19 октября - день рождения Александра Аркадьевича Галича (настоящая фамилия Гинзбург, 1918 - 1977) , советского поэта, драматурга, сценариста, барда и диссидента.

Александр Галич - автор таких известных пьес, как "Вас вызывает Таймыр", "Матросская тишина", он написал сценарии к популярным в своё время фильмам "Трижды воскресший", "Государственный преступник", комедиям "Дайте жалобную книгу", "Верные друзья".

В конце 60-х Александр Галич стал широко известен благодаря своим сатирическим песням, в которых поднимал острые социальные вопросы советской действительности, за что подвергся давлению со стороны властей и в 1974 г. был вынужден эмигрировать. Его авторские песни начали издаваться в СССР только с 1989 г., а ранее распространялись в самиздате.

Когда я вернусь — ты не смейся, — когда я вернусь,
Когда пробегу, не касаясь земли, по февральскому снегу,
По еле заметному следу к теплу и ночлегу,
И, вздрогнув от счастья, на птичий твой зов оглянусь,
Когда я вернусь, о, когда я вернусь…

Источник: Телеграм-канал https://t.me/vse_DR

Наш учитель

(если хроники раскрыть)

был любитель

с чувством выпить-покурить.

Он нередко

привлекал к себе сердца

сигареткой

и бутылочкой винца.

Забыть ли наши вечера, и наши вечеринки,

и юный жар, и юный бред, и смех, и кутерьму.

И он — за дружеским столом с расстегнутой ширинкой,

и мы сидим, боясь дыхнуть, и смотрим в рот ему.

Наш учитель,

кормщик наш и Арион,

был любитель

экспрессивных идиом.

Коль в ударе

он бывал иль с бодуна,

то рыдали

все девицы как одна.

Его одесские бонмо и хамские замашки

тогда казались нам сродни чудесному стиху.

Влетит стрелой, бывало, в класс с ширинкой нараспашку

и раздраконит всех и вся, чтоб знали, ху из ху.

Наш учитель

(тех не вычеркнуть страниц)

был любитель

и любимец учениц.

Несравненный

был знаток он этих дел

и мгновенно

достигал, чего хотел.

И вспоминают до сих пор тогдашние лолитки,

как на излете сентября по школьному двору

спешил брюнет цветущих лет с незапертой калиткой

и все они слетались вмиг, как бабочки к костру.

Наш учитель

(я прощения прошу)

был любитель

вешать на уши лапшу.

Он не раз нам

о возвышенном вещал

и прекрасным

под завязку накачал.

Труды и дни свои верша в исканье непрестанном,

навек избрав себе в удел высокую нужду,

он шел по жизни напролом с раскрытым Мандельштамом,

сужденья пылкие о нем рожая на ходу.

Наш учитель,

он, создавший наш мирок,

вдохновитель,

предводитель и пророк,

знал, заметим,

в совершенстве ремесло.

Жаль, что детям

так, как нам, не повезло.

Он нам не только объяснил про Бога, мать и душу,

он нам не только указал тропинку на Парнас —

он из кромешного дерьма нас вытащил наружу,

и нам вовеки не забыть, что значит он для нас.

Наш учитель…

Ровно 45 лет назад, 25 июля 1980 года, оборвалась жизнь одного из самых значимых
и узнаваемых голосов советской эпохи – Владимира Семёновича Высоцкого.
Поэт, актёр, бард – его называли «совестью поколения», а его песни стали настоящей энциклопедией русской жизни.

Родившись в Москве в семье военного, Высоцкий нашёл своё призвание на сцене.
Окончив Школу-студию МХАТ в 1960 году, он навсегда связал свою судьбу с Театром на Таганке, который стал его творческим домом с 1964 года.
Здесь родились легендарные образы: бунтующий Галилей, трагичный Хлопуша, и, конечно же, Гамлет – символ мятежного духа самого артиста.
Не менее яркими были его Лопахин и Свидригайлов.

Киноэкраны также покорились его таланту перевоплощения.
От подпольщика Бродского и зоолога фон Корена до культового капитана Жеглова
и обаятельного Дон Гуана – его герои, сыгранные с экспрессией и психологической глубиной, остаются по сей день бессмертными.

Но подлинным народным достоянием стали его стихи и авторская песня.
Звучавшие в магнитофонных записях, под простой гитарный перебор, его баллады («Братские могилы»), притчи («Кони привередливые»), сатира и уличные истории («Охота на волков») говорили с миллионами на языке правды, задевая самые потаённые струны души.

Именно эта правдивость стала причиной сложных отношений с официальной властью. Несмотря на всенародную любовь, его творчество при жизни не получило признания: газетная травля 1968 года, обвинения в «пошлости», невозможность издать книгу стихов.
Лишь после смерти, в 1981 году, вышел его первый поэтический сборник «Нерв», а в 1987-м была присуждена посмертная Государственная премия СССР за роль Жеглова и авторскую песню.

Его жизнь была борьбой – с болью, одиночеством, цензурой.
Но он преодолевал себя, создавая шедевры.
Его хриплый, пронзительный и невероятно тёплый голос навсегда остался в сердцах миллионов.

Сегодня память о Высоцком жива – в его стихах и ролях, воплотивших боль, мужество и правду целой эпохи.
Он доказал, что быть Поэтом – значит быть Голосом народа.
Вечная слава Великому Артисту и Поэту!

Коэн повлиял на сотни непохожих друг на друга артистов – от Ника Кейва до Михаила Шуфутинского. Его называли последним псалмопевцем, трубадуром печали и даже крестным отцом тоски. Да, его песни, как правило, грустны, но странным образом они утешают, оживляют душу. Это одно из многих их удивительных качеств. Видимо, не зря Коэн вел свой род от библейского первосвященника Аарона.

Медленно, но верно

Леонард Коэн пришел в поп-культуру в 1960-е, во времена ее подросткового бунта, и подарил ей глубину, зрелость, мудрость. Он отвлек слушателей от погони за вечной молодостью и кайфом. Лирик с мягкой улыбкой, интеллектуал в аккуратном костюме, он добился славы, будучи категорически непохожим на героев своего времени – живших одним днем беспечных бунтарей, кандидатов и почетных членов «клуба 27» (то есть покинувших мир в этом возрасте). О каком клубе речь, если дебютный альбом Коэн выпустил в 33?

В песни о любви он добавил измерения, прежде не свойственные поп-хитам. Он предложил увидеть красоту в тоске, неуверенности, несовершенстве и поражении, так как не понаслышке знал, что это такое.

