Археологи общества «Наследие» обнаружили в Старочеркасской возле колодца казачки Мартыновой девять медных пятаков времён Елизаветы Петровны и Екатерины II.

Общая сумма клада — 45 копеек. В середине XVIII века это был примерно месячный заработок мещанина.

Это первый официально зарегистрированный монетный клад в Старочеркасской. Учёные считают, что деньги могли спрятать родственники казачки Мартыновой. Монеты передадут в музей Ростовской области.

Осенью 1870 года в Санкт-Петербурге разворачивалась история, знакомая домовладельцам всех эпох: квартирант съехал, а расчёт за проживание так и не был произведён полностью. Необычным было лишь социальное положение сторон: домовладельцем выступал генерал-майор Ш-к, а должником — крестьянин И-в. Этот спор, по существу своему банальный, замечателен как живой слепок с пореформенного столицы, в которой столкнулась старая сословная Россия и новая Россия юридического равенства, водопроводных труб и квартирных книжек.

Чтобы понять, что стояло за этим делом, необходимо представить себе Петербург того времени. К 1870 году столица Российской империи переживала стремительный рост. После отмены крепостного права в 1861 году тысячи бывших крепостных устремились в города в поисках лучшей доли. Петербург, с его бурно развивающейся промышленностью, притягивал крестьян со всей империи. По данным городских переписей, к концу столетия от 93 до 96 процентов петербуржцев арендовали жильё — лишь 3–5 процентов жили в собственных домах. Город был, по существу, вотчиной квартиросъёмщиков.

Для прибывших крестьян, однако, переезд в столицу не означал полного освобождения от сословных ограничений. Даже после реформы 1861 года крестьянин не мог свободно покинуть свою общину — без согласия сельского общества, подтверждавшего отсутствие недоимок по податям и задолженностей по повинностям, получить паспорт было практически невозможно. Тем не менее крестьяне находили способы перебраться в столицу, где они нанимались на фабрики и заводы, шли в услужение, занимались ремеслом или мелкой торговлей. Именно таким горожанином «нового типа» и был, по всей видимости, крестьянин И-в, снимавший квартиру в доме генерал-майора Ш-ка.

Сам факт того, что генерал-майор выступал в роли домовладельца, а не нанимателя, вполне типичен для Петербурга. Доходные дома принадлежали представителям самых разных сословий — от купцов и мещан до дворян и высших офицеров. К середине XIX века доля доходных домов среди всех строений города составляла около 80%. Владеть таким домом было весьма выгодно: средний процент доходности составлял около 8,5 процента от стоимости объекта, а в отдельных случаях доходил и до 15 — значительно больше, чем в других европейских столицах, где аналогичный показатель составлял всего 1–2 процента. Для отставного или находящегося в запасе генерала доходный дом был надёжным источником ренты.

Структура доходного дома того времени представляла собой своеобразную модель имперского общества в миниатюре. На «барском» этаже — как правило, втором — располагались роскошные квартиры для аристократов, высших офицеров и крупных чиновников с парадными и чёрными лестницами, каминами, анфиладами комнат. Выше жили чиновники средней руки, учителя, врачи. Верхние этажи и мансарды занимали студенты, отставные военные нижних чинов и представители богемы. В подвальных и полуподвальных помещениях ютилась беднота. Крестьянин И-в мог снимать квартиру на любом из этих уровней; сумма долга в 110 рублей 95 копеек — немалая, но и не огромная — указывает скорее на жильё скромного, но не нищенского уровня.

Особую роль в этом деле играла плата за воду, причитавшаяся отдельно от квартирной платы. И это не случайность, а отражение переломного момента в истории городского быта. Централизованное водоснабжение Петербурга появилось совсем недавно — в 1863 году, когда начало работу акционерное Общество Санкт-Петербургских водопроводов, устав которого Александр II утвердил ещё в 1858 году. До этого город, несмотря на обилие рек и каналов, снабжался водой архаичным способом: водовозы наполняли бочки прямо из Невы, Фонтанки и Мойки. Бочки были раскрашены в разные цвета — белые для питьевой воды из Невы, зелёные и жёлтые для хозяйственной воды из малых рек. Привозная вода была платной, а качество её оставляло желать лучшего.

К 1870 году водопроводом пользовались жители лишь левобережной части города — снабжение Петербургской (Петроградской) и Выборгской сторон, а также Васильевского острова началось только в 1873 году, с созданием нового акционерного общества. Подключение к водопроводу было удовольствием не из дешёвых, и домовладельцы, вложившиеся в водоснабжение, взимали с жильцов плату за пользование водой отдельно от квартирной платы. Именно этот раздельный учёт — за квартиру и за воду — и стал камнем преткновения в деле генерала против крестьянина.

