при великом Рюрике и не в седой мгле XI века, а во вполне конкретном 1649 году, когда государство хладнокровно расплатилось жизнями людей за лояльность служилой элиты. А теперь задайте себе вопрос, почему всевозможные пропагандисты и публицисты так навязчиво вбивают нам в головы концепцию извечного, тысячелетнего рабства. Ответ лежит на поверхности. Если убедить всех, что мы всегда были покорными холопами, если подать это как нашу национальную ДНК и глубинную историческую традицию, то это отлично оправдывает любое хамское отношение к народу. Мол, с нами по-другому нельзя, мы сами всегда жаждали твердой руки и кнута. Но если назвать вещи своими именами и показать, что рабоподобие — это всего лишь искусственный бюрократический конструкт XVII века, созданный ради выживания правящей верхушки, то вся эта гнилая философия рушится. Выясняется, что у нас нет никакого генетического рабства, а есть просто украденная история и украденные права.
Библиография
Источники:
Русская Правда (Пространная редакция).
Судебник 1497 года (ст. 57).
Судебник 1550 года (ст. 88).
Указ об "урочных летах" от 24 ноября 1597 года.
Соборное уложение 1649 года (Глава XI).
Полное собрание законов Российской империи (указы 1675, 1682, 1688 гг. о продаже без земли).
Литература:
Пыжиков А. В. Грани русского раскола. — М., 2013.
Blum J. Lord and Peasant in Russia from the Ninth to the Nineteenth Century. — Princeton, 1961.
Hellie R. Enserfment and Military Change in Muscovy. — Chicago, 1971.
Hellie R. Slavery in Russia, 1450–1725. — Chicago, 1982.
Греков Б. Д. Крестьяне на Руси с древнейших времён до XVII века. — М., 1952.
Зимин А. А. Холопы на Руси. — М., 1973.
Domar E. D. "The Causes of Slavery or Serfdom: A Hypothesis" // The Journal of Economic History. — 1970.
Переход на следующий уровень (жми, если интересны детали): Были ли крепостные рабами и когда? Строгий экономический разбор без исторических мифов
Читайте также:
Первый каменный храм после Батыя, убийство московского князя прямо в ханской ставке и два века войны за право стать столицей — это трагедия Твери, которая была первой во всём, но проиграла в главном.
Спасо-Преображенский кафедральный собор.
— Куда это? Тебе одна дорога, а мне другая. Вам в Тверь, а нам в дверь.
Лесков Н. С., На ножах, 1870
1. Тверь. Или о том, как стать столицей России.
История Тверского княжества сильно отличается от истории других княжеств Руси. Ну просто потому, что это княжество относится уже к позднему послемонгольскому периоду Руси, где всплывают новые политические игроки, а старые и древние монументальные русские города теряют своё влияние. Ну и кроме того. У Москвы было два самых опасных врага. Два княжества, которые были опаснее Орды или голода. Два княжества, которые претендовали на первенство на Руси. Это княжества Литовское и Тверское.
Тверское княжество на карте
Поэтому я хочу изложить историю Тверского княжества в уважительном виде – ведь этот город, который отстоит от Москвы всего лишь на 170 километров, мог стать столицей России. И именно там могли вершиться судьбы не только русской земли, но и всего мира. Однако Тверь не объединила русские земли, не смогла. А почему? Давайте разберём этот вопрос подробнее. И начнём мы с самого города.
У Твери самое что ни на есть классическое узловое географическое положение. Она располагается на такой вот стрелке, точнее мысу, где река Тверца впадает в Волгу.
Стоит упомянуть, что это очень важно. По Тверце и далее через Вышневолоцкий волок открывался путь в Новгородскую землю. То есть тот самый хлеб из Владимирского Ополья шёл именно через этот маршрут.
По Волге у Твери был прямой выход на восток и северо-запад. Благодаря своему географическому положению, Тверь стала ключевым торговым и экономическим узлом.
Первое упоминание Твери в летописях датируется 1135 годом, однако это считается косвенным и спорным свидетельством. Однако как форпост Тверь действительно возникла в XII веке, будучи основанной Новгородом как опорный пункт на пути к Волге. Но в XIII веке Тверь уже переходит под власть Владимира. Так Тверь рождается чужим инструментом, и только потом город стал сам себе на уме.
Название Твери происходит от реки Тверца, которая, в свою очередь, имеет финно-угорский субстрат. Вероятнее всего, название связано со словом «tiort», что значит «быстрый». Таким образом, мы видим в очередной раз паттерн Северо-Восточной Руси – финно-угорский субстрат под славянским влиянием.
Так, а в чём же географическое преимущество Твери? Тверь стоит на Верхней Волге, и он первый крупный город на Волге выше по течению от её истоков. Контроль над таким важным стратегическим участком давал отличные бонусы: сбор пошлины с судов, контроль движения товаров между Новгородом, восточными и южными княжествами.