Его принято сравнивать с Бобом Диланом, но последний при всем его индивидуализме все равно остался трибуном, «рупором поколения», тогда как Коэн всегда был голосом одинокой души, даже когда пел о политике или социальных проблемах.

Наконец, он перевернул пресловутый слоган «живи быстро и умри молодым», превратив его в «живи медленно и умри в старости». «Никогда не любил спешки. Ты хочешь прибыть поскорее, а я хочу прибыть последним», – хрипел он в одной из последних песен. Но медленно – не значит уныло. Этот философ и поэт прожил жизнь, полную сердечных мук и душевных страданий, а его карьера знала не только взлет, но и падения.

Детство писателя

Коэн происходил из семьи ортодоксальных евреев, живших в Уэстмаунте, богатом районе Монреаля. Отец, Натан, глава компании «Фридман», производившей дорогую одежду, был сыном эмигрировавшего из Польши основателя Канадского еврейского конгресса Лиона Коэна, а мать, Маша, – дочерью раввина и ученого-талмудиста Соломона Клоницкого-Кляйна, приехавшего из Литвы. Леонард – светское имя нашего героя, а вообще-то родители нарекли его Элиезером, что означает «Бог в помощь».

Неизвестно, как дедушка-талмудист отреагировал бы на полные христианских мотивов песни внука и его увлечение дзен-буддизмом, но в юности Леонард, решивший посвятить себя литературе, видел в нем родную писательскую душу. Старый Соломон порой уже не узнавал родных, но, встречая внука, говорил: «А! Ты писатель!» Для Леонарда это был знак, что он на верном пути.

До того как вышла его первая пластинка, он, начиная с 1956 года, опубликовал четыре сборника стихов (среди них «Цветы для Гитлера», «Паразиты небес») и два романа: «Любимая игра» и «Прекрасные неудачники».

Склонный преуменьшать свои достижения, Коэн говорил, что эти книги никто не читал, разве что немногочисленная канадская богема. Но когда однажды в середине 1960-х он, еще мало кому известный, неуверенно мялся у популярного нью-йоркского клуба, к нему подошел Лу Рид, лидер группы The Velvet Underground и спросил: «Ты Леонард Коэн, автор "Прекрасных неудачников", верно?» Так что, как говорится, кто надо, тот читал.

Человек костюма

Отец умер, когда Леонарду было девять лет, но успел на всю жизнь привить сыну любовь к хорошим костюмам. Никакая мода, никакой хиппизм не могли ослабить эту любовь. Элегантный костюм был на Коэне почти всегда.

Певец Руфус Уэйнрайт, друживший с коэновской дочерью Лоркой, вспоминал, как впервые пришел в дом поэта и застал того в пижаме, варившим макароны с сосисками. Увидев гостя, Коэн удалился и вернулся через несколько минут в костюме от Армани.

Носить хорошую одежду Леонард был рад, а вот торговать ею, пойдя по стопам отца, не очень. Другой родительский вариант – стать раввином – тоже не особо прельщал молодого человека, хотя он был очень религиозен и знал, что принадлежит к древнему священническому роду. Настоящей страстью Леонарда были стихи Йейтса и Лорки, которые он имел обыкновение громко читать своим подопечным, будучи вожатым в еврейском летнем лагере.

В этом же лагере он выучил и первые гитарные аккорды. «Тогда на гитарах играли только социалисты», – говорил Коэн, имея в виду левых фолк-певцов Вуди Гатри, Пита Сигера и их последователей. Другим своим музыкальным влиянием он считал испанское фламенко, которое очень любила его мать.

В школе он собрал фолк-команду The Bucksin Boys. Тут надо оговориться: фолк в Северной Америке означает не фольклор, а скорее то, что у нас зовется бардовской песней.

Греческие каникулы

Коэн был ровесником Элвиса Пресли, но ранний рок-н-ролл не особо впечатлил его, как и несколько лет спустя песни The Beatles. Поступив в университет, он тусовался в богемных кафе Монреаля, где доминировали битники и их любимая музыка – джаз. Подобно им, начинающий поэт Коэн декламировал свои стихи под аккомпанемент джазовых импровизаций.

В 1959 году Леонард получил грант Канадского совета по делам искусств и отправился жить и работать в Лондон. Но одиночество, дождливая погода британской столицы угнетали и без того склонного к хандре поэта. В один особо промозглый и серый день он увидел загорелого и довольного человека. Коэн спросил, откуда он приехал, тот ответил: из Греции. Леонард тут же купил билет на самолет и на следующий день уже был в Афинах, а через несколько дней поселился на острова Идра, жизнь на котором была раз в сто дешевле, чем в Лондоне. Коэн прожил на этом острове несколько лет, купил там дом, который теперь стал туристической достопримечательностью.

На Идре Леонард встретил шведскую красавицу Марианну Илен, ставшую его музой на ближайшие несколько лет. Ей посвящены такие его песни, как Hey, That's No Way to Say Goodbye и So Long, Marianne. Когда однажды журналист спросил у Коэна, распространялось ли его обаяние на местных гречанок, тот с улыбкой ответил, что нет, поскольку у каждой местной девушки имелось с полдюжины братьев, вооруженных до зубов и стоящих на страже девичьей чести.

В Греции жилось неплохо, а на родине в 1965 году сняли документальный фильм «Леди и джентльмены, мистер Леонард Коэн», в котором нашего героя представляли вполне себе уверенно стоящим на ногах литератором, очаровывающим дам и веселящим публику на чтениях не хуже профессиональных стендаперов. Но душа поэта просила большего, тем более что культурная жизнь Запада, начав бурлить в конце 1950-х, к середине следующего десятилетия дошла до стадии кипения: появлялись новые необычные книги, фильмы. А на первое место выходила музыка – либо шумный и стремительно развивавшийся рок, либо насыщенный гражданскими темами фолк, интерес к которому подогрело появление молодого гения Боба Дилана. Коэн решил, что из него тоже выйдет бард, и отправился по стопам Дилана в Нью-Йорк.

Свой среди хиппи

Ему было 30, и он попал в среду, где все были в среднем лет на десять младше него. Разница немалая, но Коэн не зануда и без труда вписался в причудливый мир американских неформалов, хотя к хиппи относился скептически. «Они опустошали общественные сады, вырывая все цветы, все приводя в беспорядок. Во всем их движении была какая-то дряблость, никакой самодисциплины», – объяснял свое отношение к этой субкультуре певец.

Разница в возрасте давала Коэну опыт, которого не было у его юных конкурентов. Большой опыт приобретений и потерь, встреч и расставаний, горечи и сладости, – и он выражал его в своих первых песнях, которые были на порядок глубже и серьезнее, чем то, что звучало вокруг.

