Для ЛЛ (тезис). В 1649 году Романовы сделали главное: отменили срок давности по сыску беглых крестьян. Крестьянин и его потомство стали бессрочно возвращаемыми по владельческой записи. При этом московские дьяки писали Уложение не в вакууме: среди образцов была западнорусская правовая техника Литовского статута 1588 года. Но в московской сборке главным стал не баланс прав, а вечный сыск. В ответ люди начали массово «голосовать ногами», превращая побег в единственный доступный способ договориться с властью. В спокойных центральных районах «запас» беглых составлял около 2–5% от всех хозяйств, но там, где было совсем туго или шла война, пустел каждый десятый дом, а доля отсутствующих могла доходить до 15%. Это не было просто преступлением, это была масштабная борьба за право на жизнь. Итак, переходим к основной статье.
1649 год стал для России моментом, когда юридическая петля затянулась окончательно. Именно тогда появилось Соборное уложение Алексея Михайловича — документ, который на столетия вперед определил правила игры между государством и человеком. Это не была просто очередная пачка указов, это была системная пересборка страны. Романовы, столкнувшись с дефицитом бюджета и разбегающейся армией после Соляного бунта, решили вопрос радикально: они превратили крестьянина в вечный, наследственный ресурс.
Главным нововведением стала отмена срока давности для поиска беглых крестьян. Если раньше у человека был шанс продержаться в бегах пять или пятнадцать лет и стать законно свободным, то теперь за ним, его детьми и даже внуками могли прийти и через полвека. То есть в пределе эта логика позволяла восстанавливать владельческую связь через поколение, потому что зависимость стала наследственной и не гасилась временем. Юридическую базу для этого закрепощения московские дьяки подсмотрели у соседей — Литовский статут стал для них готовой методичкой по менеджменту несвободы, из которой вычеркнули всё, что хоть как-то защищало права простого человека. 1649 год не создал несвободу как явление, но он сделал её безнадежной и бессрочной.
Восточноевропейская мозаика несвободы
История беглых крестьян в Восточной Европе — это сложная мозаика из разных режимов несвободы. В Польше и Литве побег был своего рода инструментом переговоров: крестьяне уходили на королевские или пограничные земли, чтобы заставить своего пана смягчить условия. В Венгрии гайки закрутили после восстания 1514 года, но люди всё равно продолжали двигаться, игнорируя бумажные запреты. Россия же после 1649 года прошла самый жесткий путь: государство превратилось в глобального охотника за головами. В землях Габсбургов всё было иначе — там больше полагались на административный контроль и разрешения, которые в итоге смягчили реформами в XVIII веке.
Важный момент: большинство людей бежало не за границу, а к соседнему помещику или в соседний уезд. Настоящий «побег за кордон» случался редко — только там, где у соседа налоги были в разы меньше, а пограничный контроль практически отсутствовал. В основном это была жесткая конкуренция за рабочие руки внутри самой страны. Землевладельцы и государства буквально воровали друг у друга людей. Это была масштабная внутренняя колонизация, где миграция служила главным аргументом в споре за трудовые ресурсы.
«Голоса снизу» и право на побег
Если послушать «голоса снизу» из старых жалоб и протоколов, становится ясно, что побег не был просто преступлением. Люди говорили о «свободной земле», о том, что они «устали скитаться» или живут «как пленники». Они бросали насиженные места, забирали жен и детей и уходили в пустоту, оставляя свои дворы заколоченными. Это была их форма протеста против непосильных налогов и насилия. Побег был единственным доступным им способом проголосовать ногами за право на жизнь, которую можно было бы хоть как-то переносить.
Масштаб «пустоты»
Что касается цифр, то точно подсчитать всех беглецов невозможно. Мы можем оценить только масштаб «пустоты» в документах: сколько дворов числится в розыске. В спокойных центральных районах бежало обычно несколько процентов хозяйств. Но там, где проходила война, бушевала чума или активно осваивались новые земли, пустел каждый десятый дом, а иногда и больше. Это не общая статистика по стране, а картина локальных прорывов, из-за которых государство в итоге и сорвало резьбу, пытаясь приковать всех к месту навечно.
Источники и методы
Эта работа стоит на четырех китах, которые не дают ей превратиться в очередное гадание на кофейной гуще. Первый — это официальные законы, такие как договор 1610 года, знаменитое Соборное уложение 1649 года и венгерские акты после 1514 года. Второй — это живые истории: расспросные речи, жалобы помещиков и деревенские судебные книги, где зафиксированы реальные конфликты. Третий — это труды историков на польском, литовском, венгерском и немецком языках, позволяющие увидеть общую картину у соседей. И наконец, четвертый — это строгие архивные данные с конкретными шифрами, которые позволяют любому желающему проверить каждое слово.