Четвёртого сентября 1870 года поверенный генерала, — что примечательно, тоже крестьянин по сословной принадлежности, — В-в, обратился к мировому судье 8-го участка с иском о взыскании с И-ва 110 рублей 95 копеек. Сама фигура поверенного-крестьянина заслуживает отдельного внимания. То, что генерал-майор доверил ведение своих дел человеку из крестьянского сословия, свидетельствует о начавшемся размывании сословных барьеров — по крайней мере в сфере судопроизводства. Институт поверенных (представителей сторон в мировом суде) был открыт для всех сословий, и крестьяне, обладавшие практической сметкой и знанием городских порядков, нередко выступали в этой роли.

Мировой суд, куда было подано дело, — одно из главных детищ Великих реформ Александра II. 20 ноября 1864 года император подписал четыре законодательных акта, радикально изменивших судебную систему России: Учреждение судебных установлений, Уставы уголовного и гражданского судопроизводства и Устав о наказаниях, налагаемых мировыми судьями. Целью реформы, как было сказано в высочайшем указе, было «водворить в России суд скорый, правый, милостивый и равный для всех подданных». Первые новые суды были открыты в 1866 году именно в Санкт-Петербурге — на торжественной церемонии присутствовал сам министр юстиции Дмитрий Замятнин.

Мировые судьи избирались всеми сословиями совокупно и утверждались правительством. Каждый мировой участок обслуживал определённую территорию города или уезда. Мировой судья — «власть единоличная», как определял закон, — рассматривал мелкие гражданские и уголовные дела, обеспечивая тот самый «скорый суд», о котором говорил император. Апелляционной инстанцией для мирового судьи служил мировой съезд — коллегиальное собрание мировых судей округа. Вся эта система существовала к моменту нашего дела всего четыре года — она была ещё юной, но уже действовала на удивление чётко.

Первое заседание по делу состоялось 7 сентября 1870 года — всего через три дня после подачи иска. Такая оперативность разительно отличалась от дореформенного судопроизводства, при котором разбирательство могло тянуться годами, а подсудимые нередко даже не видели судей — дела решались по бумагам, составленным канцелярией. Истец представил общую домовую книгу, в которой имелась расписка И-ва о получении квартирной книжки. Ответчик к разбору дела не явился.

Домовая книга была в дореволюционном Петербурге ключевым документом административно-полицейского учёта населения. Это был журнал, обычно содержавший девять граф: номер квартиры, откуда и когда жилец прибыл в дом, его фамилия, имя, отчество, звание, семейное положение, возраст, вероисповедание, род занятий и место службы, сведения об уплате сборов, паспортные данные, а также даты прибытия и выбытия. Домовладельцы обязаны были подавать в полицейский участок адресные листки при прибытии или выбытии жильца в течение 24 часов. Квартирная книжка, в свою очередь, была документом, фиксировавшим финансовые условия найма: размер платы, сроки и порядок расчётов. Она выдавалась жильцу на руки и служила своеобразным договором между ним и домовладельцем.

Мировой судья, имея перед собой домовую книгу с распиской ответчика, вынес заочное решение в пользу истца на всю сумму — 110 рублей 95 копеек. Институт заочного решения был предусмотрен статьями 145 и 146 Устава гражданского судопроизводства: в случае неявки ответчика, не просившего рассмотреть дело в его отсутствие, суд мог вынести решение без его участия. Однако закон предусматривал и механизм защиты прав отсутствующей стороны — право на подачу отзыва.

Тринадцатого сентября, через шесть дней после вынесения заочного решения, крестьянин И-в подал такой отзыв — процессуальный документ, позволявший пересмотреть заочное решение. И-в заявил, что не считает себя должником, и просил нового разбора дела. Сам факт подачи отзыва свидетельствует о том, что крестьянин знал свои процессуальные права и умел ими воспользоваться — знак того, что судебная реформа действительно приближала правосудие к простому человеку.

Двадцатого ноября дело слушалось повторно. На сей раз истец, представив расчётную книжку, скорректировал свои требования и просил взыскать за квартиру 96 рублей 15 копеек — уменьшив сумму по сравнению с первоначальным иском. Поверенный ответчика, некий Д-ч, выстроил линию защиты на двух аргументах. Во-первых, квартира была освобождена 27-го числа (судя по контексту — августа), а деньги за проживание уплачены по 15 августа. Во-вторых, и это был ключевой довод, при выезде домовладелец якобы обещал не взыскивать оставшуюся сумму — дескать, когда истец попросил об очищении квартиры, то обещал простить долг.