«Мы не хотим беспечной жизни. Люди изголодались по серьезности», – говорил Коэн.

Выступая в клубах и кафе, где собирались любители фолк-песен, Коэн заводил знакомства в этой среде. В 1966 году популярная певица Джуди Коллинз записала на своем альбоме In My Life две коэновские песни – Suzanne и Dress Rehearsal Rag. Это резко повысило его статус и помогло получить контракт на запись альбома, который продюсировал сам Джон Хэммонд – человек, выведший в люди Дилана.

Певец под гипнозом

Запись альбома шла тяжело: мнительный невротик Коэн вдруг осознал, что потерял связь с собственными сочинениями. Чтобы восстановить ее, он ходил на сеансы гипноза. Привыкнув репетировать перед большим зеркалом, он понял, что не может работать без него в студии. Пришлось установить.

Все эти хлопоты окупились с лихвой: пластинка, скромно названная Songs Of Leonard Cohen, вышла в декабре 1967-го и не только не затерялась в волне новой яркой музыки тех времен, но стала успешной – в Европе даже больше, чем в Америке.

Хотя Коэн автор многих популярных вещей, таких как Suzanne, Who By Fire или Hallelujah и Dance Me To The End Of Love, а Лу Рид говорил о нем от имени всех музыкантов: «если бы мы все могли писать песни, как Коэн, мы бы делали это», – он никогда не был покорителем хит-парадов и по-настоящему коммерчески успешным артистом. Коэн порой мог писать довольно простые по форме песни, но в целом его творчество не массовый продукт. Оно требует определенных усилий для понимания, поэтому ничего удивительного, что он так и не стал поп-звездой.

Он был сделан из другого теста, не того, из которого пекут пирожки в шоу-бизнесе. Вместо того чтобы радоваться успеху первой пластинки, Коэн впал в состояние крайней неуверенности: «я полчаса не мог решить, надеть ли мне шляпу, а потом полчаса раздумывал, не снять ли мне ее».

В таком настроении делался второй альбом, Songs From The Room. И хотя он открывался таким хитом, как Bird On The Wire, в целом пластинка звучала слишком робко и печально для широкой публики.

В 1970 году Коэну довелось выступать на одном из крупнейших рок-фестивалей эпохи, на британском острове Уайт, но его сет пришелся на четыре часа утра, когда почти все уже спали. Коэн, в свойственной ему манере, нашел в этом повод для самоиронии: «моя музыка как нельзя лучше походит для сна».

Любовь и пушки

Может быть, как раз эти спящие сотни тысяч слушателей дали импульс к созданию более энергичного альбома Songs Of Love And Hate (1971). Его звуки уже не убаюкивали. По большей части это были сумрачные, полные внутреннего напряжения вещи, спетые низким и повелительным голосом. Эта пластинка перевернула сознание юного Ника Кейва. «Она была у моего друга, а я приходил и раз за разом слушал ее», – вспоминал он. Недаром в качестве песни, открывающей дебютный альбом его группы The Bad Seeds, Кейв выбрал Avalanche, первый трек этого коэновского диска.

Музыка Коэна развивалась с каждой его новой пластинкой. В New Skin For The Old Ceremony (1974) добавились барабаны и разработанная оркестровка, а с Death of a Ladies' Man (1977) вышла вообще целая история.

Коэн решил поработать с известным продюсером Филом Спектором, в свое время делавшим The Beatles их финальный альбом Let It Be, – и вскоре сильно пожалел об этом решении. Одержимый помпезным звуком, Спектор превратил тихие песни Леонарда в мощные полотна, местами напоминающие Pink Floyd. Спорить с продюсером было бесполезно, поскольку он имел привычку приходить в студию вооруженным до зубов, да еще в сопровождении головорезов-охранников. «Когда мы оставались наедине, мы хорошо ладили, но это случалось нечасто. А нанять себе такую же мини-армию я не мог», – сетовал Коэн.

Одним из немногих светлых моментов записи стал неожиданный визит друга Коэна поэта-битника Аллена Гинзберга вместе с Бобом Диланом, которые проорали дурными голосами припев в песне Don't Go Home with Your Hard-On.

Если не знать о реакции самого автора, этот альбом выглядит довольно интересным экспериментом, вполне себе оправданным отходом от привычного коэновского звучания. На обложке диска Леонард сидит в ресторане в компании красоток, тем самым намекая, что название пластинки – «Смерть дамского угодника» – это и про него тоже.

Сексуальный мистик

Слушатели нередко путались в песнях Коэна, не понимая, к кому он пронзительно взывает из глубин своей тоски: к любимой женщине или к Господу. Ответ автора в таких случая был: и к Нему, и к ней. И в том, и в другом случае Коэн демонстрировал предельно личные отношения. Он страдал, восхищался, предъявлял претензии, воспевал, бросал – но все это на фоне признания абсолютной власти Создателя и женщин над собой.

Переплетая эротику с духовностью, он говорил: «Я не понимаю жизни в Боге, из которой исключен секс». К нему подошло бы определение «сексуальный мистик», если бы оно не ассоциировалось с философами московского Южинского кружка (Мамлеевым, Головиным), с которыми у него было мало общего.

Что до репутации дамского угодника, то Коэн действительно был им. В его донжуанском списке немало знаменитых женщин, например певицы Джони Митчелл, Нико, Дженис Джоплин. Но своими победами он никогда не хвалился, наоборот, касаясь этих тем, Леонард как истинный «прекрасный неудачник» старался выставить себя комично.

Так, в постели с Джоплин он оказался якобы благодаря тому, что выдал себя за кантри-певца Криса Кристоферсона, с которым та страстно желала познакомиться. Даже слепой не спутает статного богатыря Кристоферсона с маленьким щуплым Коэном, но такова насмешливая версия нашего героя. О встречах с Джоплин он рассказал в песне Chelsea Hotel#2.

Без тени досады Коэн вспоминал о том, как Нико предпочла ему Джими Хендрикса. «Ты ступай, – сказала она Коэну, увидев знаменитого гитариста, – а я, пожалуй, останусь».

Влечение к женщине не оставляло певца и в старости. «С возрастом ты становишься осмотрительнее, но ты по-прежнему не властен над своим сердцем», – говорил он в интервью.

Из глубин

Обжегшись на Спекторе, Коэн тщательно искал вменяемого продюсера и, выбрав Генри Леви, известного по работе с Джони Митчелл и Нилом Янгом, записал альбом, который позже всегда называл своим любимым – Recent Songs (1979). На нем не было ярких хитов, за исключением, может быть, The Gypsy's Wife, но именно так выглядел идеальный альбом Коэна по версии автора: неброским, но очень тонким.

