ArtGuide

На картине девушка в лёгком платье замерла в утренней растяжке у распахнутого окна. Солнце заливает комнату, занавеска колышется от ветра, на подоконнике цветок в горшке тянется к свету. Эту картину видел буквально каждый, кто учился в советской школе. «Утро» Татьяны Яблонской печатали в учебниках литературы, по ней писали сочинения, её репродукции вырезали и вешали на стену. Считается, что это самая солнечная, самая счастливая картина эпохи. А вот жизнь женщины, которая её написала, солнечной была далеко не всегда. Рассказываю историю жизни художницы.

Яблонская написала «Утро» в 1954 году, и моделью для девушки послужила не случайная натурщица, а её собственная дочь Елена. Именно Лена делает зарядку на том самом полотне: тянется вверх, ловит первые лучи, встречает день с той лёгкостью, которой самой художнице в жизни доставалось не так уж много. Спустя годы дочь расскажет журналистам о человеке за этой картиной куда более сложную историю, чем безмятежный свет на холсте.

Любопытно и то, как сложилась судьба самой модели с картины. Лена, та самая девушка, которая делает зарядку на полотне «Утро», выросла и тоже стала художницей. А спустя годы случилась романтичная история. Где то в далёком Казахстане мальчик увидел репродукцию картины в журнале, вырезал её и повесил на стену, влюбившись в нарисованную девушку. Много лет спустя он и настоящая Лена познакомились и поженились, будто сама картина устроила эту встречу через десятилетия и тысячи километров.

Я думаю, что секрет, который Татьяна Ниловна прятала от всех практически до самой смерти, касался не творчества, а собственного детства. Её отец несколько раз пытался вывезти семью из Советского Союза. Сначала он перевёз жену и троих детей в Одессу, надеясь оттуда перебраться в Румынию, но план сорвался. Тогда семья переехала в Каменец Подольский, поближе к границе, и снова попыталась бежать, снова неудачно. Опасаясь, что кто то донесёт на них за уже дважды провалившиеся попытки эмиграции, Яблонские спешно переехали в Луганск, подальше от границы и лишних вопросов.

Только из Луганска юная Татьяна отправилась в Киев поступать в художественный институт, и уже там началась её публичная биография: студентка, потом известная художница, автор солнечных картин о колхозной жизни и радости труда. О детских годах она предпочитала молчать. Такая биография в советской системе могла в любой момент обернуться катастрофой.

Училась Татьяна блестяще, тянулась к жанровой живописи и бытовым сценам, много работала с натуры, ездила на пленэры в украинские сёла и колхозы, где как раз и накапливала тот самый материал, который позже ляжет в основу её первых больших успешных полотен о крестьянском труде и коллективной жизни.

Хочу сказать пару слов и о самой семье Яблонских, чтобы понять, откуда взялась эта осторожность в отношении собственного прошлого. Отец художницы, Нил Александрович, происходил из обедневшего шляхетского рода, учился в духовной семинарии, откуда его исключили за участие в студенческих волнениях ещё до революции. Человек с таким происхождением и такой биографией в первые советские десятилетия был потенциальной мишенью для любой проверки анкетных данных, а уж тем более отец, который несколько раз пытался нелегально вывезти семью за границу...

Замуж Татьяна вышла перед самой войной, за художника Сергея Отрощенко, который был старше её на семь лет. Молодожёны едва успели пожениться, как Сергея призвали на фронт, а беременную Татьяну эвакуировали в Саратовскую область. Там, в глубоком тылу, вчерашняя студентка художественного института превратилась в обычную колхозницу: полола грядки, косила траву, скирдовала снопы наравне с деревенскими женщинами, у которых мужья тоже были на фронте.

По вечерам, когда полевые работы заканчивались, Яблонская брала кисти и писала совсем другую работу, не для выставок и не для собственного удовольствия. Односельчанки приносили ей фотографии мужей и сыновей, погибших на фронте, и просила написать портрет по карточке, чтобы было что повесить дома вместо похоронки. Так молодая художница, ещё даже не окончившая институт, оказалась хранительницей чужой памяти в самое тяжёлое время, какое только можно представить.