Однако была существенная проблема: никаких расписок об уплате денег у ответчика не имелось. Более того, сам И-в был неграмотен — квартирная книжка, находившаяся в его руках, не была им подписана именно по этой причине. Неграмотность И-ва — не исключение, а типичнейшая черта эпохи. По данным переписей, в 1860–1870-е годы значительная доля городского населения, особенно из числа бывших крестьян, не умела ни читать, ни писать. Судебная система должна была считаться с этим обстоятельством, и закон предусматривал, что документ, составленный для неграмотного лица и не подписанный им, мог тем не менее иметь юридическую силу, если было доказано, что он находился в руках этого лица и использовался им.

Мировой судья оказался перед классической дилеммой доказательственного права. С одной стороны — домовая и расчётная книги истца, составленные в надлежащем порядке и имеющие формальную силу. С другой — устные заявления ответчика и, как выразился судья, «счёты, записки и лоскутки домашних бумаг», представленные защитой.

Решение основывалось на чётком правиле, закреплённом в статье 472 Устава гражданского судопроизводства: подобные домашние записи «не составляют доказательства в пользу того, кем они были ведены или писаны». Иными словами, собственные записки нельзя использовать как доказательство в свою пользу — принцип, направленный против возможных злоупотреблений. Что же касается устного обещания генерала простить долг при выселении — оно не было подтверждено ничем, кроме слов самого должника. А новая судебная система, в отличие от старой, основанной на формальных доказательствах и канцелярской переписке, хотя и допускала устные показания, требовала их подкрепления иными доказательствами.

Квартирная книжка, хотя и не подписанная неграмотным жильцом, находилась в его руках и служила доказательством условий найма. Судья, опираясь на статьи 81, 105, 112 и 129 Устава гражданского судопроизводства, присудил 96 рублей 15 копеек за квартиру, но в остальной части иска — по бездоказательности — отказал.

Этот отказ в остальной части требований и стал предметом апелляционной жалобы, которую 18 декабря подал поверенный генерала В-в. Ситуация была парадоксальной: генерал формально выиграл дело, но обжаловал решение — уже как истец, считающий, что суд присудил ему недостаточно. В-в указал, что в представленной им книге значились не только деньги за квартиру, но и отдельная плата за пользование водой. Мировой судья, удовлетворив требование о квартплате, необоснованно проигнорировал расчёт за воду, отказав в этой части «по бездоказательности» — хотя доказательства находились в тех самых документах, которые были представлены суду.

Тридцатого января 1871 года мировой съезд рассмотрел дело. Коллегиальный судебный орган внимательно изучил доказательства и обнаружил то, что упустил мировой судья: в квартирной книжке, представленной самим ответчиком, наряду с расчётом за квартиру был обозначен и расчёт за воду. Более того — что особенно примечательно с точки зрения доказательственного права — итоговая сумма по книжке даже превышала ту, которую генерал с крестьянина взыскивал. Иск, таким образом, был доказан не только документами истца, но и документами ответчика.

На основании статьи 184 Устава гражданского судопроизводства решение мирового судьи было изменено: с И-ва взыскано 110 рублей 95 копеек в полном объёме, а также 10 рублей 10 копеек судебных издержек. Итого крестьянин должен был выплатить 121 рубль 5 копеек — сумму весьма ощутимую. Для сравнения: ежемесячный заработок фабричного рабочего в Петербурге в то время составлял 40–50 рублей, а учитель гимназии получал от 750 до 1500 рублей в год. Сто двадцать с лишним рублей — это два-три месячных заработка рабочего.

Процесс между генерал-майором и крестьянином, при всей его обыденности, примечателен несколькими обстоятельствами, каждое из которых отражает глубинные перемены, происходившие в пореформенной России.

Прежде всего — равенство перед законом. Несмотря на колоссальную разницу в социальном положении сторон, дело рассматривалось по общим правилам. Крестьянин имел право на представителя — и представитель у него был. Он мог подавать отзывы на заочные решения — и подал. Он участвовал в процессе на равных с генералом — и его аргументы были выслушаны и рассмотрены по существу. Примечательно и то, что поверенным генерала выступал другой крестьянин — В-в. В старой, дореформенной России такая ситуация была бы немыслима. Суд, в котором крестьянин представляет интересы генерала против другого крестьянина, — это и есть воплощение принципа, провозглашённого Александром II: суд «равный для всех подданных».

Далее — строгость доказательственного права. Мировой судья последовательно применял правила о допустимости и силе доказательств: домашние записи не могут служить доказательством в пользу их составителя (статья 472 Устава), а официальные книги — домовая, расчётная, квартирная — имеют доказательственную силу. Устные обещания без документального подтверждения судом не принимались.