Коэн впервые осуществил мечту скрестить свою балладную и блюзовую форму с восточноевропейскими и ближневосточными мотивами. За последнее отвечали скрипки и уд.

От одной из его возлюбленных, Сюзанн Элрод у поэта в 1970-х родились сын Адам и дочь Лорка. Воспитание детей отнимало время, но еще больше времени уходило на борьбу с депрессией, ставшей многолетней – и самой верной – спутницей нашего героя.

«Тоска всегда была фоном – при этом нечасто содержанием – моей жизни. Не знаю, откуда она взялась, потому что жаловаться мне было не на что», – говорил певец.

В попытках избавиться от нее он перепробовал все возможные развлечения, наслаждения, наркотики, духовные и псевдодуховные практики вплоть до саентологии. В конце концов остановился на дзен-буддизме, выбрав себе в учители жившего в Калифорнии японского мастера Роши. Их чувство юмора совпадало. Когда однажды Коэн включил свои песни гуру Роши, тот, послушав, дал совет: «Надо бы еще помрачнее».

Только ближе к 70 годам Коэн стал замечать, что депрессия ослабила хватку. «Говорят, что клетки мозга, отвечающие за беспокойство, с возрастом постепенно отмирают. Теперь я встаю утром без тяжести в душе и думаю: да, вот как оно живется нормальным людям», – признавался поэт.

Золотая осень

Став музыкантом, Коэн продолжал писать стихи. В 1972 году он выпустил сборник «Энергия рабов», а вслед за пластинкой «Смерть дамского угодника» вышла книга «Смерть любовника». Готовя к печати сборник «Книга милости», Коэн записывал альбом, где он читал стихи из этой книги в сопровождении струнного оркестра. Этот проект не сложился, зато из него вырос другой альбом, благодаря которому начался новый взлет.

Взлетать пришлось практически из ямы: узнав, что Коэн хочет выпустить диск после пятилетнего перерыва, фирма грамзаписи не обрадовалась. Артисту было под 50, предыдущие альбомы раскупались вяло – кому интересна новая порция печальных вздохов стареющего поэта?

Но стареющий поэт нашел новое звучание. Недорогой синтезатор заменил ему гитару, а голос, с возрастом ставший более низким и хриплым, наконец достиг фирменного тембра. Альбом Various Positions (1984) оказался началом нового, «шансонного» периода Коэна, отмеченного такими хитами, как Dance Me To The End Of Love, Halellujah и I’m Your Man.

Рейтинг Коэна пошел вверх, и он даже попал в одну из серий популярного сериала «Полиция Майами». По словам Коэна, он сделал это только для того, чтобы порадовать сына.

Неожиданно для себя и своего рекорд-лейбла Коэн стал модным, особенно после выхода альбома I’m Your Man (1988), на котором были весьма бойкие, почти танцевальные номера вроде First We Take Manhattan или Jazz Police.

Еще больший спрос имел альбом 1992 года The Future, на котором Коэн обратился от проблем личных к глобальным: упадок западной цивилизации, человечности, конец света.

«Я видел будущее, брат. Оно полно убийствами», – констатировал певец в заглавной песне альбома, ставшей большим радиохитом. Эта композиция на пару с другой вещью с того же альбома, Waiting For The Miracle, стали важной частью саундтрека скандального фильма Оливера Стоуна «Прирожденные убийцы» (1994), открывая и закрывая эту ленту.

Показательным был и трибьют-альбом I’m Your Fan (1991), на котором песни Коэна исполняли популярные артисты нового поколения – от Ника Кейва и Pixies до R.E.M. И это была лишь малая часть перепевок Коэна. Его вещи исполняли Coil, Джефф Бакли, Боно, Стинг, Элтон Джон и Михаил Шуфутинский – кажется, весь возможный спектр артистов. Кроме того, одна из моднейших групп 1980-x, Sisters Of Mercy, была названа в честь его песни.

Возвращение монаха

Но Леонард Коэн не был бы Леонардом Коэном, если бы на волне успеха не сделал неожиданный финт – удалился в дзен-буддистский монастырь на целых шесть лет, оставив в миру не только тысячи поклонников, но и невесту – актрису Ребекку Де Морней.

Шесть лет на Маунт Болди в Калифорнии бритый наголо 60-летний певец, в прошлом богемный полуночник, вставал в три утра и кашеварил на монастырской кухне – такое было у него послушание.

Однако со временем в голову, постигавшую буддистскую концепцию пустоты, стали приходить новые строчки, в келье появился синтезатор. И к началу нового века Коэн вернулся в мир с новым альбомом. Название, как всегда, было выбрано максимально непритязательное, Ten New Songs, а звук максимально бюджетным: даже партии саксофона исполнялись на синтезаторе, словно в дешевом ресторане. «Коэн мой герой, но со звуком его последних альбомов что-то не то», – заметил как-то лидер группы Swans Майкл Джира.

Тем не менее «дешевизна» саунда позволяла убедиться, что магия Леонарда Коэна работает даже в таких стесненных обстоятельствах. Его голос, простые и мудрые слова песен заслоняли собой все. Было еще нечто необычное – музыку к песням альбома написал не Коэн, а певица и сопродюсер Шэрон Робинсон. Когда Леонард показал ей свои песни, она сказала: «Отлично, а можно я музыку полностью перепишу?» После шести лет дзэна Коэн нисколько не возражал.

«Я готов, Господи»

Так началась финальная глава истории Леонарда, псалмопевца и дамского угодника. Теперь его воспринимали уже как живую легенду. Правда, сначала надо было разобраться с неприятной проблемой: менеджер певца Келли Линч обчистила его, пока тот медитировал, и в 70 лет артист остался без цента в кармане. Пришлось отправиться в мировое турне, чтобы заработать на старость. В 2010 году он в первый и последний раз выступил в Москве.

«Пример Коэна показывает, что и в 80 лет можно записывать хорошие диски», – говорил Ник Кейв. В последние годы жизни Коэн, прежде делавший многолетние паузы между альбомами, выпускал их один за другим: Old Ideas (2012), Popular Problems (2014) и вышедший за две недели до его смерти You Want In Darker (2016).

Иногда пишут, что Коэн разрывался между иудаизмом, христианством и буддизмом. Сам же он считал, что эти религии дополняют друг друга. Иногда, когда его спрашивали о загробной жизни, Коэн отвечал, что надеется, что таковой нет. В другой раз говорил: «я рассчитываю на праздник».