Тверь смогла расцвести только на чужом пепелище. Город быстрыми темпами строится именно во второй половине XIII века и в 1247 году становится столицей нового крупного самостоятельного княжества, в то время как вся Русь лежит в руинах после монгольского нашествия.
Тверской детинец (кремль) строится на мысу, при слиянии Волги и Тверцы. Вот такая «стрелка» — это очень выгодное и типичное для русских крепостей место, так как кремль имеет естественную защиту с нескольких, обычно трёх сторон. Водные преграды делали город труднодоступным для осады.
На рисунке Адама Олеария 1656 года изображен Тверской кремль. В 1763 году он сгорел в большом городском пожаре и больше не восстанавливался. К тому времени кремль утратил свою оборонительную роль.
Первый каменный храм после монгольского нашествия появился на Руси только спустя пятьдесят лет и был построен в Твери. Спасо-Преображенский собор (1285 год) – это политический манифест. Тверь как бы заявляет: мы первые, кто восстанавливается, первые, кто снова строит в камне!
2. Краткая история Тверского княжества.
После смерти Ярослава Всеволодовича, отца Александра Невского, в 1246 году его сыновьям было положено утвердить уделы. Так, Тверь достаётся Ярославу Ярославичу, младшему брату Александра Невского.
Так Ярослав Ярославич становится первым князем Твери.
Вторая половина XIII века прошла для Твери тихо и спокойно относительно других русских княжеств. Город принимал беженцев и активно застраивался. Монгольские карательные походы (вроде Дюденевой рати 1293 года) обошли новоиспечённое княжество стороной. Лесистая местность и удалённость от степной зоны способствовали восстановлению Твери и демографическому росту.
Михаил Ярославич Тверской – первый великий тверской политик и первая великая тверская трагедия. В 1305 году он получает от Орды ярлык на великое княжение Владимирское, и при нём Тверь достигает пика своего могущества. Михаил Ярославич контролировал значительную часть Северо-Восточной Руси, активно влиял на Новгород через хлебные блокады.
Тверской князь Михаил Ярославич
И Михаил Ярославич сознательно использует в актах и печатях титул «великий князь всея Руси». Таким образом, это князь втянулся в борьбу с другим русским городом, претендовавшим на первенство. И столкновение с Москвой становится неизбежным. Два растущих центра в одном регионе. Князь Московский Юрий Даниилович решил пойти на хитрость и женился на Кончаке, сестре ордынского хана Узбека. С помощью династического брака в 1317 году он получает ярлык на великое княжение, а затем, с ордынской поддержкой, воюет против Михаила.
И Михаил Ярославич совершил глупую неосторожность. В ходе известной Бортеневской битвы жена Юрия Данииловича попала в тверской плен и умерла там.
Место, где произошла Бортеневская битва
Вполне возможно, что этот плен был специально подстроен московским князем, ведь ханская сестра умерла от яда. Поэтому в 1318 году Михаил был вызван в Орду, обвинён в утаивании дани и в смерти Кончаки. Михаил был казнён 22 ноября 1318 года.
На фотографии изображен памятник, посвященный Бортеневской битве. Однако не указано, что основную часть бежавшего войска составляли московские и суздальские полки. Монголы, вероятно, не принимали участия в сражении.
Но и Михаил Тверской не был божьим одуванчиком. Более десяти лет он собирал дань для монголов со всей Северо-Восточной Руси. В 1305 году, получив ярлык, он напал на Москву. В 1315 году он разбил новгородцев, используя помощь монгольского войска. Это типичный пример средневековой русской замятни за право собирать дань.
За своего отца сполна отомстил Дмитрий Грозные Очи. В 1325 году он лично убивает Юрия Московского, и знаете где? Прямо в Орде. 21 ноября 1325 года, по преданию, прямо у ханского дворца, Дмитрий Грозные Очи зарубил Юрия Данииловича мечом. За что Дмитрий и был казнён в 1326 году.
Дмитрий Михайлович совершает убийство Юрия Даниловича Московского на территории Орды. Это событие описано в «Царственном летописце».
Уже в следующем году происходят трагические события в самой Твери. Народ восстаёт против ордынского баскака Чолхана, убивает ордынских чиновников. Умелые интриганы из Москвы используют это в своих интересах. Иван Калита ведёт ордынское войско в Тверь и топит город в крови, за что получает ярлык на великое княжение. 1327 год стал поворотным моментом в истории всей России. Тверь выигрывала битвы на поле боя, но проигрывала в интригах ордынских шатров. Москва оказалась циничнее и дальновиднее.
Тверь упорно сопротивлялась. Князья неоднократно пытались вернуть ярлык, заключали альянсы с Литвой и вели войны с Москвой. Это противостояние напоминало Столетнюю войну, только продолжалось дольше — больше полутора веков.