Методологически здесь важно разделять три ключевых момента. Во-первых, мы смотрим на разницу между потоком бегства за конкретный год и запасом уже отсутствующих людей на момент проверки. Это позволяет понять динамику процесса. Во-вторых, мы четко различаем простое перемещение внутри страны, которое меняло жизнь крестьянина, и реальный переход границы. В-третьих, самое сложное — это отличить подлинные слова беглого, записанные в протокол, от того, как его поступок описывают другие: обиженный хозяин или проповедник. Особенно это касается литовских и немецких текстов, многие из которых дошли до нас не в оригинале, а в более поздних переводах и публикациях.
В вопросе цифр я придерживаюсь принципа максимальной осторожности. Мы считаем только тех людей, которые прямо названы беглецами. Если мы не знаем общего количества жителей в имении, то мы не выдумываем проценты из головы, а анализируем случай качественно. Всегда нужно помнить о куче неопределенностей: кто-то мог сбежать дважды, кто-то вернулся, а кто-то просто сменил имя и затерялся. К тому же жалобщики часто преувеличивали масштаб бегства, чтобы получить налоговые льготы. Вся эта статистика — это не истина в последней инстанции, а попытка реконструировать реальность через туман столетий.
Для тех, кто любит копать до самого дна, вот адреса ключевых свидетельств. В Петербургском институте истории РАН хранятся расспросные речи Фадюшки Карпова 1669 года. В Центральном архиве Львова можно найти записи из деревенской книги Чукова, на которые ссылается Томаш Вислич. Литовские и белорусские сюжеты, включая жалобы из владений Сапег и историю Геспудаса, подробно описаны в вильнюсских изданиях о спорах крестьян с панами. Венгерские данные по 1641 году и австрийские материалы из Штирии о готовности людей уйти с семьей и детьми также доступны в специализированных научных публикациях с указанием страниц и архивных фондов.
Ниже я привел список ключевых дат, которые историки обычно используют как маяки, чтобы не заблудиться в веках. По ним принято отсчитывать, как именно закручивались гайки и ограничивалась свобода передвижения крестьян. Однако важно понимать, что даты вроде 1497 или 1597 года — это во многом условные маркеры из учебников. В те времена жизнь текла гораздо медленнее, чем перо дьяка по бумаге. Если в столице принимали новый закон, это вовсе не значило, что на следующее утро каждый помещик в стране начинал ему следовать.
Правовые режимы и география побега
Правовые режимы и география побега в ту эпоху — это не просто беготня от злого барина к доброму, а настоящая игра в юридические прятки. В той же Речи Посполитой «бежать на Подолье» вовсе не означало переходить государственную границу. Для крестьянина это был способ сменить саму основу своей жизни. Подолье было и реальным местом, и своего рода символом свободы, где земля была пустой, а господин — не таким жадным. Это было внутренним перемещением, но по эффекту оно работало круче, чем эмиграция: человек оставался в той же стране, но попадал в совершенно другой фискальный и правовой режим. Принцип движения оставался прежним, но уровень давления и правила игры менялись кардинально.
В Венгрии всё было еще интереснее. До 1514 года у крестьян вообще была какая-никакая личная автономия, и они могли переходить легально. Но после крупного восстания Георгия Дожи власть решила, что пора завязывать с этой вольницей, и приняла жесткие законы. Однако люди — не роботы, они не перестали двигаться. Просто миграция ушла в тень, стала полулегальной. Крестьяне просачивались в города, уходили на новые поселения или на пограничье. Они платили за выход огромные деньги или ввязывались в бесконечные судебные споры, но система прикрепления всё равно протекала, как дырявое ведро.
Российская траектория на этом фоне выглядит самой последовательной и суровой. Здесь государство решило, что крестьянин — это стратегический ресурс, который должен кормить армию и платить налоги, а значит, он не имеет права теряться. Путь от 1597 года до Соборного уложения 1649-го — это история о том, как Москва училась быть профессиональным охотником за головами. Сначала установили срок розыска в пять лет, потом в 1610 году в договоре с Сигизмундом III впервые прописали полный запрет на выход, а в 1649-м окончательно заварили все люки бессрочным сыском. Главная фишка была не в том, что свобода вдруг кончилась, а в том, что госаппарат научился считать и возвращать каждого человека как важную деталь в механизме тягла.