В заглавной песне предсмертного альбома отношения Коэна с Богом показаны в свойственной ему напряженной противоречивости. Здесь и «если ты в деле, то я выхожу из игры», и «миллионы свечей зажжены ради любви, которая не пришла» и после всего этого: «я здесь, я готов, Господи».

Его песни афористичны. Коэну принадлежит одна из лучших строчек, описывающих человеческую жизнь. Она в песне Anthem: «есть трещина во всём. Но именно через нее и проникает свет».

Источник: https://profile.ru/culture/svet-skvoz-treshhinu-90-let-so-dn...

Булат Окуджава родился 9 мая 1924 года в семье партийных работников Шалвы Степановича Окуджавы и Ашхен Степановны Налбандян. Первые годы он жил то с мамой в Москве, в доме 43 по улице Арбат, то у родных в Тифлисе — пока в 1934-м не последовал переезд под Нижний Тагил, куда Окуджава-старший получил назначение парторгом строительства крупного вагоностроительного завода. В феврале 1937 года Шалва Степанович был снят с должности (к тому времени он возглавлял нижнетагильский горком) и арестован по надуманному обвинению в троцкизме и вредительстве. Ашхен Степановна, схватив Булата и его младшего брата Виктора, бросилась в Москву: поселились в той же арбатской квартире, оставаться на Урале мама сочла опасным.

Отец Окуджавы был расстрелян в августе 37-го; в 39-м была арестована и мама, которой предстояло провести в лагерях и ссылке в общей сложности 12 лет. Через год Булат переедет к родным в Тбилиси; на Арбат он больше не вернется. В общей сложности он прожил там не так уж долго — но достаточно для того, чтобы позже написать: «арбатство, растворенное в крови, неистребимо, как сама природа». Впоследствии Арбат был воспет Булатом Шалвовичем в десятках стихотворений, а в интервью он пояснял: «арбатство — это определение очень важного для меня качества. Это моя натура, моя психология, мое отношение к окружающим. Это воспитание и почва...» До конца жизни Арбат его детства — «рай, замаскированный под двор» — занимал в системе ценностей поэта высокое место. Помните, в «Каплях датского короля»: «солнце, май, Арбат, любовь — выше нет карьеры...» И хотя после возвращения в Москву поэт жил уже по другим адресам, он продолжал чувствовать связь с местом, где провел детство. Он протестовал против превращения Арбата в пешеходную улицу в начале 80-х, огорчался исчезновению дорогого ему духа старого Арбата:

Там те же тротуары, деревья и дворы,
но речи несердечны и холодны пиры.
Там так же полыхают густые краски зим,
но ходят оккупанты в мой зоомагазин.

Почти с самого начала Великой Отечественной войны Булат, которому еще не исполнилось и восемнадцати, настойчиво добивался отправки на фронт. Призыва он дождался только через год, в августе 42-го. К этому периоду относятся первые сохранившиеся его произведения, это несколько стихотворений, написанных между началом войны и отбытием на фронт. Вот для примера фрагмент одного из них — чем-то напоминающего сентиментальные романсы Вертинского, однако уступающего им по качеству:

Мне именно хочется жить. Ну когда вы такое видели,
Чтоб хотелось бы жить, и никак, ну никак не моглось.
Юность моя, почему тебя так обидели?
Почему это мне обидно и больно до слез.

Фронтовая биография Окуджавы получилась короткой: в конце 42-го он был ранен в ногу и после госпиталя на передовую уже не вернулся. Он состоял в запасном полку, проходил муштру в пехотном училище, пока наконец весной 44-го не был демобилизован по состоянию здоровья. Получилось, на фронте Окуджава провел всего два или три месяца. Но и этого хватило. «Я ранен ею на всю жизнь, и до сих пор еще часто вижу во сне погибших товарищей, пепелища домов, развороченную воронками землю... Я ненавижу войну...» — вспоминал он. Война и осмысление ее сущности оставались одной из главных тем творчества Окуджавы всю его жизнь.

В 44-м Окуджава поступил в Тбилисский политехнический институт на специальность «гидротехнические сооружения». Но, видимо, быстро осознал, что быть инженером — не его призвание. Он покинул институт и устроился в театр: сперва несколько месяцев служил рабочим сцены, затем — статистом. Однако и там не задержался, поняв, что профессия актера тоже не его (впрочем, много лет спустя Окуджава сыграет несколько эпизодических ролей в кино), и в 1945 году поступил на филфак Тбилисского университета. К этому же году относятся и первые публикации его стихов — в газете «Боец РККА» («Ленинское знамя»).

В 1950 году Булат защитил диплом по творчеству Маяковского и по распределению отправился работать учителем литературы в село Шáмордино Калужской области. Он продолжал писать, но до поры до времени в стол: связь с «Ленинским знаменем» он потерял, а из местных газет приходил отказ. Дело сдвинулось в 52-м, когда областная газета «Знамя» опубликовала стихотворение «Я строю». В первых стихах калужского периода бросается в глаза неумеренный пафос, который совершенно не свойственен тому Окуджаве, которого мы знаем. В одной из рецензий на его творчество, датированной 1968 годом, отмечалось: «о самом высоком он умеет говорить просторечиво, незатейливо, не повышая голоса». Но в 1952—1953-м он этого еще не умел. Приведу для примера завершающие строки «Моего поколения» (январь 53-го):

... мое поколение
ленинцами называет себя.

Ведь для него, боевого и чистого,
приближающего дальние дали,
высшее счастье —
быть коммунистами
такими, как Ленин,
такими, как Сталин.

Кстати, эти строки красноречиво характеризуют политические взгляды молодого Окуджавы: в те годы он еще искренне верил в идеалы коммунизма, полагая, что произошедшее с родителями — лишь трагическая ошибка. «Я был очень красным мальчиком», — позже признавался он.

В 1956 году в Калуге издали небольшой сборник стихов Окуджавы, без затей озаглавленный «Лирика». Позже поэт самокритично вспоминал: «И вышла наконец маленькая книжечка очень плохих стихов, потому что я писал — ну о чем я мог? — я писал стихи в газету к праздникам и ко всем временам года. Значит: весна — стихотворение, зима — стихотворение, по известным шаблонам». Булат Шалвович чрезмерно строг к себе: в основном его стихи 1945–1956 годов действительно нельзя назвать сильными (как вспоминал Юрий Левитанский, «в ту пору он еще не был никакой Окуджава»), но и в этом сборнике встречаются очень удачные вещи. Например:

... Вершатся свадьбы. Ярок их разлив.
Застольный говор и горяч, и сочен.
И виноградный сок, как кровь земли,
Кипит и стонет в темных недрах бочек.
Он в долгом одиночестве изныл,
Он рвется в шум, ему нельзя без света...
Нет, осень не печальнее весны,
И грусть ее — лишь выдумка поэтов.