1368, 1370, 1372 годы – это тверско-литовские походы на Москву. Князь Литовский Ольгерд дважды подходил к стенам Москвы, но всё закончилось без решающего успеха для Твери. А уже в 1375 году Дмитрий Иванович (через пять лет он получит прозвище «Донской») собрал большую коалицию из русских княжеств и осадил Тверь. Тверскому князю пришлось капитулировать и признать себя «младшим братом» московского князя. Может, это и не было концом, но это было суровым приговором.
Куликовская битва 1380 года сыграла на руку Москве – она приобретает моральный облик объединителя Руси. Потому что тверская модель союза с католической Литвой потеряла свою привлекательность в глазах других князей.
Весь XV век Тверь находится в тени Москвы, лавируя между московскими и литовскими князьями. Но в 1485 году Иван III подошёл к Твери с большим войском. Большинство бояр переходит на сторону Москвы, и город сдаётся практически без сопротивления. Последний тверской князь Михаил Борисович бежит в Литву, и Тверское княжество наконец-то присоединяется к Москве.
3. Династия. Трагедия в нескольких актах.
Есть одна трагическая и поэтическая деталь: тверская ветвь Рюриковичей идёт через Всеволода Большое Гнездо, Ярослава Всеволодовича к Ярославу Ярославичу (младшему брату Александра Невского). Московские князья происходят от того же Ярослава Всеволодовича и через его сына Александра Невского. Сын Невского – Даниил Александрович становится первым московским князем. Ирония судьбы, что два самых враждебно настроенных друг к другу княжества Руси являются двоюродными братьями в первом поколении.
Ярослав Всеволодович был предком московских и тверских князей.
По всей Руси княжеский стол нередко переходил к братьям, племянникам или даже дальним родственникам. А вот тверская линия была на редкость последовательной. Прямое наследование от отца к сыну держится дольше, чем где-либо на Руси. Естественно, это даёт не только стабильность, но и преемственность политического курса.
Но и были явные минусы. Каждый князь нёс в себе память о предыдущей жертве и предыдущей обиде. Тверская политика была пропитана личной местью не меньше, чем государственным расчётом. Простите за тавтологию, но вспомните хотя бы самоубийственное убийство «Дмитрием Грозные Очи» московского князя в монгольской ставке.
Для тверских князей династические браки часто были политическим инструментом в борьбе против Москвы. В условиях постоянной борьбы со своим соседом, тверские князья активно женятся на литовских принцессах. Дмитрий Грозные Очи был женат на Марии – дочери великого литовского князя Гедимина. А одна из тверских принцесс – Ульяна Александровна, была женой еще одного великого литовского князя – Ольгерда. То есть, представляете, какие династические узлы создали эти два могущественных княжества.
Свадьба Дмитрия Грозные Очи на дочери литовского князя
Но на самом деле политическое направление для Литовского и Тверского княжеств не всегда совпадало. Ольгерд, конечно, неоднократно помогал своему шурину, но интересы Литовского государства лежали на юге, в борьбе за галицко-волынское наследство.
История тверской династии буквально пестрит шекспировским трагизмом. Чуть выше я уже рассказывал про антиордынское восстание в Твери в 1327 году, которое было спровоцировано наглыми бесчинствами ханского посла Чолхана. Тверской князь Александр Михайлович был вынужден спасаться от карательной экспедиции, которую возглавил московский князь Иван Калита. Сначала он нашёл себе убежище в Пскове, а затем перебрался в Литву.
И вот, спустя десятилетие, в 1337 году, он умудряется получить от хана Узбека ярлык на тверское княжение. Но хитрый и беспринципный Иван Калита оговорил тверского князя, и в 1339 году Александр Михайлович был вызван в Орду, где он и был казнён вместе со своим старшим сыном Федором.
Вторая половина XV века – агония Тверского княжества. Москва аккумулировала большую часть русских земель, и Тверь попросту не могла конкурировать со своим извечным врагом. Тверской князь Михаил Борисович отчаянно надеялся на помощь со стороны Литвы, но это только ускорило развязку. В 1485 году Иван III, узнав о тайных переговорах Михаила с литовским князем Казимиром, решил действовать на опережение и осадил Тверь. Бояре перепугались будущей резни и начали покидать город, их примеру последовал и Михаил Борисович.
Бегство Михаила Борисовича Тверского в Литву после взятия Твери
В ночь с 11 на 12 сентября 1485 года Михаил, осознавая безнадежность ситуации, тайно покидает город и бежит в Литву. Так Тверское княжество исчезает с политической карты мира и присоединяется к Московии. А Михаил Борисович ровно на двадцать лет пережил собственное княжество и умер в изгнании в 1505 году.
4. Особенность и идентичность.
Если меня сейчас читают тверичане, знайте, что Тверь — несостоявшаяся Москва. Тверь много где была первой. Первой в 1247 году получила ярлык на великое княжение. Первой претендовала на объединение Руси. Первой, кто после монгольского нашествия начал строить в камне. Первой, кто возобновил своё летописание. И это делает, по сути, тверскую идентичность трагичной.