Это была принципиально новая правовая культура, заменявшая прежнюю систему, в которой решения зависели от сословного положения сторон, связей и взяток. Теперь — только закон и доказательства.

Неграмотность как правовой фактор — ещё одна характерная черта дела. Крестьянин И-в не мог подписать квартирную книжку по неграмотности, но это не лишило документ юридической силы: книжка находилась в его руках и использовалась им, что суд счёл достаточным основанием для признания её действительной. Правовая система пореформенной России вынуждена была учитывать реальность, в которой значительная часть населения не владела грамотой, — и находила для этого юридические механизмы.

Наконец, работа апелляционной инстанции. Мировой съезд не просто формально проверил решение нижестоящего суда — он внимательно изучил доказательства и исправил упущение первой инстанции, обнаружив в документах то, что упустил мировой судья. Этот случай демонстрирует, что двухступенчатая система мировой юстиции действовала как задумывалось: если первая инстанция допускала ошибку, вторая её выявляла и исправляла. Принцип, заложенный реформаторами, работал.

Сумма, которую крестьянин задолжал генералу, была не так уж велика на фоне масштабов петербургской арендной экономики. Но за этим тривиальным спором стояло нечто куда более значительное: новая Россия, в которой и генерал, и крестьянин могли отстаивать свои права, опираясь на закон и доказательства, а не на сословные привилегии. Россия доходных домов и водопроводных труб, квартирных книжек и мировых судей — Россия, которая медленно, через тысячи подобных дел, училась быть правовым государством.

Андрей Кирхин
Если интересно, то есть MAX

Русскому поэту, путешественнику, солдату, Георгиевскому кавалеру, экологу Николаю Гумилёву исполнилось 140 лет. Увы, событие оказалось не запечатлено в публикациях СМИ. Журнал «ЭкоГрад» предлагает исправить эту явно не справедливую ситуацию

Замечательное событие состоялось 14 мая 2026 года в городе Всеволожске Ленинградской области в местной библиотеке - поэтический вечер в память о русском поэте Николае Степановиче Гумилёве, со дня рождения которого исполнилось 140 лет. Литературное сообщество отметило дату во Всеволожске, недалеко от места расстрела Николая Степановича. На событии присутствовал корреспондент «ЭкоГрада» Сергей Лисовский

Сергей Лисовский написал по окончании мероприятия: В библиотеке собрались и стар и млад. Открыла мероприятие председатель Общественной палаты Всеволожского района Ирина Николаевна Гуреева-Дорошенко, которую знают во всём Невском крае и во всей России. Именно она была идейным двигателем создания во Всеволожском районе памятных мероприятий, посвящённых Н.С. Гумилёву.

Повод для встречи был более, чем важный - в библиотеке был представлен новый альманах «К 140-летию со дня рождения Н.С. Гумилёва», созданный трудом Ирины Гуреевой-Дорошенко при поддержке администрации Всеволожского района и Всеволожской библиотеки имени Ю.Г. Слепухина.

Очень важно, что на открытии была и сказала добрые слова Заместитель главы администрации Всеволожского района по социальному развитию Светлана Валерьевна Цымбаревич.

Звучали выступления краеведов, приглашённых гостей, поэтов.

Я приехал на мероприятие по приглашению Ирины Гуреевой-Дорошенко и был удивлён, что в библиотеку на вечер памяти Н.С. Гумилёва пришло достаточно много людей. Творчество Гумилёва объединяет.

В своём кратком выступлении поздравил всех с выходом альманаха, вспомнил о том, как Николай Гумилёв относился к творчеству А.С. Пушкина - а он определил поэзию Пушкина, одним словом, «Кристальная». И прочитал свои стихи, написанные мной в 2024 году, посвящённые А.С. Пушкину, которые можно отнести к романтической поэзии Н.С. Гумилёва.

Судьба Н.С. Гумилёва была трагической, он жил в эпоху революций и смены формаций в России, колоссальных изменений, когда тяжело было понять куда движется Россия. Но Гумилёв никогда не был антисоветчиком, поскольку он любил Россию, и даже успел поработать в советских институтах. За Гумилёва заступался лично Максим Горький. Но внутри новой Советской России были разные силы, в том числе и те, которые были внедрены со стороны западных структур - вот они-то, как агенты Запада, и провоцировали негативные явления и нападки на русских поэтов, в том числе и на Гумилёва. Многие из таких агентов понесли чуть позже заслуженное наказание.

Вечер памяти русского поэта Н.С. Гумилёва прошёл в прекрасной творческой атмосфере. Побольше бы таких вечеров, посвящённых всем русским поэтам. Поэзия зовёт к высокому, осмысляет социальные процессы, окрыляет душу, делает из обезьяны Человека.