У Габсбургов в той же Чехии всё выглядело как бюрократический ад: куча разрешений, отпускных писем и тотальный контроль за каждым шагом. Но современные исследования показывают, что эта неподвижность была только на бумаге. В реальности хозяйственная и семейная жизнь постоянно требовала передвижений, и люди находили тысячи способов обойти правила. Были временные отлучки, полулегальные переезды и договорняки с администрацией. Система была жесткой по форме, но в жизни постоянно производила исключения, потому что экономика требовала мобильности, даже если закон её запрещал.
Направления этих побегов определялись пятью простыми факторами, которые работали везде одинаково. Во-первых, это разница в налогах между старыми районами и новыми землями. Во-вторых, возможность спрятаться там, где идет война или где у власти слабые руки. В-третьих, наличие пустой земли после эпидемий или набегов — это был главный бонус для любого беглеца. В-четвертых, это дикая конкуренция между самими помещиками: каждый хотел переманить к себе чужие рабочие руки. И наконец, интересы самого государства, которому нужно было заселять дикие границы — будь то юг России, Подолье или пограничье с турками. В этой борьбе за ресурсы правовая машина была лишь инструментом, который каждый раз пересобирали, чтобы удержать людей на месте.
Документированные истории беглых и "голоса снизу"
Ниже приведены не просто «кейсы», а краткие документированные истории, в которых слышен язык самих беглых или их ближайшего окружения. Это те самые «голоса снизу», которые ломают кабинетные теории о «рабстве в ДНК».
Во-первых, московский южный маршрут 1660-х годов. В расспросных речах Фадюшки Карпова, крестьянина Лаврентия Крюкова, зафиксирована подлинная траектория побега. В документах записано: «Бежал-де он... от Лаврентья Крюкова». Он не просто исчез, а перемещался из владельческой деревни в Козловский уезд, уходил на низовые промыслы и возвращался обратно. Формула «жил-де в Козловском уезде» показывает, что побег немедленно превращался в серию хозяйственных наймов. Это не романтический уход на волю, а прагматичная мобильность в сторону южного рынка труда, где контроль государства был слабее.
Во-вторых, польское «подольское воображаемое». В тексте львовского проповедника Станислава Бжезаньского отец уговаривает сына уйти на Подолье словами: «tam ziemia wolna, panowie łaskawi» — «там земля свободная, паны милостивые». Еще сильнее звучит обещание: «miejsce bez niemiłosiernego zdzierstwa» — «место без немилосердного обдирания». Даже если это литературно оформленная речь, она опирается на понятный всем социальный код: побег на окраину мыслился как переход к льготному труду. Это важный индикатор того, как бегство входило в повседневный язык даже церковной проповеди.
В-третьих, юридический голос из деревенской книги Чукова. Крестьянин, вернувшийся из Подолья, формулирует свое понимание права так: «że mi wolno pójść» — «что мне можно уйти». А затем добавляет, что право вернуться относится «nie mnie samemu, [to] moim dzieciom» — «если не ко мне самому, то к моим детям». Смысл здесь важнее формальностей: бегство не уничтожало для него связь с общиной и не означало отказа от имущества. Он считал, что за ним и его семьей сохраняется право «передумать».
В-четвертых, литовско-белорусский массив Mišučiai из владений Сапег. В документах крестьяне пишут прямо: «Mes ir tie, kurie pabėgo, nori sugrįžti» — «Мы и те, кто бежал, хотим вернуться». И тут же добавляют горькое: «kaip belaisviai dirbame» — «работаем как пленники». Это один из самых сильных текстов о бегстве как о стратегии: люди не просто уходят, а готовы вернуться, если режим принуждения изменится. Они протестуют против конкретного администратора, сохраняя лояльность «законному» господину.
В-пятых, история тивуна Йонаса Геспудаса. В документах зафиксировано: «Gespudas pabėgo, jis buvo Prūsijoje» — «Геспудас бежал, он был в Пруссии». Это уже явный международный маршрут. В отличие от внутренних перемещений, побег в Пруссию выводил человека в другую юрисдикцию и под иную защиту. Важно, что не сам беглец, а его окружение и администрация восстанавливают мотивы побега, показывая, как беглый быстро становился фигурой коллективных слухов.