Тверское боярство занимало уникальное по своей сути промежуточное положение. В отличие от Новгорода, где боярство было правящей олигархией, или от Ростова и Киева с их сильными вечевыми традициями, в Твери ни городское вече, ни боярство не играло такой роли. Здесь стоит вспомнить пример Боголюбово и Владимира. Ведь это объясняется тем, что княжеская власть в Твери утверждается здесь одновременно с освоением земель.
Кусок тверской фрески конца XIII века.
Но это не значит, что боярство было каким-то аморфным сословием. За небольшой отрезок времени, может быть, за сотню лет, боярство стало щеголять своими родовыми фамилиями. Они начали возглавлять полки, выполнять дипломатические миссии. Об их состоятельности говорит и то, что после падения Твери (и даже до) многие из бояр перешли на службу к Ивану III.
Но в чём Тверь и проиграла своим соперникам, так это в своём постоянном антагонизме по отношению к Москве. По сути, Московское государство ориентировалось на консолидацию русских земель, а что Тверь? А у Тверского княжества главной идеологической осью был антимосковский пафос. Тверские князья постоянно аппелировали к традиционному праву старшего перед своими московскими собратьями.
Кроме того, Тверь являлась, в отличие от Москвы, западноцентричным городом. Близость к Новгороду и постоянные контакты с Литвой, а через неё и с Европой. Существовали установленные пункты сбора пошлин с литовских купцов, что говорит о систематическом характере этих связей. В Твери возникла своя уникальная культурная среда, по сравнению с более консервативной и изоляционистской Москвой.
Вспомним купца, чьё имя вы точно слышали – Афанасий Никитин (умер в 1475). Без всякого сомнения, он являлся продуктом развития городской культуры Твери. Его знаменитое «хождение за три моря» является результатом не только личной смелости, но и продуктом мощной тверской торговой традиции.
Памятник Афанасию Никитину в Твери
Афанасий Никитин хотел установить торговые связи с Северным Кавказом и, покинув Тверь около 1466 года, пустился в путешествие по Волге. Представьте себе, он совершил путешествие в Индию за 30 лет до Васко да Гама! А если внимательно прочитать его «Хождение за три моря», то в авторе мы увидим человека широких взглядов и толерантного, ему не была чужда религиозная терпимость. Всё это отражает культуру и социум Твери, царившую в ней атмосферу.
5. Как торговать у истока Волги или об экономическом базисе Тверского княжества.
Нам нужно понимать, что Тверь возникла и разбогатела благодаря своему географическому положению. Этот город не складывался стихийно, а был намеренно основан в важном стратегическом месте, там где река Тверца впадает в Волгу. Таким образом, Тверь становится эдаким перевалочным пунктом между Новгородом и Восточными землями.
Тверь была встроена в общеевропейские торговые процессы.
Не стоит забывать, что Волжский торговый путь был важнейшей и, по сути, единственной торговой артерией, соединявшей Балтику с Каспием и, соответственно, с Арабским халифатом. У Твери были на руках добротные карты, в отличие от той же самой Москвы, которая находилась в стороне от Волжского пути.
Пушнина, воск, рабы, мёд, лён и другие товары из Новгорода шли по рекам Мста и Тверца до Твери, где перегружались на более крупные суда для дальнейшего транзита по Волге. В обратном направлении на Русь шли не только пряности, шёлк и драгоценности, но и арабские дирхемы. Лихие тверские купцы становились полноценными участниками этой торговой сети, снимая сливки с проезжих торговцев в виде пошлин. Археологические находки в Твери представлены предметами как западного, так и восточного происхождения.
Но мы точно знаем, что Волжский путь был известен за много столетий до возникновения Твери как крупного города. Мало того, что известен, так им ещё и активно пользовались скандинавские мореплаватели и славянские торговцы. Археологи находят клады с арабским серебром, которые датируются VIII веком нашей эры. То есть за четыре столетия до упоминания в летописях Твери. Тверь не создала этот маршрут, а укротила его, взяв под свой контроль.
Еще будучи в составе Владимиро-Суздальского княжества, Тверь играла очень важную роль в связи с Новгородом. Уже позже, когда Тверь появилась как самостоятельное крупное княжество, её князья держали в руках манипулятивный «тверецкий ключ» — устье реки Тверцы, которая была основным транзитным путём из Волги в Новгород. И тут по аналогии с Владимиром тверские князья активно пользовались этим, оказывая давление на Великий Новгород, например, блокируя поставки хлеба и других товаров. Да, конечно, новгородцы могли воспользоваться другим путём подвоза хлеба, например, через Волок Ламский, который они контролировали совместно с Москвой, но он не был так удобен.
В исторических монографиях я редко где встречал такую информацию, которая просто необходима для понимания экономического базиса Тверского княжества. Тверь хорошо зарабатывала на льне и пеньке, которые экспортировались в Европу через Великий Новгород. Для сравнения с сегодняшними реалиями, лён и пенька были нечто вроде редкоземельных металлов, уж простите за такое глупое сравнение.
