О живописи 17 века
Живопись 17 века отпугивает дилетанта своей полнотелостью и укорененностью в реальности. Нет-нет, дилетант выдергивает из этого нераздельного и полноводного потока свои дурацкие «тайны» вроде веласкесовских «Менин», или Вермеера, или кое-что из мифа о Рембрандте, или что-то из Караваджо. Но в своей целостности 17 век для сегодняшнего широкого зрителя не привлекателен. Ему, широкому зрителю, по сути остающемуся ребенком и уже насовсем варваром, ближе какие-то неправильности, выразительности и гипертрофии живописных примитивов. Или же опять та же, будь она не ладна, «тайна» Леонардо, или эдакий живописный рок-н-ролл безумца и не признанного гения Ван Гога, или сверхдетализация старонидерландских картин 15-16 вв. Словом пожирателя и гурманам «тайн» и «загадок» прозрачная и полнотелая, богатая оттенками и осбственно наконец-то научившаяся рисовать живопись 17 века не очень нравится. В ней нет варварской степенности и смешной торжественности какого-нибудь Пеьро делла Фраческо, чудовищных гипертрофий Пармиджанино, многолюдья пестрого и цветастого Карпаччо, живописной атлетитки Луки Синьорелли и Микеланджело, эдакой идиллической и пасторальной жеманности Боттичелли и прочего подобного.
Здесь все сложнее, как взрослая, полноценная жизнь сложнее детства или инфантильной старости. За что и как сегодня любить, например, Пуссена? Это вопрос вопросов. У него там какие-то мифологические персонажи с идиотскими именами и странно запутанными и жутко условными (для сегодняшнего уха) сюжетами и страстями. Еще можно как-то любить уют и несравненную придуманность его пейзажей, но те картины, в которых одетые, полуодетые и раздетые мужчины и женщины…Что с ними делать? Как и за что их любить и понимать?
Или пейзажи Лоррена? Или религиозные (не портретные) композиции Ван Дейка? Или груды мифологического и историйного мяса Йорданса? Или картинки с ангелами и прочими небесными жителями Мурильо? Или просто портреты Веласкеса? Или эскизные по технике, кажущиеся недорисованными портреты Хальса? Или совсем непонятные композиции Сурбарана и Риберы? Или какие-то отрешенные и почему-то для многих странно банальные болонцы? Или совершенно скучные для многих последние художники осевого для европейской живописи 17 века, которых занесло по прихоти хронологии в век 18-й – Ватто и Тьеполо, Фрагонар и Буше, Беллотто и Каналетто, Креспи и грез, Шарден и Демарн, Пьяццетта и Ротари, Робер и Батони, Менгс и…Собственно Ватто, Фрагонар и Тьеполо – подытоживающие этот век недосягаемые вершины.
17 век, осевой век, полон тайн, только настоящих и крайне неудобных для дилетанта тайн. Он, дилетант, настоящие тайны в истории искусства искать не умеет и вообще не там он их ищет.
Пожалуй, главный вопрос про 17 век – за что и как любить сегодня божественного Рубенса, который является краеугольной фигурой для того века. Живопись 17 века – это искусство вечного возвращения. Все, кто по молодости, по глупости, невежеству и наивности блудил со всевозможными «тайнами» и непонятыми «гениями», если они вменяемы, трезвы и умны обязательно будут вечно возвращаться к Лененам и Гверчино, Лебрену и Терборху, Рембрандту и Рубенсу…они обязательно будут возвращаться к к полноте и правде жизни, эталонной режиссуре жеста и торжественности и страстности Веры. Живопись 17 века – это гимн жизни и человечности, это завпечатленная воля к жизни и к свершениям, к развитию. Это завпечатленные грезы и фантазии хороших, не изломанных и не треснутых, познавших таинство Нормы людей.
17 век – это безусловно век торжества живописи как искусства, как ремесла, как профессии. Собственно в 17 веке случилось все самое главное в истории западноевропейского рукорисования. Дальше были локальные бунты неупокоенной художнической гордыни по дороге вниз, назад, к варварству. После позднего Тициана, Рембрандта, Рубенса, Ватто, Фрагонара, Шардена, Веласкеса и Мурильо в масляной живописи собственно делать было уже нечего. Они все сделали. С тех пор технически и ремесленно никто не ушел дальше. Даже импрессионисты. Можно собрать целую галерею операционного, интуитивного импрессионизма в живописи 17 века. В пейзажной графике Рубенса и пейзажной живописи Л. Ваддера, в натюрмортах Рейкхальса и Кухнях В. Кальфа, пейзажных картинах Гойена и А. Кейпа и т.д.
Импрессионизм ведь прост на самом деле. Он прост, потому что замахивался на очень простые и почти одноклеточные художественные и содержательные задачи. Импрессионизм – это искусство эскапизма, бегства из сложности, из оскала резко усложнившейся, саморазоблачившейся и озверевшей реальности и современности. Импрессионизм был искусством невидения и неведения. За редчайшими исключениями вроде предтечи Курбе и отчасти Мане. Импрессионизм – это пример движения навстречу зрителю-потребителю, когда эстетика подготовительных материалов становится главным методом. Строго говоря, операционные импрессионизм и фовизм, кубизм и пуантилизм были всегда. От графики Луки Камбьязо до скетчбуков Тернера. Импрессионизм прикончил самою культуру завершенности и законченности, авторской ответственности. После уже опознаваемо и зримо законченной (значимой) живописи на Западе не было. Преимущественно, в главном уже не было.
17 век – это время способности к завершенности художественного произведения. Любопытный парадокс. Старые живописцы с головой были погружены в рынок. Немногое из-под их кисти выходило не на заказ. Однако е художнической самости и творческой независимости в них было гораздо больше, чем во всевозможных «истах», которые буквально жаждали признания со стороны публики и маршанов.
Любой нормальный и способный копить опыт и учиться, расти потребитель искусства будет неизменно, вечно возвращаться к искусству 17 века, которое и было собственно искусством, в строгом смысле искусством. 17 век нам абсолютно понятен. Понятен полнотой отображения реальности. Собственно 17 век показал впервые в истории портрет современности, мозаичную полноту социального и индивидуального существования человека.