Сегодня, 14 мая 2026 года, исполнилось 27 лет нашей газете «Общество и Экология». Мне приятно было провести этот день в среде поэтов, в замечательной городской библиотеке города Всеволожска на улице Александровская, 74. Привёз во Всеволожск 800 новых экземпляров газет. Для библиотеки также привёз в подарок 4 книги. А вот гитару расчехлить я не успел - хотел спеть несколько песен, но выступающих было много, а времени всего 3 часа.

Пожелал всем участникам Гумилёвских чтений и всем жителям Всеволожска крепкого здоровья и долгих лет жизни».

Сергей Лисовский,
главный редактор газеты «Общество и Экология»,
член Общественного экологического совета
при губернаторе Ленинградской области,
председатель Союза донбассовцев
Санкт-Петербурга и Ленинградской области

Всякий раз проезжая ко Всеволожску, когда электричка тормозила на станции Бернгардовка, мы вспоминали о Николае Степановиче Гумилёве. В девяностые – это была пустынная станция, окруженная болотами и хлипкой растительностью. В сочетании слов «Бернгардовка – Гумилёв» слышалось что-то мистически трагическое. Возможно, именно здесь и нашел свой последний приют мятежный искатель и поэт Николай Гумилёв. Правда, историки называют еще несколько мест, где он мог быть расстрелян и похоронен. Документальных свидетельств не сохранилось. Живи быстро, умри молодым – эта фраза, культовый девиз, который часто ассоциируется с бунтом против пошлости и лицемерия появится в мире только спустя несколько десятилетий, но Николай Гумилёв опередил время.

Разрушенное имение князей Всеволожских, символизирующее ушедшую эпоху дворянской культуры, которую воспевал поэт, я не застал. Зато мне посчастливилось жить в одной четверти гостевого флигеля и видеть стоявший рядом дом конюха Всеволожских. Дом с роскошной лестницей в теремковом стиле был разделен на десяток квартир. Оба здания были «вплотную прилеплены» к высокой гриве, а в пологой части произрастал роскошный сосновый бор. Всякий раз отправляясь на станцию я проходил этим бором. Под обувью приветливо шуршала песчаная почва. Рядок утлых сарайчиков отделял бор от бывшего фруктового сада, на территории которого сохранилось несколько княжеских яблонь, каждый сезон радовавших нас удивительным урожаем. На свободных местах мы растили капусту и помидоры. Накануне развала Союза мы провели в дом воду от общей колонки, в своей части флигеля я возвёл аккуратную шведскую печку из красного кирпича. Дом был добротным, теплым. Тепла от печки вполне хватало для двух комнат. Позже, в десятые годы после миллениума я уже не смог отыскать этих двух чудесных домиков. На месте бор появились заборы вокруг дачных участков. Однажды заданная тенденция, описанная еще Николаем Гумилёвым, сохранилась и в 21 веке. 

Достигши 20 лет, сразу после первой русской С 1906 года Николай Гумилёв отправился во Францию. Жил в Париже: слушал лекции по французской литературе в Сорбонне, изучал живопись и также много путешествовал. Побывал в Италии. Издавал литературный журнал «Сириус» (в котором дебютировала Анна Ахматова). Посещал выставки, знакомился с французскими и русскими писателями, состоял в интенсивной переписке с Брюсовым, которому посылал свои стихи, статьи, рассказы. Брюсов познакомил Гумилёва с Мережковским, Гиппиус, Белым.

В 1907 году вернувшись в Россию Гумилёв отправляется на призывную комиссию. Но не проходит по здоровью по причине астигматизма глаз.

В России происходит его очная встреча с учителем, Брюсовым, и возлюбленной, Анной Горенко. Уже спустя пару месяцев Гумилев отправился в своё первое путешествие по Леванту. О том, как прошло путешествие, нет никаких сведений, кроме писем Брюсову.

Есть версия, что именно в это время Гумилёв впервые побывал в Африке. Уже через год он отправляется во второе путешествие. В Египет. В Каире у него внезапно заканчиваются деньги, и он вынужден вернуться.

Николая Гумилёва называют одним из крупнейших исследователей Африки. Всего он совершил несколько экспедиций по восточной и северо-восточной Африке и привёз в Музей антропологии и этнографии (Кунсткамеру) в Санкт-Петербурге богатейшую коллекцию.

Африка с детства привлекала Гумилёва, его вдохновляли подвиги русских офицеров-добровольцев в Абиссинии (позднее он даже повторит маршрут Александра Булатовича и частично маршруты Николая Леонтьева). Летописец вспоминает, что решение отправиться в Африку для Гумилева было спонтанным.