Лен и пенька
Дело в том, что лён и конопляное волокно являлись стратегическим сырьём и использовались для изготовления парусов и канатов для кораблей и одежды. Наряду с пушниной и воском, они были одной из главных статей русского экспорта.
И если Новгород находился в зоне рискованного земледелия, то у Твери с плодородной почвой дела обстояли чуть лучше. Да, назвать тверские почвы плодородными нельзя. В Верхневолжье они обычно суглинистые, и, скорее всего, урожаи были нестабильными. К сожалению, мы не располагаем необходимым комплексом доказательств и источников, но, вероятнее всего, сельское хозяйство Твери было ориентировано на самообеспечение.
Вся Верхняя Волга в ту пору была покрыта лесами. Лес был основой жизни и экономики средневековой Руси. Ведь это, по сути, не только дрова для отопления и строительный материал для домов и крепостей. Но и продукты его переработки: смола и дёготь. Дёготь в ту эпоху был незаменим для смазки осей, пропитки обуви, а смола была необходима для строительства и ремонта судов. Вся эта продукция была в изобилии в лесах Тверского края и справлялась вниз по Волге. Куда? В безлесные степные районы и дальше на юг, где, конечно, спрос на древесину и дёготь был огромен. Элементарные законы экономики.
Волга, Тверца и другие более мелкие реки и многочисленные озера. Они изобиловали рыбой. А рыба в те времена, не была деликатесом. Рыба была одним из основных источников белка, тем более во время многочисленных православных постов, когда мясо было под табу.
Селигер — крупнейшее озеро Тверской области. Всего в регионе насчитывается 1769 озёр.
Ну а что по ремеслу? Славилась ли Тверь прослойкой мастеров? Без всякого сомнения. Наряду с Нижним Новгородом и Москвой, Тверь являлась крупным ремесленным центром. Высокого уровня развития достигла обработка металлов, например, тверские замки даже продавались в далёкой Богемии (совр. Чехия). Ювелирное дело тоже не отставало. На монетах Твери, которые, кстати, первыми начали чеканиться после монгольского нашествия, встречаются разнообразные сюжеты. Кожевенное производство тоже было на высоте. Только представьте, в ходе раскопок Тверского кремля было найдено свыше 82 тысяч единиц кожаных изделий!
Тверской браслет, изображающий женщину с чашей.
И что же делала Тверь со своим капиталом? Огромные доходы от транзитной торговли и ремесла были тем самым фундаментом, на котором велась полуторавековая борьба с Московским княжеством. Огромные суммы позволяли тверским князьям перекупать у Орды ярлыки на великое княжение, содержать боеспособную дружину и строить каменные храмы. Вообще, если посмотреть на первую половину XIV века, то благодаря своему войску Тверь часто побеждала в локальных битвах с Москвой. Но в долгосрочной перспективе…
6. Война с Москвой – смысл существования. Или о тверском военном деле.
На протяжении XIV и первой половины XV века Тверское княжество имело одно из самых мощных войск в регионе. Его основу составляла княжеская дружина, классическая формула русского военного дела той эпохи. В армии были и отряды удельных князей и тверских бояр, а также городской полк. Присутствовали и военные речные суда.
Но Тверь распылялась и надрывалась в ходе военных конфликтов, что попросту не могло не сказаться на её казне. Она постоянно воевала то с Москвой, то с Новгородом, то с Ордой, и даже участвовала в походах на Литву и на смоленские земли. Подумать только, но уже к концу XIV века в тверских крепостях были пушки! А местные мастера достигли в их изготовлении значительного успеха.
Сама Тверь была труднодоступной для вражеского войска. Тверской кремль построили на правом берегу реки Тьмаки, прям там, где она впадает в Волгу. Фактически, кремль был с трёх сторон защищен реками. Но слабым местом Твери были незащищенные посады, которые ярко горели при каждом крупном нападении московичей и ордынцев. Разорялись неукреплённые торгово-ремесленные поселения, нанося огромный ущерб экономике Твери.
Тверь в 1660-х годах. Рисунок Н.Витсена.
Но важно понимать, что Тверь опиралась даже не на свою мощь, а на мощь своего литовского союзника. После потери Тверью великокняжеского ярлыка она больше не могла самостоятельного угрожать Москве. И единственным способом вести войну с Москвой стал союз с Литвой. Литовско-тверские отношения начали завязываться еще с XIII века.
В 1368 и 1370 годах тверские и литовские войска напали на Москву, которую успешно сожгли. Однако московский кремль так и не был взят. В итоге Дмитрий Иванович, который спустя десяток лет прозовут Донским, сохранил свою власть. В политическом плане Тверь явно проиграла – в Сарае, столице Золотой Орды, эти походы вызвали недовольство. Не только среди монголов, но и среди русских князей.