После войны судьба вроде бы повернулась к ней светлой стороной: признание, награды, звание народного художника, десятки персональных выставок в Москве и за рубежом. Но и в эти годы спокойствия хватало ненадолго. В начале шестидесятых Яблонская увлеклась новой для себя манерой письма, вдохновлённой закарпатскими пейзажами, более смелой по цвету и фактуре, чем привычный академический соцреализм. Московская Академия художеств восприняла эти эксперименты как проявление формализма, опасного идеологического отклонения.

Художницу на несколько лет отлучили от выставок, сняли с занимаемых должностей, а коллеги, которые ещё недавно превозносили автора «Утра», предпочли держаться от неё подальше, чтобы не оказаться замешанными в скандале.

Младшая дочь художницы, Гаяне Атаян, много лет спустя рассказывала журналистам, что даже в самом близком семейном кругу мать редко говорила о пережитом напрямую. Про инсульт и парализованную руку она могла шутить, про голодные послевоенные годы вспоминала скупо и по делу, а вот историю с побегами отца за границу обходила почти полным молчанием.

Через десятилетия испытания снова вернулись, но уже не идеологические, а физические. В 1991 году у художницы случился инфаркт. Она восстановилась и продолжила писать, но в 1999 году её настиг куда более тяжёлый удар: инсульт, после которого правая рука оказалась полностью парализована, а сама Яблонская навсегда оказалась прикована к инвалидному креслу.

Я думаю, что для человека, чья вся жизнь строилась вокруг движения кисти по холсту, потеря правой руки могла означать конец профессии. Но 82-летняя художница решила иначе: она заново, буквально с нуля, училась держать кисть в левой руке. Писать маслом в таком состоянии оказалось слишком тяжело физически, поэтому Яблонская перешла на пастель, более лёгкую и податливую технику. Последние шесть лет жизни она провела в коляске, у окна собственной квартиры, рисуя левой рукой пейзажи за стеклом, натюрморты с чашками после завтрака и скромные букеты в стакане.

Удивительно, что даже в этом состоянии она не позволяла себе останавливаться. В день своей смерти, в 2005 году, Татьяна Ниловна рисовала колокольчики, простой букет полевых цветов, залитый светом.

После смерти художницы в 2005 году её мастерская в Киеве постепенно превратилась в неформальный мемориальный музей, куда приходят студенты художественных вузов и поклонники творчества. Там до сих пор хранятся мольберт, кисти.

---

Вот и получается странный, почти несправедливый контраст. Миллионы людей выросли на репродукции «Утра», зная эту картину как символ безоблачного советского детства, беззаботности и первых солнечных лучей нового дня. А автор этой радости пронесла через собственную жизнь скрытую от чужих глаз историю бегства, войны, доносов, идеологической травли и медленного физического угасания, которое она встречала с кистью в руке до последнего дня.

Пишите в комментариях, помните ли вы «Утро» по своему учебнику литературы?

Подписывайтесь на канал в ДЗЕН MD Art Guide. Источник: https://m.dzen.ru/id/697b0b890aeeb92c5450df2b?tab=articles

Впереди ещё много историй о людях, которые создавали для нас самые светлые образы вопреки собственной непростой жизни.

Помните это ощущение, как держать хрупкий бумажный квадратик-марку и аккуратно укладывать его в прозрачный кармашек кляссера, чтобы не помять зубчики? Наверняка вы коллекционировали такие марки, обменивались ими во дворе, сортировали по темам, хвастались перед друзьями редкой серией. И почти наверняка не понимали, что собираете не просто марки, а настоящий курс истории искусства без единого урока и без слова «жанровая живопись». И, конечно, вы наверняка видели марки с картинами.

СССР был одной из самых художественно-филателистических держав мира. С середины 1940-х и до самого распада страны Минсвязи регулярно выпускало серии марок с репродукциями картин из главных музеев - Третьяковки, Русского музея, Эрмитажа. Марка стоила копейки, тираж исчислялся миллионами, и в итоге репродукция мирового шедевра попадала не в альбом искусствоведа, а в руки восьмилетнего мальчика из Кемерово или Полтавы.

Первая по-настоящему масштабная серия появилась в 1956 году к столетию Третьяковской галереи. На марках напечатали «Утро в сосновом лесу» Шишкина, «Богатырей» Васнецова, «Аленушку», работы Репина и Сурикова. Дети клеили их в альбомы совершенно не задумываясь об авторстве. Им просто нравилась картинка: медведи, богатыри на конях, Алёнушка.