В 1909 году вместе с Сергеем Маковским Гумилёв организует иллюстрированный журнал по вопросам изобразительного искусства, музыки, театра и литературы «Аполлон», в котором начинает заведовать литературно-критическим отделом, печатает свои знаменитые «Письма о русской поэзии».

В 1912 году Гумилёв заявил о появлении нового художественного течения — акмеизма, в которое оказались включены члены «Цеха поэтов». Акмеизм провозглашал материальность, предметность тематики и образов, точность слова. Появление нового течения вызвало бурную реакцию, по большей части негативную. В том же году акмеисты открывают собственное издательство «Гиперборей» и одноимённый журнал.

Гумилёв поступает на историко-филологический факультет Санкт -Петербургского университета, где изучает старофранцузскую поэзию.

В этом же году был издан поэтический сборник «Чужое небо», в котором, в частности, были

1 октября 1912 года у Анны и Николая Гумилёвых родился сын Лев.

В следующем же году Николай Гумилев отправляется во вторую в Абиссинию. Экспедиция была согласована с Академией наук. Сначала Гумилёв хотел пересечь Данакильскую пустыню, изучить малоизвестные племена и попытаться их цивилизовать, но Академия отклонила этот маршрут как дорогостоящий, и поэт вынужден был предложить новый маршрут:

Я должен был отправиться в порт Джибутти <…> оттуда по железной дороге к Харрару, потом, составив караван, на юг, в область между Сомалийским полуостровом и озёрами Рудольфа, Маргариты, Звай; захватить возможно большой район исследования.

Вместе с Гумилёвым в качестве фотографа в Африку поехал его племянник Николай Сверчков.

Сначала Гумилёв отправился в Одессу, затем в Стамбул. Там Гумилёв познакомился с турецким консулом Мозар-беем, ехавшим в Харар; путь они продолжили вместе. Из Стамбула они направились в Египет, оттуда — в Джибути. Путники должны были отправиться вглубь страны по железной дороге, но через 260 км поезд остановился из-за того, что дожди размыли путь. Большая часть пассажиров вернулась, но Гумилёв, Сверчков и Мозар-бей выпросили у рабочих дрезину и проехали 80 км повреждённого пути на ней. Приехав в Дире-Дауа, поэт нанял переводчика и отправился караваном в Харар.

В Хараре Гумилёв не без осложнений купил мулов, там же он познакомился с расом Тэфэри (тогда — губернатор Харара, впоследствии император Эфиопии Хайле Селассие; приверженцы растафарианства считают его воплощением Господа — Джа). Поэт подарил будущему императору ящик вермута и сфотографировал его, его жену и сестру. В Хараре Гумилёв начал собирать свою коллекцию.

Из Харара путь лежал через малоизученные земли галла в селение Шейх-Гуссейн. По пути пришлось переправляться через быстроводную реку Уаби, где Николая Сверчкова чуть не утащил крокодил. Вскоре начались проблемы с провизией. Гумилёв вынужден был охотиться для добычи пропитания. Когда цель была достигнута, вождь и духовный наставник Шейх-Гуссейна Аба-Муда прислал экспедиции провизию и тепло принял её. Вот как описал его Гумилёв:

Жирный негр восседал на персидских коврах
В полутёмной неубранной зале,
Точно идол, в браслетах, серьгах и перстнях,
Лишь глаза его дивно сверкали.

— «Галла»

Там Гумилёву показали гробницу святого Шейх-Гуссейна, в честь которого и был назван город. Там была пещера, из которой, по преданию, не мог выбраться грешник:

Надо было раздеться <…> и пролезть между камней в очень узкий проход. Если кто застревал — он умирал в страшных мучениях: никто не смел протянуть ему руку, никто не смел подать ему кусок хлеба или чашку воды…

Гумилёв пролез туда и благополучно вернулся.

Записав житие Шейх-Гуссейна, экспедиция двинулась в город Гинир. Пополнив коллекцию и набрав в Гинире воды, путешественники пошли на запад, в тяжелейший путь к деревне Матакуа.

Дальнейшая судьба экспедиции неизвестна, африканский дневник Гумилёва прерывается на слове «Дорога…» 26 июля. По некоторым данным, 11 августа измученная экспедиция дошла в долину Дера, где Гумилёв остановился в доме родителей некоего Х. Мариам. Он лечил хозяйку от малярии, освободил наказанного раба, и родители назвали в честь него родившегося сына. Однако в рассказе абиссинца есть хронологические неточности. Как бы то ни было, Гумилёв благополучно добрался до Харара и в середине августа уже был в Джибути, но из-за финансовых трудностей застрял там на три недели. В Россию он вернулся 1 сентября.