Потому что уже в 1375 году уже сам Дмитрий Донской организовывает поход на Тверь, против которой выступают почти все северо-восточные князья. Суздальские, ростовские, ярославские и новгородские полки осаждают Тверь. Московское войско жгло сёла, травило посевы и убивало людей, уводило их в плен. Это была война на истощение, Дмитрий Иванович хотел сломить экономическую базу княжества. Тверь смогла продержаться только месяц, после чего заключила унизительный мир. Тверской князь признал себя «младшим братом» московского и навечно отказался от претензий на Владимирский стол.
После этого у Твери всё пошло наперекосяк. Бояре начинают переходить на московскую службу, ведь служба у богатого и сильного московского князя сулила больше барышей. А ведь всего лишь сотню лет назад процесс был совершенно противоположный.
И вот роковой 1485. Иван III «зажёг посад» и осадил Тверь 8 сентября. А уже через два дня тверские бояре бегут из города. Для тверского князя Михаила Борисовича это было моральным ударом. 12 сентября он, оставшись без поддержки элит, тайно бежит из осаждённого города в Литву. Участь Твери была предрешена. Город присягнул на верность Ивану III.
7. Культурное наследие Твери.
Одной из наиболее развитых школ летописания была тверская школа. Её зарождение обычно связывают с деятельностью тверского епископа Симеона и стартовой точкой летописания считают 1285 год. Основными памятниками тверской летописной школы являются «Рогожский летописец» и «Тверской сборник», исследователи прямо называют летописную традицию Твери антиордынской и антимосковской. Поэтому ценность этих текстов колоссальна, ведь она позволяет нам взглянуть на процесс глазами проигравшей стороны.
Тверская летопись, XVI–XVII века
Уникальный культурный феномен не только Тверского княжества, но и всей Руси – «Хождения за три моря» Афанасия Никитина. Это текст родился из недр тверской торговой культуры, Никитин составил первое письменное описание Индии. И написал это не монах или дипломат, а купец.
Первая страница в Троицком списке
А во второй половине XIII века начинает складываться самобытная и прекрасная тверская школа иконописи. Её сложно перепутать с какой-либо другой школой. Тверские иконы и миниатюры обычно характеризуются суровыми ликами святых и более тёмной палитрой, с тяжелым плотным колоритом и густыми цветами.
Продукты тверской школы иконописания
В 1549 году Иваном Грозным, который хотел подчеркнуть своё родство с именитым предком, был канонизирован князь Михаил Ярославич Тверской, умерший мученической смертью в ордынской ставке. Да, дата довольно поздняя, но его культ зародился в Твери сразу же после его трагической гибели в 1318 году. И естественно, он активно культивировался местными князьями в качестве идеологического оружия против Москвы, чей князь был виноват в гибели Михаила. Книжники Твери создали целый цикл произведений, включая «Житие Михаила Ярославича Тверского», где он предстает святым страстотерпцем.
Кстати, о тверских книжниках. Тверь была крупнейшим центром книжности на Руси. Здесь не только переписывали чужие произведения, но и создавали свои. Повести о тверских князьях, сказания о чудотворных иконах, произведения эпистолярного жанра… К сожалению, для нас многое из богатейшего книжного наследия Твери было утрачено. Это связано не только с пожарами и разорениями, но и стремлением Москвы к культурной унификации и подгонкой исторических нарративов и летописей под свою собственную идеалогию.
Но, несмотря на свою «антимосковскость», многие тверские тексты, в том числе и летописи, дошли до нас благодаря более поздним московским сводам, в том числе и великому «Лицевому летописному своду» XVI века. Сегодня задача историка — это вычленить оригинальный голос тверского летописания в московской редактуре, которая стремилась создать единый и «правильный» нарратив о прошлом Руси.
8. Что такое Тверь?
Немного красивых видов "несостоявшейся столицы"
1485 год, и Михаил Борисович бежит в Литву с мечтами о возвращении тверского престола. Но его мечтам не суждено было сбыться, через двадцать лет он умрёт в изгнании. Ключевым фактором падения Твери стало поведение местной элиты, которая, видимо, понимала всю безнадежность ситуации, посему и присягнула Ивану III. Централизация власти – это исторический процесс, который уже на том этапе был необратим, и тверские бояре понимали это.
Бороздины, Бокеевы, Карповичи – все они перешли на службу к Московскому князю. Иван III – самый мудрый и, пожалуй, самый недооценённый правитель в истории Руси, сделал очень умную штуку. Чтобы не злить элиты аннексированного княжества, он создал особый «Тверской двор», где была сохранена местная боярская дума. Позже тверская знать органично влилась в состав общерусской аристократии.
Знаете, в чём главный парадокс Твери? Два с половиной столетия своей самостоятельной жизни Тверь ориентировалась на Великое княжество Литовское, но в итоге была поглощена Московским царством. Ирония истории.