В-шестых, венгерский пример из материалов 1641 года. В показании 40-летнего крестьянина Тота Дьёрдя сказано, что они «rettegést bujdosást elunták» — «устали от страха и скитания», потому что «nappal sokféle ínség» — «днем их мучили многие бедствия». Это редкий случай, где бегство описано как состояние длительного блуждания под давлением войны и нужды. Это не однократный акт, а выматывающий процесс поиска безопасного места.
В-седьмых, австрийско-штирийский материал, показывающий жанр «пред-бегства». В борьбе за свои права подданные были готовы «mit Weib und Kind ... wegzuziehen» — «уйти вместе с женой и детьми» — и «öde liegen zu lassen» — «оставить земли пустыми». Это прямая документированная угроза. Переговоры о налогах здесь превращаются в демографический шантаж: либо вы снижаете давление, либо мы превращаем ваш доход в ноль, просто исчезнув.
Эти истории показывают общий механизм: бегство было не просто «отсутствием» в списке. Оно было языком спора. Крестьяне использовали свою мобильность как последний аргумент в диалоге с властью. Бегство было формой борьбы за право на человечески переносимую жизнь, и никакое Соборное уложение не могло окончательно заглушить эти голоса.
Масштабы бегства и как оценивать долю беглых
Подсчитать точную долю беглых крестьян по всей Восточной Европе того времени — задача почти невыполнимая. Единого «Росстата» в XVII веке не существовало, а те документы, что дошли до нас, часто напоминают лоскутное одеяло. Поэтому вместо твердых общеевропейских цифр корректнее работать с «коридорами вероятности». Нам важно понимать разницу между «запасом» — когда мы видим число пустых дворов на конкретную дату, и «потоком» — когда фиксируется сам момент побега или возвращения. Если же мы встречаем жалобу в духе «завтра все разбегутся», то мы не можем вывести точный процент, но понимаем, что давление системы стало критическим. Только там, где у нас есть общий список дворов (инвентарь) и список беглецов одновременно, можно осторожно называть какие-то доли.
Российский фронтир: бегство в пустоту
Для российских земель того времени глупо выводить среднюю температуру по больнице. Сама частота принятия законов — от указа 1597 года до Соборного уложения 1649-го — это лучший индикатор того, что побеги были массовой и нерешаемой проблемой. Пример Фадюшки Карпова доказывает, что люди не всегда рвались за границу. Основная масса миграции всасывалась в южный трудовой и военный фронтир, где всегда были нужны рабочие руки и солдаты. По самым осторожным оценкам, в спокойные годы «запас» беглых составлял несколько процентов от общего числа хозяйств, но в зонах войн или активного освоения новых земель эта цифра резко шла вверх. Это не итог переписи, а обоснованное предположение на основе того, что мы видим в архивах.
Речь Посполитая: голос Подолья
В польских и западнорусских воеводствах Речи Посполитой язык цифр еще менее удобен, зато качественный сигнал бьет в набат. Если Подолье постоянно всплывает в документах как «земля обетованная», а возвращенцы уверены, что имели право уйти и снова войти в общину, значит, мы имеем дело не с редким инцидентом, а с легитимным народным каналом перемещения. Здесь бессмысленно считать проценты по всей стране — важно смотреть на локальные участки, где мобильность крестьян была настолько высокой, что влияла на поведение целых общин. Для таких зон образ «свободной земли» был социально понятным кодом, а не просто сказкой, и это заставляло панов быть хоть немного, но осторожнее в своих аппетитах.
Литовско-прусские прятки
На литовском пограничье ситуация с тем же Геспудасом показывает, что бегство в Пруссию было достаточно заметным явлением, чтобы о нем кричали во всех коллективных жалобах. Формула «и те, кто бежал, хотят вернуться» прямо указывает на то, что масштаб проблемы был виден невооруженным глазом. Хотя вывести точную долю без полных списков имущества невозможно, очевидно, что в периоды кризисов и жесткого управления арендаторов процент беглецов здесь зашкаливал. Это была высокая «видимость» процесса: когда беглый становится фигурой коллективного слуха, значит, он такой далеко не один.
Венгерский счет: утечка ресурсов
В Венгрии у нас есть редкие, но четкие количественные ориентиры. В одном из доминиумов в конце XVII века числилось сначала 80, а потом уже 99 «беглых крепостных». На первый взгляд цифры небольшие, но для одного поместья это почти сотня хозяйств — структурная утечка, которую невозможно игнорировать. На уровне отдельного имения это вполне могло означать потерю 10% или даже 20% рабочей силы. Это не просто «кто-то ушел», это системный сбой. Даже немецкая историография прямо говорит о массовом бегстве в турецкие земли или в Румынию, что подтверждает: трансграничный компонент был реальным и очень болезненным для экономики.
