С началом декабря на пекарне стремительно холодает. Там и без морозов не шибко тепло было, но как холода пришли да голомянник ежедень разбушевался – вовсе зябко стало. Градусник, что висит изнутри на окошке поутру показывает -4 градуса, а тот, что чуть ниже первого на столе стоит и того меньше, около -6 скачет. Тесто на таком-то холоду ведёт себя скверно: мука сбивается в липкие комочки, закваска не желает нормально пузыриться и только слегка пыхтит, чугунные формы заледеневают у стены – перед расформовкой таскаем их греть в печку. В тёплые формы тётя Света плюхает отвешенные по стандарту девятьсот грамм теста, уговаривает его подниматься: и словами добрыми, и угрозами суровыми:

— Не хотишь расти, засранец? Сейчас так тебя посажу, будешь знать!

Тесто дуется, пучится и то ли от испуга, то ли от обиды чутка подрастает. Сажаем. Мне уже позволено на пекарне очень много чего важного, не только простое. Кроме мытья деж и перетаскивания форм я уже могу: следить за замесом теста и самостоятельно прибавлять воду по своему усмотрению, включать и выключать тестомес, когда считаю нужным и достаточным, сажать расстоявшиеся хлебы в горячее нутро печи, снижать температуру в печи (чтобы корочки не горели!) и, самое важное – мне можно проверять хлебы на готовность!

Тяну горячие формы на стол, вытряхиваю из них зарумянившиеся буханки, гляжу по прыгучести да по звуку – готовы ли. Готовые хлебы звонко прыгают по столу, даже переворачиваются порой, а сыроватые нет, сыроватые вываливаются с глухим ударом и сразу же плюхаются на бок. Готовые идут на полотнище – остывать, а сыроватые отправляются обратно – допекаться. Тётя Света по первости каждое сделанное мной перепроверяла после, на всякий случай. Теперь уж не проверяет, может в это время вовсе каким-то другим делом заниматься или выйти даже куда из пекарни – доверяет мне больше, чем я сама себе. Я себе не доверяю, боюсь, что испорчу чего и потому простукиваю каждую буханку по три-четыре раза, удостоверяюсь – точно ли испеклась, не оплошала ли я где… Ну, с другой стороны, коли никто не жаловался покаместь, значит порядок, справляюсь.

Что-то делаем вместе, не порознь. Особенно тяжёлое какое: воду с колодца наносить или дров натягать с дровянника. Вдвоём ловчее – и ходок меньше сделаем, и разомнёмся немного, и посмеёмся над чем. Одни псы чего стоят, всякий день какую-нибудь штуку отчебучат – обхохочешься.

Валет вечно раным рано примчится, ну, ему делать нечего, хозяин помер, так вот беспризорного пса теперь несколько семей кормят, заботятся, а охранять нечего. Вот и бегает от безделья спозаранку. Дедушка Ваня, муж тёти Светы – он Валета обожает до невероятности, всегда норовит чего получше да побольше ему выдать, любит псин вообще всех. Валет по окрасу чёрно-белый, но больше чёрный, так что в темноте утренней его не особо видно и вылетает он всякий раз внезапно, под самые ноги – то меня напужает, то тётю Свету:

— Валет! Какой ты ранний сегодня! А если волки? Я спасать тебя не буду, сама боюсь!

Тетя Света бранит шерстяного баловника, а сама идёт ему вынести чего вкусненького: косточку, если повезёт, ну, или калачик, на худой конец.

Есть ещё рыжевато-бежевый Гром. У этого обормота хозяева вполне себе есть и очень даже заботливые – на ночь его в веранде или в будке запирают, чтобы волкам он не достался. Только когда рассветёт полностью, тогда уж отпускают побегать. Вот он и бегает на пекарню. Вечно просунет нос в дверную щелью и норовит грудиной проделать щель побольше, пробраться внутрь. На носу Грома огроменная старая царапина и несколько поменьше: то ли с котами дрался, то ли лису повстречал, то ли волка на него вынесло всё ж таки… Говорят, давеча средь бела дня, часов около трёх видели, как волк по полю за деревней гнал собаку – совсем уж распоясались животные.