В конце того же 56-го Окуджава переехал в Москву и после недолгой службы в газете «Комсомольская правда» поступил редактором в издательство «Молодая гвардия». После того как Булат обосновался в Москве, его словно подменили — он начал писать очень хорошо. Сам он вспоминал об этом так: «Пришли стихи. Я не утверждаю, что это были замечательные стихи, но это были уже мои стихи, за которыми стояла моя судьба, мой опыт». Говоря иначе, по выражению биографа Окуджавы Дмитрия Быкова [Признан властями РФ иноагентом], поэт «впустил в стихи свою жизнь».

Думается, в этом ему помогло участие в нескольких писательских совещаниях 1954–1956 годов (еще до переезда в столицу), где обсуждались стихи Окуджавы и других молодых поэтов; позже он так вспоминал о роли этой критики: «Прошла самонадеянность, я несколько раз крепко получил по носу и научился относиться к себе достаточно иронически, что немаловажно для литератора». Пошло на пользу и участие в работе литературного объединения «Магистраль», которое он посещал несколько лет после переезда в Москву. Сам Окуджава полагал, что «в то время это было самое сильное литобъединение Москвы». А другой участник студии, Владимир Леонович, зафиксировал лаконичный отзыв Окуджавы о руководителе студии, поэте Григории Левине: «Без Левина меня бы не было».

Быков предлагает еще одно любопытное объяснение взлета поэта, пусть и не бесспорное: «вероятнее же всего, что Окуджава принадлежит к особому типу поэтов...: ему для полноценного лирического высказывания необходимо то самое сознание своей правоты, с которым Мандельштам отождествлял поэзию как таковую. До 1956 года на жизни и чести Окуджавы лежало пятно — и писать настоящие стихи он не мог». Действительно, в феврале 56-го состоялся XX съезд КПСС, осудивший культ личности Сталина и репрессии, и в том же году были реабилитированы родители Окуджавы (а самого Булата приняли в КПСС). Государство, казалось, исправляло «перегибы» и возвращалось к ленинским принципам, которые тогда казалась незыблемыми.

С начала 60-х Окуджава пишет прозу: первой увидела свет повесть «Будь здоров, школяр», опубликованная в 1961 году в альманахе «Тарусские страницы». Сюжет ее прост: она представляет собой набор рассказанных от первого лица отдельных зарисовок из фронтовой жизни молодого бойца, недавно попавшего на передовую. Пожалуй, здесь автору не нужно было даже почти ничего придумывать: достаточно было максимально честно вспомнить то, что он ощущал двадцать лет назад, — а вспомнив, подобрать точные слова, чтобы передать растерянность, непонимание и беспомощность рядового солдатика, попавшего в круговерть военной неразберихи и не желающего умирать. Окуджава сделал это блестяще: как поясняет Быков, «вдруг появляется текст, в котором героическое отсутствует полностью, а слабость, страх, тоска по дому заполняют все художественное пространство!»

Это понравилось не всем: едва выйдя из печати, «Тарусские страницы» попали под сильный огонь критики. Досталось и другим авторам сборника, но «Школяр» стал одной из главных мишеней. В одной из рецензий, емко сформулировавшей официальные установки того времени, отмечалось: «повесть невероятно мелка, в ней нет и намека на смысл и идеи справедливой войны». А Окуджава как раз писал не про смысл, а про бессмысленность и абсурд взаимного истребления человека человеком. Война стала одной из главных тем и его поэтического творчества. Как и «Школяр», военные стихи Окуджавы проникнуты мотивами уныния («руки на затворе, голова в тоске»), безнадежности и обреченности:

Не верь войне, мальчишка,
не верь: она грустна.
Она грустна, мальчишка,
как сапоги, тесна.

Твои лихие кони
не смогут ничего:
Ты весь — как на ладони,
все пули — в одного.

Окуджава не только не писал парадных стихов о войне, но и прямым текстом предостерегал читателя: «Не верьте пехоте, когда она бравые песни поет».

В 1960 году Окуджава взялся за то, чего раньше не делал никто из его коллег: он стал петь свои песни со сцены под аккомпанемент собственного сочинения. Авторская песня тогда уже существовала, но еще не вышла на большую сцену, ограничиваясь форматом квартирников, посиделок у костра, клубов и конкурсов студенческой песни... Новый жанр производил большое впечатление. Андрей Вознесенский вспоминал: «У нас появился новый поэт, который не читает, а поет свои стихи. Стихи обычные, музыка непрофессиональная, поет посредственно, все вместе гениально». Окуджава собирал переполненные залы, куда правдами и неправдами пытались просочиться толпы тех, кому не досталось билетов (на один из своих концертов он и сам с трудом смог пройти — контролеры отказывались пропускать: мол, сегодня уже пять Окуджав прошло). Популярность его зашкаливала: Борис Слуцкий вспоминал, как он шел однажды мимо студенческого общежития и с подоконников трех разных комнат одновременно звучали три разные песни Окуджавы.

В чем же причина этого? Процитирую объяснение Александра Городницкого: «Именно благодаря „камерным“ произведениям Булата Окуджавы впервые после долгих лет маршевых и лирических песен казарменного „социализма“ в песенной (и не в песенной) поэзии появился „отдельно взятый“ человек, личность, „московский муравей“, заявивший о себе, единственное и неповторимое „я“».

Однако и новый жанр, и репертуар Окуджавы не всем пришлись по душе. Булат Шалвович вспоминал: «Мне говорили: „Ну, как вам не стыдно?! Коммунист — с гитарой, на эстраду выходите...“» А один из первых его концертов — в московском Доме Кино — завершился скандалом, только успев начаться. Во время исполнения «Песенки о солдатских сапогах» в зале раздался свист и выкрики «Осторожно: пошлость!»: так называлась документальная короткометражка Элема Климова (тогда еще студента ВГИК), которую показали как раз перед концертом. Булат замолчал, взял гитару и ушел со сцены.

И ладно бы слушатели — в конце концов, поэзия Окуджавы действительно не всем близка и понятна. Но и в прессе порой выходила критика, которая даже по тем временам смотрелась омерзительно. Чего стоит хотя бы рецензия, опубликованная в ноябре 61-го: «О какой-либо требовательности поэта к самому себе говорить не представляется возможным. Былинный повтор, звон стиха „крепких“ символистов, сюсюканье салонных поэтов, рубленый ритм раннего футуризма, тоска кабацкая, приемы фольклора — здесь перемешалось все подряд. Добавьте к этому добрую толику любви, портянок и пшенной каши, диковинных „нутряных“ ассоциаций, метания туда и обратно, „правды-матки“ — и рецепт стихов готов».