А как же с ответом на вопрос? Почему Москва? А не Тверь? Ведь она была первой, она была сильнее и в армейском деле, и в экономическом базисе, кроме того, за ней стояли надёжные союзники. Ответ на этот вопрос довольно многослойный, и он, скорее, лежит не в плоскости историографии, а в моём собственном моральном суждении.
Тверь… Она была непоследовательной в своей политике. Москва на протяжении всей своей истории сохраняла и поддерживала сотрудничество с Ордой, в отличие от других княжеств. Тверь же, в свою очередь, выбрала моральную позицию и, что еще более важно, эмоциональную реакцию. Личные интересы перевесили государственные. Восстание 1327 года было просто катастрофическим срывом всей политической стратегии Твери, и Иван Калита умело этим воспользовался.
И не стоит забывать, что в политическом плане Тверь проиграла Москве. Но при этом она внесла неоценимый вклад в сокровищницу русской культуры. Да и без вызова Твери Москва бы не стала тем, чем она в конце концов стала. Борьба между этими двумя княжествами, которая длилась больше двух веков, отточила московскую политическую машину. Заставила быть её до боли циничной и эффективной. Второй парадокс. Тверь проиграла, но позволила Москве стать победителем на длинной исторической дистанции.
******
Следующие древнерусские княжества были разобраны:
Невесту в хоромы внёс на руках отец. Пятилетняя малышка, хлопая глазками, с испугом смотрела на собравшихся бояр да бородатых дьяков.
-А вот и наша девица-краса, - смеясь, сказал великий князь. - Покажь Ивану невесту, Борис Александрович.
Отец, улыбаясь, опустил дочку на пол. Между тем, великий князь подтолкнул навстречу девочке смущенного мальчика.
-Бери невестушку за руку, Иван, - приказал князь. Мальчик, краснея до корней волос, повиновался..
-Во имя отца, и сына, и святаго духа, - козлиным голосом запел дьячок.
В 1442 году в Твери, столице Великого княжества Тверского, родилась девочка, назвали которую Марией. Отцом малышки был местный князь Борис Александрович Тверской, матерью - Анастасия, дочь удельного князя Можайского, родоначальника князей можайских Андрея Дмитриевича. По материнской линии Мария приходилась внучкой великому князю Московскому и Владимирскому Дмитрию Ивановичу Донскому.
В 1447 году во время междоусобной войны на Руси князь Василий II Тёмный, теснимый своим главным противником, Дмитрием Шемякой, сыном великого князя Юрия Дмитриевича, оказался в Твери. Таким образом, Борис Александрович Тверской оказался вершителем судьбы московского князя. Борис не выдал Василия его противнику, напротив, отнесся с огромным уважением, дал ему приют и подмогу.
Василий Тёмный в благодарность предложил обручить дочь Бориса, пятилетнюю Марию, со своим семилетним сыном Иваном, которого отец называл "Иван Горбатый".
Борис Александрович с радостью согласился. Со обручением тянуть не стали: оно прошло в Твери с невероятным размахом. Для тверичан, равно как и для московитов, было очень важно получить сильного союзника во времена тяжелой смуты. Вот как писал об этом событии тверской инок-летописец Фома:
"И быс радос велиа, но якож и преди рекохом обратил бог плач на радость и москвичиж радовашес, яко учинис Москва Тферь, а тферичи радовашеся, якож Тьферь Москва быс и два государя воедино совокупишася".
Обручение Марии и Ивана.
Вскоре после обручения Василий Темный отправился отвоевывать Москву у Дмитрия Шемяки. Мальчик Иван сопровождал своего отца.
Василию удалось занять Москву и вновь утвердиться на великокняжеском престоле. Однако, его враги не желали сдаваться, и междоусобная война продолжалась.
В конце 1448 года имя 8-летнего Ивана Васильевича начинает упоминаться в летописях в качестве единственного наследника престола и великого князя. В 1452 году отец назначает 12-летнего мальчика главой войска для похода на устюжскую крепость Кокшенгу. Конечно, при Иване находились опытные воеводы, которые в основном и командовали на поле боя, однако, после успешного взятия крепости, вся слава досталась наследнику. Очевидно, Василий Тёмный связывал с сыном огромные надежды и стремился как можно скорее создать ему репутацию талантливого военачальника и государственника.
Павел Рыженко "Великокняжеский меч", фрагмент.
Битва при Кокшенге стала одним из последних сражений междоусобной войны на Руси. Дмитрий Шемяка к тому моменту был практически разбит, и шансов как-то выправить дела у него не было. Междоусобица русская пошла на убыль.
В конце июня 1452 года княжич Иван с дружиной возвратился в Москву. Здесь его уже ожидала 10-летняя обрученная невеста Мария. 4 июля 1452 года в Спасском соборе Московского Кремля состоялось венчание - Иван и Мария спустя пять лет после обручения стали мужем и женой.
Борис Тверской дал за дочерью богатейшее приданное, в том числе жемчужное украшение - "саженье", ставшее впоследствии причиной большого скандала при московском княжеском дворе.