Дальше выпуски пошли волнами. К юбилеям художников Репина в 1944-м, Сурикова, Левитана, Айвазовского. Выходили целые блоки, где на одной марке умещался и портрет живописца, и фрагмент его самой известной картины. К круглым датам музеев печатали серии из залов Эрмитажа: голландцы, импрессионисты, испанцы - да, даже их, просто на марках слова «импрессионизм» никто не писал, была просто подпись «Клод Моне. Стог сена».

К 1966 году вышла отдельная большая серия, посвящённая Эрмитажу с полотнами Рембрандта, Тициана, Рубенса. И здесь случался забавный парадокс: советский школьник, который в жизни не бывал в Ленинграде и знать не знал слова «барокко», уже держал в руках миниатюрную копию «Возвращения блудного сына». Хронологии, эпохи, страны происхождения всё это перемешивалось в одном альбоме рядом с легендарными кораблями и экзотическими животными.

А ещё марки умели превращать почтовый конверт в маленькую выставку. Отправляя письмо бабушке в другой город, ребенок сам выбирал, какую марку наклеить по красоте картинки. Так репродукция шедевра оказывалась участником переписки, которую ждали днями и даже неделями.

Отдельная история - марки к годовщинам победы и историческим датам, где вместо плаката печатали фрагмент живописного полотна: Дейнеку, Пластова, батальные сцены. Ребёнок клеил такую марку в альбом рядом с обычной «пейзажной». Для детского глаза это была одна большая галерея карманного формата.

Была в этом и вполне сознательная государственная логика. Марка с картиной - идеальный инструмент культурного просвещения. Достаточно, чтобы репродукция картины путешествовала по стране на миллионах конвертов. И в этом смысле почтовое ведомство сделало для художественного образования советских детей не меньше, чем школьные учебники - эта работа была совершенно незаметной.

Миф, который стоит развеять сразу: будто марки с картинами собирали только «ботаники» и юные искусствоведы. На деле филателией в СССР в разные годы увлекались миллионы школьников - это было массовое детское хобби. Живопись просто ехала бесплатным приложением к этому азарту коллекционера.

Школьный двор и вовсе превращал марки в маленькую биржу. За редкую серию с Третьяковкой можно было выменять три обычных марки или даже несколько редких фантиков. В этом бартере картина Сурикова стоила ровно столько, сколько готовы были дать за неё одноклассники, а вовсе не столько, сколько написано в каталоге. Азарт обмена заставлял вглядываться в марку куда пристальнее, чем вглядываются в музейную табличку: нужно было оценить состояние зубчиков, редкость гашения, а заодно и какая картина красивее и «дороже» на глаз.

---

Сегодня марки почти исчезли из повседневной жизни, а вместе с ними исчез и этот незаметный канал художественного образования. У нынешних детей нет альбома, который сам, страница за страницей, знакомит с русской живописью. Может, поэтому зрелое поколение до сих пор так уверенно узнаёт Шишкина и Левитана с первого взгляда, а более молодым уже нужно подписывать картину, чтобы вспомнить имя автора.

А вы помните свою марочную коллекцию? Какая серия была самой любимой? Делитесь в комментариях и подписывайтесь на канал!

Подписывайтесь на канал в ДЗЕН MD Art Guide. Источник: https://m.dzen.ru/id/697b0b890aeeb92c5450df2b?tab=articles

В 1924 году русская художница Зинаида Серебрякова уехала из Советской России в Париж на заработки. Она хотела поправить отчаянное материальное положение семьи. Планировала вернуться через несколько месяцев.

Дома, в России, остались её четверо детей и пожилая мать.

Серебрякова не увидит двоих из своих детей 36 лет. Мать она не увидит больше никогда. Эта поездка «на три месяца» растянулась на всю оставшуюся жизнь.

Сегодня рассказываю трагедию семьи Зинаиды Серебряковой.

Зинаида Серебрякова родилась в 1884 году в знаменитой художественной семье. Её дед был известным архитектором, отец - скульптором, дядя - художником Александром Бенуа, одной из главных фигур русского искусства. Девочка росла среди искусства и впитала его с детства.

Она рано вышла замуж по большой любви, но за своего двоюродного брата Бориса Серебрякова, инженера. Брак был счастливым, у них родились четверо детей: двое сыновей и две дочери. Семья жила в родовом имении Нескучное под Харьковом.