Передал в Музей антропологии и этнографии (Кунсткамеру) в Санкт-Петербурге богатую коллекцию.

Начало 1914 года было тяжёлым для поэта: перестал существовать цех, возникли сложности в отношениях с Ахматовой, наскучила богемная жизнь, которую он вёл, вернувшись из Африки.

В начале августа 1914 года Гумилёв записался добровольцем в армию. Он был зачислен вольноопределяющимся и направлен для прохождения обучения в Гвардейский запасной кавалерийский полк, располагавшийся в Кречевицах под Новгородом.

В октябре 1914 года он со своим полком участвовал во вторжении в Восточную Пруссию, затем, в ноябре 1914 года, полк был переброшен на территорию Царства Польского и участвовал в боях за Петроков. За ночную разведку Приказом по Гвардейскому кавалерийскому корпусу от 24 декабря 1914 года № 30 Гумилёв был награждён Георгиевским крестом 4-й степени № 134060 и повышен в звании до ефрейтора. Крест был вручён ему 13 января 1915 года, а 15 января он был произведён в унтер-офицеры.

В конце февраля в результате непрерывных боевых действий и разъездов Гумилёв простудился: «Мы наступали, выбивали немцев из деревень, ходили в разъезды, я тоже проделывал всё это, но как во сне, то дрожа в ознобе, то сгорая в жару. Наконец, после одной ночи, в течение которой я, не выходя из халупы, совершил по крайней мере двадцать обходов и пятнадцать побегов из плена, я решил смерить температуру. Градусник показал 38,7».

Месяц поэт лечился в Петрограде, потом вновь был возвращён на фронт, в свой полк, находившийся в Литве.

В 1915 году Николай Гумилев получил 2-й Георгиевский крест, которым очень гордился. На это Анна Ахматова откликнулась несколько скептически:

Долетают редко вести
К нашему крыльцу.
Подарили белый крестик
Твоему отцу.

Так она писала маленькому сыну Льву.

6 июля началась масштабная атака противника. Была поставлена задача удерживать позиции до подхода пехоты, операция была проведена успешно, причём было спасено несколько пулемётов, один из которых нёс Гумилёв. За это Приказом по Гвардейскому кавалерийскому корпусу от 5 декабря 1915 года № 1486 он награждён знаком отличия военного ордена Георгиевского креста 3-й степени № 108868[30][31].

28 марта 1916 года приказом Главнокомандующего Западным фронтом № 3332 Гумилёв был произведён в прапорщики с переводом в 5-й Гусарский Александрийский полк.

В апреле 1916 года поэт прибыл в гусарский полк, стоявший возле Двинска. В мае Гумилёв вновь был эвакуирован в Петроград. Описанная в «Записках кавалериста» ночная скачка в жару стоила ему воспаления лёгких. Когда лечение почти закончилось, Гумилёв без спроса вышел на мороз, в результате чего болезнь вновь обострилась. Врачи рекомендовали ему лечиться на юге. Гумилёв уехал в Ялту. Однако на этом военная жизнь поэта не закончилась. 8 июля 1916 года он вновь уехал на фронт, вновь ненадолго. 17 августа приказом по полку № 240 Гумилёв был командирован в Николаевское кавалерийское училище, в сентябре — октябре 1916 года сдавал экзамены на чин корнета, но не прошёл его, не сдав экзамен по фортификации. Гумилев оставался в окопах вплоть до января 1917 года.

В апреле 1917 года он был награждён орденом Святого Станислава 3-й степени с мечами и бантом.

Позже проходил службу в качестве адъютанта при комиссаре Временного правительства в Париже, где подружился с художниками М. Ф. Ларионовым и Н. С. Гончаровой.

22 января 1918 года Б. В. Анреп устроил его в шифровальный отдел Русского правительственного комитета. Там Гумилёв проработал два месяца. Однако чиновничья работа не устраивала его, и 10 апреля 1918 года поэт отбывает в Россию. На пароходе из Гавра с ним плыл поэт Вадим Гарднер, они жили в одной каюте. 24-25 апреля они прибыли в Мурманск, откуда они отправились в Петроград.

5 августа 1918 года состоялся развод с Анной Ахматовой. Отношения между ними разладились давно, но развестись с правом вновь вступить в брак до революции было невозможно.

В 1918—1920 годах Гумилёв читает лекции о поэтическом творчестве в Институте живого слова.

В 1920 году был учреждён Петроградский отдел Всероссийского Союза поэтов, туда вошёл и Гумилёв. Формально главой Союза был избран Александр Блок. Затем на перевыборах была неожиданно выдвинута кандидатура Гумилёва, который и победил с перевесом в один голос.

