Наш учитель

(если хроники раскрыть)

был любитель

с чувством выпить-покурить.

Он нередко

привлекал к себе сердца

сигареткой

и бутылочкой винца.

Забыть ли наши вечера, и наши вечеринки,

и юный жар, и юный бред, и смех, и кутерьму.

И он — за дружеским столом с расстегнутой ширинкой,

и мы сидим, боясь дыхнуть, и смотрим в рот ему.

Наш учитель,

кормщик наш и Арион,

был любитель

экспрессивных идиом.

Коль в ударе

он бывал иль с бодуна,

то рыдали

все девицы как одна.

Его одесские бонмо и хамские замашки

тогда казались нам сродни чудесному стиху.

Влетит стрелой, бывало, в класс с ширинкой нараспашку

и раздраконит всех и вся, чтоб знали, ху из ху.

Наш учитель

(тех не вычеркнуть страниц)

был любитель

и любимец учениц.

Несравненный

был знаток он этих дел

и мгновенно

достигал, чего хотел.

И вспоминают до сих пор тогдашние лолитки,

как на излете сентября по школьному двору

спешил брюнет цветущих лет с незапертой калиткой

и все они слетались вмиг, как бабочки к костру.

Наш учитель

(я прощения прошу)

был любитель

вешать на уши лапшу.

Он не раз нам

о возвышенном вещал

и прекрасным

под завязку накачал.

Труды и дни свои верша в исканье непрестанном,

навек избрав себе в удел высокую нужду,

он шел по жизни напролом с раскрытым Мандельштамом,

сужденья пылкие о нем рожая на ходу.

Наш учитель,

он, создавший наш мирок,

вдохновитель,

предводитель и пророк,

знал, заметим,

в совершенстве ремесло.

Жаль, что детям

так, как нам, не повезло.

Он нам не только объяснил про Бога, мать и душу,

он нам не только указал тропинку на Парнас —

он из кромешного дерьма нас вытащил наружу,

и нам вовеки не забыть, что значит он для нас.

Наш учитель…