Итоговый диапазон вероятности
Если суммировать все эти разрозненные данные, вырисовывается следующий сравнительный диапазон. В устойчивых внутренних районах мы обычно видим низкие однозначные доли беглецов — это фоновый шум системы. Там, где проходила линия военного разорения, бушевала чума или активно колонизировались новые земли, этот показатель поднимался до высоких однозначных, а местами и низких двузначных чисел. Локальные всплески выше этого уровня наверняка случались, но они редко позволяли провести строгий подсчет. Главный вывод прост: мобильность была не ошибкой, а способом выживания, и именно эта «утечка» заставляла государства раз за разом пересобирать свои правовые машины, пытаясь удержать ускользающий человеческий ресурс.
Внутренние и трансграничные потоки в сравнении
Самое важное наблюдение: мы слишком часто смотрим на «заграницу», когда говорим о побегах, и это искажает реальность. Внешний побег привлекает историков просто потому, что он лучше задокументирован в дипломатических скандалах и жалобах послов. Слово «граница» действует на исследователей магически, но по факту для основной массы крестьян куда важнее были внутренние маршруты — туда, где налоги меньше, контроль слабее, а земля дешевле.
Подолье после 1699 года — классический пример такой «юридической телепортации». С точки зрения короля это было просто перемещение внутри страны, но для крестьянского мира это была новая правовая вселенная. Человек мог не пересекать государственную границу, но при этом оказываться в условиях, которые отличались от его прежней жизни так же сильно, как современный мегаполис от глухой деревни.
Южные маршруты и «дело Фадюшки»
Для России аналогичную роль играл юг и юго-восток: рыбные промыслы, казачье пограничье и земли, где власть еще не успела навести свой «бюрократический порядок». История Фадюшки Карпова показательна именно тем, что он не стремился в Европу. Его маршрут — это цепочка бесконечных внутренних наймов, зимовок и перемещений по рекам. Это не «уход в закат» ради абстрактной воли, а прагматичное движение в сторону живых денег и территорий, где паспортный контроль XVII века еще не научился работать на полную мощность.
Совсем иная ситуация была на литовско-прусском или трансильванско-османском пограничье. Там смена юрисдикции действительно означала радикальную смену режима труда. Пример Йонаса Геспудаса, сбежавшего в Пруссию, или массовые переходы в Османскую империю показывают, что на таких участках граница становилась реальным юридическим щитом. Именно поэтому такие случаи так заметны в архивах, хотя в общем масштабе они, скорее всего, проигрывали тихой и массовой внутренней миграции.
Двойная игра власти
В этой истории всегда была двойная логика. С одной стороны, землевладельцы и государство хотели запереть всех в клетку, чтобы налоги и солдаты были под рукой. С другой стороны, те же самые помещики и те же государственные чиновники были кровно заинтересованы в том, чтобы принимать чужих беглых на свои пустующие окраины.
В итоге жесткие законы о запрете выхода всегда соседствовали с практиками заманивания переселенцев. Бегство не исчезало от того, что право становилось суровее — оно просто меняло форму и маршруты. В процесс включались посредники: арендаторы, вожаки, казацкие структуры и наниматели, которые помогали людям «сменить прошивку» своего социального статуса за определенный процент.
Итог: 1649 год как регулятор цены
В этом контексте Соборное уложение 1649 года или венгерские законы 1514 года следует понимать правильно. Они не «создали» и не «уничтожили» мобильность населения. Они просто изменили баланс сил, радикально повысив цену ухода и усилив инструменты возврата. Но пока в стране оставались пустые земли, а помещики продолжали конкурировать за рабочие руки, побег оставался самой рациональной и эффективной стратегией для человека, который хотел выжить.
Государство могло сколько угодно переписывать правила игры, но сама география и экономика фронтира оставляли людям лазейки, которыми они пользовались на протяжении столетий.