В 1458 году 16-летняя Мария родила сына - Ивана Молодого. Ее 18-летний супруг был невероятно счастлив.
Зимой 1462 года тяжко захворал Василий II Тёмный. Сухотная болезнь (туберкулез) отнимала у князя все силы. Василий приказал лечить себя прижиганиями: в соответствии с лечебными практиками того времени на теле князя сжигали куски бересты. В результате на местах многочисленных ожогов образовалась гангрена и от последствий такого "лечения" князь Василий скончался.
Новым великим князем московским стал 22-летий сын Тёмного, Иван III Васильевич.
Н.С. Шустов «Иван III свергает татарское иго, разорвав изображение хана и приказав умертвить послов», 1862 год.
Став княгиней, Мария Борисовна отличилась большим вниманием к народу. Летописец называл ее "доброй и смиренной", а также отмечал, что Мария сильно преуспела в "книжной премудрости".
Иван III был очень счастлив в браке: красавица-супруга не давала ему ни малейших поводов для ревности, полностью посвящая себя семье.
Казалось, Иван и Мария будут жить долго и счастливо, но судьба распорядилась иначе.
В апреле 1467 года Иван отправился в Коломну по княжеским делам. В его отсутствие 25-летней Марии внезапно стало плохо, и она скончалась. Придворные, руководила которыми свекровь великой княгини Мария Ярославна, дочь князя Ярослава Боровского, похоронили Марию Борисовну 24 апреля, на второй день после смерти.
Поспешные похороны в отсутствие князя Ивана Васильевича вызвали в народе подозрение, что Мария Борисовна умерла "от смертного зелия".
Срочно возвратившийся в Москву князь был крайне опечален и разгневан произошедшим. Однако, обвинять мать в убийстве жены Иван не стал. Подозрение было высказано служанке Наталье, жене княжеского дьяка Алексея Полуектова. Говорили, что Наталья "княгинин пояс посылала к ворожее". Князь запретил дьяку и его супруге показываться на глаза в течение шести лет. Столь мягкое наказание, вероятно, было связано с тем, что Иван не до конца верил в версию об отравлении.
Шесть лет князь Иван проходил в холостяках, однако, в 1473 году решил все же жениться. Государственные интересы требовали заключения международного брака. В результате Иван Васильевич взял в жену константинопольскую царевну Софью Палеолог.
Виктор Муйжель. «Посол Иван Фрязин вручает Ивану III портрет его невесты Софьи Палеолог»
Именно Софья Палеолог и оказалась в центре скандала с участием жемчужной "саженьи" первой супруги князя Марии Борисовны Тверской. В 1484 году Иван III решил подарить какое-нибудь ценное украшение своей невестке Елене Волошанке, жене Ивана Молодого, родившей великому князю внука Дмитрия. Тут же государь и вспомнил о "саженьи" Марии Борисовны. Кому ее дарить, если не супруге единственного сына Марии?
Бросились искать, туда-сюда, а саженьи-то и нет.
Оказалось, что "сажение" присвоила себе Софья Палеолог, а затем подарила его племяннице Марии Андреевне Палеолог, супруге князя Верейского Василия Михайловича.
Иван III крепко осерчал и приказал Марии Андреевне немедленно вернуть "сажение". Василий Михайлович выразил неудовольствие, что княжеская чета так дурно поступила с его супругой. Слово за слово - и московские ратники уже готовились выдвинуться в Верею. Князь Василий Михайлович, забрав супругу и детей, от греха подальше сбежал в Литву, предварительно вернув Ивану III "сажение" Марии Борисовны. Верейский княжий удел был ликвидирован.
Скандал с жемчужным "сажением" много говорит о тех чувствах, что испытывал к первой своей супруге Иван III. Так получилось, что его обручили с 5-летней Марией в возрасте 7 лет, женили на ней 12-летним мальчишкой. Однако, это был тот редкий случай, когда династический брак был осенен и невероятно нежной, вечной любовью.
Дорогие читатели! В издательстве АСТ вышла моя вторая книга. Называется она "Узницы любви: "От гарема до монастыря. Женщина в Средние века на Западе и на Востоке".
Должен предупредить: это жесткая книга, в которой встречается насилие, инцест и другие извращения. Я отказался от присущей многим авторам романтизации Средних веков и постарался показать их такими, какими они были на самом деле: миром, где насилие было нормой жизни. Миру насилия противостоят вечные ценности - дружба, благородство и, конечно же, Любовь. В конечном итоге, это книга о Любви.
Тем временем, моя книга о русских женщинах в истории получила дополнительный тираж, что очень радует!
Прошу Вас подписаться на мой телеграм, там много интересных рассказов об истории, мои размышления о жизни, искусстве, книгах https://t.me/istoriazhen
Всегда ваш.
Василий Грусть.
ПС: Буду благодарен за донаты, работы у меня сейчас нет, а донат, чего греха таить, очень радует и мотивирует писать.