Именно там, в счастливые предреволюционные годы, Серебрякова написала свои лучшие, самые светлые картины. Её знаменитый автопортрет «За туалетом» 1909 года - молодая женщина, улыбающаяся своему отражению, полная жизни и счастья. Картины крестьянок, детей, деревенского быта - всё пронизано теплом, светом, любовью к жизни.

Это был расцвет. Талантливая, признанная художница, любимый муж, четверо детей, родовое имение. Казалось, впереди только хорошее.

А потом пришла революция 1917 года и всё рухнуло.

Родовое имение Нескучное было разорено и сожжено. Семья лишилась всего имущества, дома, привычной жизни. Серебряковы перебрались в Харьков, и жили в тяжелейших условиях, в нищете.

И главный удар: в 1919 году муж Зинаиды, Борис, заразился тифом и умер у неё на руках. Ему было 39 лет. Она осталась одна - вдова с четырьмя детьми и больной матерью на руках, без средств, без дома, в разорённой Гражданской войной стране.

Это было время полного отчаяния. Не было денег - какое-то время она писала углём и карандашом, потому что масло было недоступно. Семья голодала. Серебрякова бралась за любую работу, чтобы прокормить детей.

В этих условиях единственной надеждой казался отъезд за границу - туда, где можно было продать картины, получить заказы, заработать. В 1924 году Серебрякова уехала в Париж одна, чтобы заработать и вернуться.

Сначала всё шло по плану. Серебрякова в Париже работала, бралась за заказы. Ей удалось добиться, чтобы к ней приехали двое из четверых детей - младший сын Александр и младшая дочь Екатерина. Они воссоединились с матерью.

Но двое старших - сын Евгений и дочь Татьяна остались в России с бабушкой. И вот тут захлопнулась ловушка истории.

Советские границы постепенно закрывались. Уехать из СССР становилось всё труднее, а потом и вовсе почти невозможно. Вернуться Серебряковой означало бы попасть обратно в страну, откуда уже не выпускали, а значит она могла лишиться возможности работать как художник, а то и попасть под репрессии как «невозвращенка» и человек дворянского происхождения. А вывезти оставшихся детей к себе она тоже не могла - их не выпускали.

Потянулись годы. Серебрякова жила в Париже, много работала, но богатой так и не стала, заказов не хватало, жизнь была скромной, часто на грани бедности. Она тосковала по России, по оставленным детям, по матери.

Мать Зинаиды, оставшаяся в СССР, умерла в 1933 году. Серебрякова не смогла ни приехать, ни проститься. Они так и не увиделись.

Со старшими детьми, Евгением и Татьяной, оставшимися в России, она могла только переписываться - и то с оглядкой на цензуру и опасность. Связь с «парижской невозвращенкой» могла навредить им в Советском Союзе. Татьяна стала художницей, работала в театре. Евгений стал архитектором. Они росли, взрослели, жили свою жизнь без матери.

Сохранились письма Серебряковой того периода и они разрывают сердце. Она постоянно спрашивала о детях, о том, как они выросли, что едят, не болеют ли. Просила прислать фотографии, чтобы хоть так видеть, как меняются их лица. Для матери, которая не могла обнять собственных детей, эти редкие, прошедшие цензуру письма и снимки были единственной ниточкой. Она так и не смогла привыкнуть к разлуке - тосковала все эти годы.

Шли десятилетия. Прошла Вторая мировая война, которую Серебрякова пережила в оккупированном Париже. Менялись эпохи. А разлука всё длилась.

В эти годы Серебрякова много работала, хотя слава и деньги обходили её стороной. Она писала портреты на заказ, делала пейзажи. В конце 1920-х и в 1930-х ей удалось дважды съездить в Марокко и оттуда она привезла серию ярких, солнечных работ: марокканки, рынки, восточные улочки, залитые светом. Эти картины считаются одной из вершин её эмигрантского периода. Удивительно: женщина, разлучённая с детьми и родиной, продолжала писать свет и краски жизни, будто не позволяя горю проникнуть в искусство.

Но коммерческого успеха, который позволил бы вернуть семью или жить безбедно, так и не пришло. Серебрякова оставалась скромной, не умела продвигать себя, не вписывалась в модные парижские течения - она писала по-старому, реалистично и тепло, когда вокруг гремели авангард и абстракция. Её искусство было не в моде, и это держало её в тени и в бедности.