Надо сказать, публиковались и благожелательные рецензии — но их было меньше. Настороженно относились к творчеству Окуджавы (и не его одного) и партийные и комсомольские чиновники. Власти предержащие то приоткрывали Окуджаве кислород, то снова закручивали гайки. Отчасти он был сам «виноват» в этом: не принадлежа к числу явных диссидентов (по его собственному воспоминанию, «большинство из нас не было революционерами, не собиралось коммунистический режим уничтожать. Я, например, даже подумать не мог, что это возможно. Задача была очеловечить его»), Окуджава с начала 60-х относился к советской власти чем дальше, тем сдержаннее, да и вообще был неудобной фигурой: он вел себя независимо, подписывал письма в поддержку тех, чьи фамилии вызывали у власти аллергию: в 1966 году — Синявского и Даниэля, в 1967 — Солженицына... В начале 70-х Окуджаву на какое-то время почти перестали печатать и чуть не исключили из партии за отказ публично отмежеваться от публикации его произведений зарубежными антисоветскими издательствами.

А он продолжал писать — «не стараясь угодить». Окуджава любил обращаться в своих стихах к, казалось бы, сказочным сюжетам (кстати, часто тоже эксплуатирующим военную тему): там и бумажные и оловянные солдатики, и король, берущий в качестве трофея мешок пряников, и кузнечики, сочиняющие стихи... Конечно, не следует воспринимать его творчество как детскую сказку (впрочем, опыт работы в этом жанре Окуджава тоже получил: в 1974 году он напополам с Юрием Энтиным написал прекрасные стихи к фильму Леонида Нечаева «Приключения Буратино»): подобно тому, как хорошая научная фантастика, несмотря на формальную невозможность происходящего в ней, на деле предлагает задуматься о вполне реальных проблемах (используя фантастичность в качестве занимательных декораций), так и сказочные построения Окуджавы — лишь антураж для серьезной беседы с читателем. К слову сказать, эти декорации отлично подходили для разговора на излюбленные темы Окуджавы: о добре и милосердии, о гуманизме и справедливости — и, конечно же, о любви...

Еще одной важной для Булата Шалвовича темой стала память о трагической судьбе родителей — и связанное с этим осмысление недавней истории страны и, по Ханне Арендт, банальности зла. Первое стихотворение об этом («О чем ты успел передумать, отец расстрелянный мой») опубликовано в 1962 году, но написано, возможно, раньше — в 57-м или 58-м, то есть как раз когда поэт «впустил жизнь» в свое творчество. Стихов на эту тему у Окуджавы не так много, но они заметны. Процитирую отрывок из «Письма к маме»:

... Следователь юный машет кулаком.
Ему так привычно звать тебя врагом.
За свою работу рад он попотеть...
Или ему тоже в камере сидеть?
В голове убогой — трехэтажный мат...
Прости его, мама: он не виноват,
он себе на душу греха не берет —
он не за себя ведь — он за весь народ.

Семья Окуджавы была далеко не одинока в своей участи: масштаб сталинских репрессий ныне хорошо известен. Так что в каком-то смысле был прав писатель и журналист Сергей Кузнецов, который говорил: «Никакой биографии у Окуджавы нет... Биография Окуджавы — это биография его поколения».

Булат Шалвович любил обращаться в своих стихах и к более давней истории нашей страны, особенно — XIX веку. Героями его стихов становились Павел I, Грибоедов, Лермонтов, декабристы, но чаще других — Пушкин, которому посвящено больше десятка стихотворений. В стихах Окуджавы можно обнаружить немало аллюзий на пушкинские строки и явных парафразов классика. «В сорок лет я почувствовал Пушкина и стал перечитывать его другими глазами. Как стихи моего близкого, хорошо знакомого, как стихи дорогого мне человека, чья трагедия аукнулась во мне очень сильно», — вспоминал Окуджава. Это личное отношение отразилось в его стихах:

Былое нельзя воротить, и печалиться не о чем,
у каждой эпохи свои подрастают леса...
А все-таки жаль, что нельзя с Александром Сергеичем
поужинать в «Яр» заскочить хоть на четверть часа.

О поэзии Булата Шалвовича можно говорить долго: вместить все в одну статью невозможно. Отмечу лишь еще одно — особую лаконичность поэтического творчества Окуджавы: порой всего нескольких слов ему хватало, чтобы максимально точно выразить то, что нелегко объяснить и в целой книге. Вспомните, например, начало песни «Бери шинель, пошли домой», где он обходится двумя строками, излагая философию рядового солдата войны:

А мы с тобой, брат, из пехоты,
А летом лучше, чем зимой.

К середине 60-х относятся две интересные работы Окуджавы для кино: вместе с Петром Тодоровским он пишет сценарий картины «Верность», а двумя годами позже с Владимиром Мотылем — фильма «Женя, Женечка и „катюша“». Ну а песни на стихи Окуджавы прозвучали в без малого полусотне фильмов. Как правило, музыку в таких случаях сочиняли профессиональные композиторы (особенно много Булат Шалвович работал с Исааком Шварцем); но, например, песня «Нам нужна одна победа» звучит в фильме «Белорусский вокзал» именно под музыку Окуджавы: Альфред Шнитке, высоко оценивший авторскую мелодию, лишь сделал профессиональную оркестровку.

С конца 60-х Окуджава обращается к жанру исторической литературы (кстати, героев своих повестей и романов он неизменно помещает все в тот же XIX век), а позже, уже в 80-е, возвращается к автобиографической прозе: быть может, самая известная его вещь в этом жанре, не считая «Школяра», — это небольшой рассказ «Девушка моей мечты», описывающий возвращение мамы из лагеря и написанный вскоре после ее смерти. Юнна Мориц называла его лучшим из всего сочиненного Окуджавой.

Перестройку Окуджава, к тому моменту давно уже разочаровавшийся в советской власти («я, рожденный в империи страха... я, рожденный в империи крови», — тайно признавался он еще в конце 70-х), принял с оптимизмом, хотя и сдержанным: он был мудрым человеком и «умел не обольщаться даже в юные года». «Открылась небольшая щель, — впрочем, ее размера никто не знает, — и надо сделать каждому все, что возможно. Не преувеличивая возможности, но и не преуменьшая их», — говорил он в марте 87-го. Год спустя Окуджава написал:

Еще в литавры рано бить,
И незачем, и все же
Мне стало интересно жить.
Желаю вам того же.