С весны 1921 года Гумилёв руководил студией «Звучащая раковина», где делился опытом и знаниями с молодыми поэтами, читал лекции о поэтике.

Гумилёв не скрывал своих религиозных и политических взглядов — он открыто крестился на храмы, заявлял о своих воззрениях. Так, на одном из поэтических вечеров он на вопрос из зала — «каковы ваши политические убеждения?» — ответил: «я убеждённый монархист».

3 августа 1921 года Гумилёв был арестован по обвинению в участии в заговоре «Петроградской боевой организации В. Н. Таганцева».

Поэт Сергей Стратановский рассказывал, что его отец попал в ту же камеру, где сидел Гумилёв, и он видел на стене выцарапанные слова: «Господи, прости мои прегрешения, иду в последний путь! Николай Гумилёв». Одним из последних стихотворений поэта стало записанное им, уже будучи в заключении, на обороте членского билета:

Какое отравное зелье

Влилось в моё бытие,

Мученье моё, веселье,

Святое безумье моё…

24 августа вышло постановление Петроградской ГубЧК о расстреле участников «Таганцевского заговора» (всего 61 человек), опубликованное 1 сентября с указанием, что приговор уже приведён в исполнение. Гумилёв и ещё 56 осуждённых, как установлено в 2014 году, были расстреляны в ночь на 26 августа. Место расстрела и захоронения до сих пор неизвестно, во вновь обнаруженных документах это не указано. Распространены следующие версии:

Бернгардовка (долина реки Лубьи) во Всеволожске. Мост через реку Лубья, на берегу установлен памятный крест.

Район пристани «Лисий Нос», за пороховыми складами. Глухая местность недалеко от ж/д-станции «Раздельная» (ныне Лисий Нос) ранее использовалась как место проведения казней по приговорам военно-полевых судов.

Анна Ахматова считала, что место казни было на окраине города в стороне Пороховых.

Ковалёвский лес, в районе арсенала Ржевского полигона, у изгиба реки Лубьи.

В районе железнодорожных платформ Корнево и Проба.

По одной из версий, поэт был расстрелян близ усадьбы Приютино (лесной участок Ржевского артиллерийского полигона, прилегающий к Приютину).

Сергей Лисовский, Игорь Панарин

P|S

В 1871 году петербургский кондитер, швейцарский гражданин, купец 2-й гильдии, Ганс (Иоганн Иоганнович) Бернгард (1826—1913) купил землю в Христиновке Рябовской волости Санкт-Петербургского уезда (центр волости находился тогда в деревне Романовка), устроил в ней двухэтажный усадебный дом и молочную ферму с 78 десятинами земли. Хозяйство И. Бернгарда отличалось выращиванием пород редких коров и швейцарскими порядками, заведёнными хозяином владения. С 1889 и до 1917 года каждое 1 августа в мызе Бернгарда официально справляла национальный день Швейцарии петербургская колония швейцарцев. Поднимался национальный флаг. Устраивались пикники, лотереи, танцы. В особом почёте были национальные игры — стрельба по мишеням, борьба. В 1909 году, на сельскохозяйственной выставке в Рябове, успехи хозяйства Бернгарда в животноводстве были отмечены почётной медалью.

В 1892 году через мызу Бернгарда прошла одна из первых в России узкоколейных железных дорог (см. Ириновская железная дорога). Иоганн Бернгард подал прошение переименовать станцию «Христиновка» в станцию «Бернгардовка», тем более что часть земель самого Бернгарда была занята под железную дорогу, а в южном направлении уже была своя «Христиновка» и туда, бывало, отсылали корреспонденцию бывшего кондитера.

Его просьба была удовлетворена. 18 апреля 1911 года станция получила официальное название «Бернгардовка».

После смерти Ганса Бернгарда в 1913 году (его похоронили на Северном кладбище) праздники петербургских швейцарцев в имении устраивали до событий 1917 года его дети. Потом всё переменилось.

Летом 1918 года в имении числилось 14 человек, 15 коров и три лошади, владельцем мызы являлся Владимир Бернгард. В октябре 1918 года он передал новой власти все постройки, в том числе и свой дом, в идеальном состоянии. Семья Бернгардов проживала на территории своего бывшего имения до начала 1919 года, а затем эмигрировала в Швейцарию. После их отъезда в имении была организована коммуна «Христиновка», которую вскоре переименовали в колхоз «Бернгардовка». В имении, ещё недавно имевшем налаженный быт, образцовое хозяйство, начался голод.

Подробности

Категория: ЭкоЛитературная страничка