Только после смерти Сталина, когда железный занавес чуть приоткрылся, появилась надежда.

В 1960 году, в эпоху хрущёвской оттепели, дочь Татьяна наконец смогла приехать в Париж к матери. Их разлука длилась 36 лет. Когда Зинаида уезжала, Татьяна была подростком. Теперь к ней приехала взрослая женщина за пятьдесят. Мать и дочь не виделись большую часть жизни.

Представьте этот момент. Женщина обнимает дочь, которую последний раз видела девочкой 36 лет назад. Целая жизнь прошла врозь - без вины, просто потому, что так сложилась эпоха.

А в 1965–1966 годах, в самом конце жизни Серебряковой, случилось ещё одно чудо. В СССР, при поддержке дочери Татьяны, прошли большие выставки работ Серебряковой - в Москве, Киеве, Ленинграде. Они имели огромный успех. На родине, которая её «потеряла», наконец заново открыли и полюбили её искусство.

Зинаида Серебрякова умерла в Париже в 1967 году, в возрасте 82 лет. Она прожила в эмиграции 43 года - почти вдвое дольше, чем на родине. Похоронена на русском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа под Парижем, где лежат многие русские эмигранты.

Её история - это не история злодеев и преступлений. Никто не хотел специально разлучить мать с детьми. Просто женщина поехала заработать на три месяца, а историческая эпоха захлопнула за ней дверь и разрезала семью пополам на десятилетия.

Сегодня Серебрякову любят и в России, и в мире. Её светлые, тёплые картины - крестьянки, дети, автопортреты, балерины висят в Третьяковке и крупнейших музеях. Глядя на эти полные жизни и счастья работы, трудно поверить, какой трагедией обернулась жизнь их автора.

А вам её работы кажутся ли теперь другими, когда знаешь, какой ценой они написаны? Мне после этой истории трудно смотреть на её улыбающийся автопортрет спокойно. Напишите, как вам.

Подписывайтесь на канал в ДЗЕН MD Art Guide. Завтра - про то, почему одна картина стоит миллионы, а похожая на вид - копейки. А вечером поговорим про самую дорогую и самую спорную картину в мире: https://m.dzen.ru/id/697b0b890aeeb92c5450df2b?tab=articles

Помните песню «Миллион алых роз»? Она про художника, который продал всё и купил возлюбленной море цветов. Многие думают, что это просто красивая выдумка поэта. Но у этой песни есть реальный прототип.

Грузинский художник Нико Пиросмани завалил цветами целую улицу ради любимой женщины. Его жизнь была печальнее любой песни.

Давайте узнаем подробности этой романтичной истории.

Нико Пиросмани (полное имя Николай Пиросманашвили) родился около 1862 года в грузинском селе Мирзаани, в бедной крестьянской семье. Рано остался сиротой. Не получил никакого образования.

Он перепробовал много занятий: служил у богатых людей, работал кондуктором на железной дороге, держал маленькую молочную лавку. И всё время его занимало рисование - этой деятельности он посвящал каждый день. И в итоге начал зарабатывать искусством.

Рисовал он на чёрной клеёнке - дешёвом материале, который был под рукой. Писал вывески для духанов (грузинских трактиров), портреты, животных, сцены застолий и праздников. За работу часто брал не деньгами, а едой и кровом. Хозяин духана кормил его обедом - Пиросмани расписывал ему стену или делал вывеску.

Его стиль был наивным, то есть без академических правил, прямым, искренним. Огромные печальные глаза у людей и животных, плоские формы, глубокая тишина в каждой работе. Современники-профессионалы поначалу считали его просто маляром, рисовальщиком вывесок.

Характер у Пиросмани был под стать судьбе - тихий, не приспособленный к практической жизни. Он не умел торговаться, не держался за деньги, легко отдавал последнее. Его молочная лавка прогорела во многом потому, что он раздавал товар в долг и не требовал возврата. Друзья вспоминали его как человека не от мира сего, будто он жил немного в другой реальности, чем все вокруг. Возможно, именно поэтому ему так легко удавалось писать тот тихий, чистый, почти детский мир, который мы видим в его работах.

Однажды в Тифлис (так тогда назывался Тбилиси) на гастроли приехала французская актриса и певица. Её звали Маргарита де Севр.

Пиросмани увидел её и влюбился. Безоглядно, отчаянно, как влюбляются раз в жизни. Бедный художник, рисовавший вывески за обед, и блестящая заезжая артистка - между ними была пропасть.