В те годы Окуджава начал принимать активное участие в политической жизни страны. Но уже с конца 80-х, когда многие еще сохраняли восторженные надежды на будущее, он начал понимать, чем происходящее скорее всего закончится. В 1991 году он написал:

Ребята, нас вновь обманули,
опять не туда завели.
Мы только всей грудью вздохнули,
да выдохнуть вновь не смогли.

Мы только всей грудью вздохнули
и по сердцу выбрали путь,
и спины едва разогнули,
да надо их снова согнуть.

Тогда же, разговаривая с Владимиром Мотылем, Окуджава обронил:

«— Боюсь, ничего у нас не получится.

— С чем?

— С демократией... да и вообще».

Время подтвердило его правоту: то, что было сочинено в советские годы «на злобу дня», сегодня порой смотрится так, словно написано только что. Взять хотя бы фрагмент из стихотворения конца 50-х:

Встанет, встанет над землей радуга.
Будет мир тишиною богат,
Но еще многих всяких дураков радует
Бравое пенье солдат.

Со второй половины 80-х Окуджава много ездит за границу: всюду его встречают очень тепло. В поездке по Франции он заболел гриппом, перешедшим в воспаление легких, от которого и скончался в военном госпитале в Кламаре 12 июня 1997 года. Позднее творчество Окуджавы смотрелось довольно мрачно, чему были объективные причины: возраст, здоровье, социальные, экономические и политические реалии 90-х... Вот довольно характерные для последних лет его жизни строки:

... Покосился мой храм на крови,
впрочем, так же, как прочие стройки.
Новогодняя ель — на помойке.
Ни надежд, ни судьбы, ни любви...

Однако незадолго до того он написал — употребив в последней строке то же самое слово, которое вообще использовал очень часто:

... Но, простодушный и несмелый,
прекрасный, как благая весть,
идущий следом ангел белый
прошепчет, что надежда есть.

Спасибо за надежду, Булат Шалвович.

Источник: https://gorky.media/context/nadezhdy-malenkij-orkestrik/

"Я и раньше знал, что общество наше деградировало, но что до такой степени – не предполагал. Есть отдельные достойные сохранившиеся люди, но что они на громадную толпу?.. Не хочется ни торопиться, ни участвовать в различных процессах, происходящих в обществе. Хочется тихо, молча, смакуя, не озираясь, не надеясь, не рассчитывая..." (Это – из его письма осени 1989 года.)

Я живу в ожидании краха,

Унижений и новых утрат.

Я, рождённый в империи страха,

Даже празднествам светлым не рад.

Всё кончается на полуслове

Раз, наверное, сорок на дню...

Я, рождённый в империи крови,

И своей-то уже не ценю.

***

Стихотворение, первая строфа которого появилась в «Вечерней Москве» 4 февраля 1991 года:

Ребята, нас вновь обманули,

Опять не туда завели.

Мы только всей грудью вздохнули,

Да выдохнуть вновь не смогли.

Мы только всей грудью вздохнули

И по сердцу выбрали путь,

И спины едва разогнули,

Да надо их снова согнуть.

Ребята, нас предали снова,

И дело как будто к зиме,

И правды короткое слово

Летает, как голубь во тьме.

***

– Булат Шалвович, что кажется вам самой страшной бедой нашей страны? – спросил у поэта в 1992 году журнал «Столица».

Ответил он так:

– То, что мы строили противоестественное, противоречащее всем законам природы и истории общество и сами того не понимали. Более того, до сих пор по-настоящему степень этой беды мы не осознали... Мы по-прежнему не умеем уважать человеческую личность, не умеем видеть в ней высшую ценность жизни, и пока всё это не будет у нас в крови, ничего не изменится, психология большевизма будет и дальше губить нас и наших детей. К сожалению, она слишком сильна и разрушительна, и необыкновенно живуча...

***

Нашему дикому обществу нужен тиран во главе?

Чем соблазнить обывателя? Тайна в его голове,

В этом сосуде, в извилинах, в недрах его вещества.

Скрыт за улыбкой умильною злобный портрет большинства...

***

Хрипят призывом к схватке глотки,

Могилам братским нет числа,

И вздёрнутые подбородки,

И меч в руке, и жажда зла.

Победных лозунгов круженье,

Самодовольством застлан свет...

А может, надобно крушенье

Чтоб не стошнило от побед?

Нам нужен шок, простой и верный,

Удар по темечку лихой.

Иначе – запах ада скверный

Плывёт над нашей головой.

***

23 июня 1995 года, стоя перед микрофоном на парижской сцене, Окуджава отвечал на вопрос, как он относится к войне в Чечне. Поэт назвал её страшным явлением, … которое будет помниться много, много десятилетий, если не столетий... Этот маленький народ, в котором нет даже миллиона, допустим, он даже очень-очень самовлюблённый и очень сложный – всё-таки надо считаться с национальной психологией… Тем более – такого маленького народа (Аплодисменты). А его в прошлом веке в течение 50 лет уничтожали… В этом веке в 44-м году выслали весь народ на гибель. И сейчас опять уничтожают. Ну, что такое? Неужели российская власть не может самоутвердиться другим способом? Неужели для этого нужно убивать своих же сограждан?

Меня удручают размеры страны проживания.

Я с детства, представьте, гордился отчизной такой.

Не знаю, как вам, но теперь мне милей и желаннее

Мой дом, мои книги, и мир, и любовь, и покой.

***

"Мы больны, у нас дикое, больное общество. Оно живёт ещё старыми стереотипами, старой структурой. Оно не может жить энергично, по-новому. Оно учится этому, привыкает. С болью, с кровью, с ужасом." (На концерте в Киеве, 1990.)

"Мы семьдесят лет деградировали, дичали. Знаете, есть замечательный пример из Библии. Когда Моисей уводил евреев из египетского плена, он вёл их сорок лет вместо пяти дней, чтобы вымерло поколение, которое было рабами, и чтобы появились люди, свободные от чувства рабства. А мы – не просто рабы, которые страдают от тягот, мы – профессиональные рабы, которые гордятся своим рабством..." (Из интервью в Донецке, февраль 1991.)

***

Не от гриппа или умопомрачения,

Не на фронте, не от пули палача –

Как обидно умереть от огорчения,

Раньше времени растаять, как свеча...

***

Ничего, что поздняя поверка.

Всё, что заработал, то твоё.

Жалко лишь, что родина померкла,

Что бы там ни пели про неё.