Ограничения, допущения и выводы
Стоит честно признать, что в этой истории полно белых пятен. Первичные документы, где мы могли бы услышать самих беглых, — это большая редкость, и сохранились они крайне неравномерно. Чаще всего до нас доходят не признания самих крестьян, а скучные протоколы их поисков или бесконечные жалобы помещиков. В случае с литовскими материалами ситуация еще сложнее, ведь часто приходится работать не с оригинальным языком акта, а с поздними переводами и публикациями, что важно для лингвистов, но немного затуманивает социальную картину. Венгерские и австрийские примеры тоже нередко мелькают лишь в виде фрагментов из старых книг, и там, где шифр архива не виден, я об этом честно предупредил.
Все эти процентные оценки, которые мы обсуждаем, — это не истина в последней инстанции, а лишь попытка восстановить локальные «коридоры вероятности». Нельзя просто взять данные по Подолью и натянуть их на всю Речь Посполитую, как нельзя судить о налогах во всей Венгрии по одному поместью или о всей России — по южной окраине. Но из этой фрагментарности вытекает один очень твердый вывод. Бегство крестьян не было каким-то случайным сбоем в «крепостной системе». Наоборот, оно было её фундаментом. Именно постоянная угроза того, что люди могут уйти в леса или за границу, заставляла власть придумывать все эти бесконечные розыски, жалобы, отпускные грамоты и суровые кодексы.
Крепостничество в Восточной Европе росло не в вакууме. Это была бесконечная борьба между стремлением государства всех принудить и стремлением человека сохранить мобильность. Вся эта бюрократическая машина была лишь попыткой догнать тех, кто был быстрее и смелее. И лучше всего это становится понятно в те редкие моменты, когда через века до нас доносится голос самого беглеца, заявляющего, что ему можно уйти, или признающего, что он просто смертельно устал от скитаний. Эти слова — лучшее доказательство того, что система никогда не была такой монолитной, как ей хотелось бы казаться.
Библиография
Alejūnė, A. Valstiečių ir valdžios komunikacija XVII a. II pus. – XVIII a. pr.: bakalauro darbas. Šiauliai, 2017.
Bodnár, T., Tóth, P. Borsod vármegye adózása a török korban. Miskolc: Borsod-Abaúj-Zemplén Megyei Levéltár, 2005. (Borsodi Levéltári Füzetek; 44).
Brzeżański, S. Owczarnia w dzikim polu, to iest kazania niedzielne y swiąt uroczystych… Lwów, 1717.
Grulich, J. Between the Abolition of Serfdom and Servitude: The Control of the Mobility and Migration of the Rural Population Conducted by Manorial Officers on Behalf of the Habsburg Monarchy and Its Army (South Bohemia–Třeboň Estate during the Napoleonic Wars) // Managing Mobility in Early Modern Europe and its Empires. Cham: Springer, 2023.
Gulyás, L. Sz. 1514 as a Turning Point? Migration of Serfs in Hungary, before and after the Prohibition of Serf-Moving // Studia Historica Nitriensia. 2024. Vol. 28, no. 2. P. 354–371. DOI: 10.17846/SHN.2024.28.2.354-371.
Jasas, R., Orda, J. Lietuvos valstiečių ir miestelėnų ginčai su dvarų valdytojais. II dalis: XVIII amžius. Vilnius: Valstybinė politinės ir mokslinės literatūros leidykla, 1961.
Posch, F. Der Kampf um die Freiheit der Untertanen der Herrschaft Stein zu Fürstenfeld und der Bürgerschaft zu Fehring im 16. Jahrhundert // Zeitschrift des Historischen Vereines für Steiermark. 1951. Jg. 42.
Расспросные речи беглого крестьянина Фадюшки Карпова; 1669 г.; Архив СПбИИ РАН. РС. Ф. 134. Оп. 1. Д. 108. Сст. 1. Цифровой корпус: "История письма европейской цивилизации".
Соборное уложение 1649 г. Глава XI "Суд о крестьянех" // Электронная публикация исторического факультета МГУ.
Wiślicz, T. The Peasants Fleeing to "Podolia" in the 18th Century from the Perspective of Rural Documents // Res Historica. 2024. No. 57. P. 957–972. DOI: 10.17951/rh.2024.57.957-972.
Документы по московскому договору 17 августа 1610 г. и комментарий о запрете крестьянского выхода // Vostlit.
Untertanenstrafpatent // AEIOU Österreich-Lexikon. Wien, 2009.
Spannenberger, G. [исследование о Bauernflucht в трансильванских и пограничных землях; использовано по доступному немецкоязычному фрагменту DNB/онлайн-каталога].
Biržų dvaro teismo knygos. 1620–1745 / parengė V. Raudeliūnas, R. Firkovičius. Vilnius: Mintis, 1982.