И тогда Пиросмани совершил то, что вошло в историю. Однажды утром Маргарита, выйдя из гостиницы, увидела, что вся площадь и улица перед её окнами завалены цветами. Горы цветов - розы, акации, сирень, всё, что можно было найти. Повозки с цветами.

Чтобы купить столько цветов, Пиросмани продал всё, что у него было, - свою лавку, своё имущество, всё до копейки. Он разорился ради одного жеста.

Именно этот эпизод и лёг в основу песни «Миллион алых роз» - стихи Андрея Вознесенского, музыка Раймонда Паулса. Строчка «жил-был художник один» - это про Пиросмани.

Историки до сих пор спорят, что в этой истории правда, а что красивая легенда.

Был ли это действительно «миллион роз»? Скорее всего, нет - столько цветов в Тифлисе того времени просто негде было взять. Ответила ли Маргарита художнику взаимностью? По большинству версий - нет.

Достоверно известно одно: у Пиросмани есть реальная картина - портрет актрисы Маргариты. Женщина в белом платье с раскинутыми руками. И эта картина реальна, она существует, её можно увидеть.

Но вот даже если цветов было не миллион, а гораздо меньше, - для нищего художника, отдавшего ради жеста последнее, это и был его личный миллион роз.

Поговорим немного и о живописи Пиросмани.

Он писал на чёрной клеёнке и почти никогда не закрашивал фон. Чёрный цвет оставался как есть и становился частью картины - из этой темноты выступали фигуры людей и животных, будто из ночи. Это давало его работам особую глубину и тишину, которой невозможно научиться в академии. Получилось это у него случайно, от бедности, но эффект оказался гениальным.

Его животные: олени, львы, жирафы, медведи - смотрят на зрителя огромными человеческими глазами, полными грусти.

А его сцены застолий, праздников, простых людей Грузии - это целая энциклопедия народной жизни, написанная с любовью и без единой насмешки. Он не возвышал и не принижал своих героев, он писал их с достоинством.

Именно эта искренность, эта первозданность и поразила художников-авангардистов. Они всю жизнь учились «разучиться» рисовать правильно, чтобы вернуть искусству непосредственность. А Пиросмани этой непосредственностью обладал от природы.

При жизни Пиросмани почти никто не ценил как художника. Он оставался бедным рисовальщиком вывесок, над которым посмеивались.

Перелом случился в 1912 году. Молодые художники-футуристы, братья Зданевичи и Михаил Ле-Дантю, путешествуя по Грузии, случайно увидели работы Пиросмани в духанах. И были потрясены. Они поняли, что этот «маляр» - настоящий гениальный самородок, наивный гений, какого ещё поискать.

Зданевичи стали собирать его работы, писать о нём, привезли его картины в Москву и Петербург. О Пиросмани заговорили. Его наивное искусство оказалось созвучно тому, что искали авангардисты, - искренности, первозданности, свободе от академических правил. Но для самого Пиросмани это признание пришло слишком поздно и почти ничего не изменило в его жизни.

---

Последние годы Пиросмани прожил в полной нищете. Он скитался, ночевал где придётся, часто голодал. Слава в столичных кругах никак не превратилась для него в деньги или хотя бы крышу над головой.

В 1918 году, во время разрухи и эпидемий, охвативших регион после революции и войны, Пиросмани заболел. Его нашли в подвале, в тяжёлом состоянии, одного. Он умер в больнице в апреле 1918 года, в полном одиночестве и бедности. Ему было около 56 лет. Где именно его похоронили неизвестно. У одного из самых любимых сегодня художников Грузии нет могилы, к которой можно прийти. Это горькая деталь, очень в духе всей его жизни.

Сегодня Пиросмани - национальная гордость Грузии, его работы стоят целые состояния, ему посвящают выставки по всему миру, о нём снимают фильмы.

А о каком невероятном признании в любви вы знаете? Расскажите в комментариях.

Подписывайтесь на канал в ДЗЕНЕ MD Art Guide. Завтра утром - про то, как фотография чуть не убила живопись, а в итоге породила импрессионизм. А вечером - история Зинаиды Серебряковой, которая уехала на три месяца и не возвращалась 36 лет: https://m.dzen.ru/id/697b0b890aeeb92c5450df2b?tab=articles