Несмотря на наличие хозяев, собственной будки и миски, Грома смотрит вечно голодными глазами – это он метод психической атаки применяет, не иначе. Потому что после таких гляделок он непременно что-то получает, хотя бы пару сушек. Ещё он категорически не желает слушаться примерно ничего:

— Грома, выдь, я буду крылечко подметать!

Спускается с видом великого одолжения на одну ступеньку.

— Грома, я тебя сейчас снегом закидаю, раз не уходишь!

Продолжает стоять, глядит с глубокомысленным видом в сторону моря. Сметаю снег, собачий бок мгновенно превращается в белоснежный и пушистый. Грома недовольно фыркает, громко отряхивается и напрыгивает лапами мне на плечи, попутно выбивая из рук метлу – не мети, мол. Лижется ещё, поганец.

Кажется, сколько уж всего обговорено промеж нас с тётей Светой за эти два с лишним месяца, но всё равно всякий день находится о чём поговорить. Что интересно – заговорим, вроде бы, об одном, а выйдем всякий раз на вообще другое…

— Тёть Свет, как у дедушки с давлением сегодня? Погоды-то вон какие.

— Да ничего, это вчера худо было сильно… У дедушки давление подскочило, у меня язва разыгралась, вот это-то веселье было, ой…

— А чего вчера-то? Вроде бы сегодня погода поменялась только…

— Так не на погоду. У нас Валя-то без чуда не может! Взял и без вести пропал! Вчера сообщили, вот у нас всё разом пришло от нервов: и язва, и давление.

Меня как-то не учили, что говорят и делают в таких случаях. Нет, мне, конечно же, в силу социальной направленности работы приходилось слышать всякое горькое и больное и даже что-то отвечать в ответ более или менее поддерживающее… Но всякий раз, как первый. Особенно, если, как сейчас вот – внезапно. Да ещё эти смурные 5:30 утра за окном, в такое время голова вообще не особо шустро включается. Я лихорадочно выискиваю в подмёрзшем мозгу хоть какие-то подходящие к ситуации слова и яростно кручу дежу ( ну, у ремень от второй шестерёнки давно уже лопнул, а новых таких кучу уж лет, как не выпускают, заменить нечем – вот и приходится вручную раскручивать чугунную ёмкость против часовой стрелки для более верного замеса теста). А тётя Света продолжает говорить:

— У других вон послушаешь, все люди, как люди: и по году, и по два воюют – возвращаются, ничего! Зато Валя наш, пожалуйста, в сентябре только ушёл, в ноябре уже пропасть без вести умудрился, дурья башка такая, ну!

Я бормочу что-то на тему, мол, «без вести» – это ещё ничего, это ещё всё хорошо может кончится, всякое ж бывает со связью и вообще… Светлана Валентиновна машет на меня испачканной в муке рукой и уверенно заявляет:

— Да живой, конечно, я тож так же думаю! Мне и Танька, вон, звонила – живой, говорит, чует она. И по фотографии тётка одна глядела – живой показался ей. Я ж и не думаю даже, что не живым быть может, я ж его знаю – вечно Валя фестивалит, нормально не может ничего сделать, надо чтоб у десяти человек голова болела за него.

Пока «курим», ну, чай пьём то есть, показывает на телефоне фотографии сына присланные с фронта: сидит в блиндаже, сидит под деревом, стоит под деревом…

— Вот, эти карточки как раз в начале ноября были сняты, присылал перед тем, как на связь выходить перестал. Считай, месяц уж почти, да…

Не допивши свой чай, тётя Света идёт зачем-то намывать весы, хотя мы их не так уж давно и мыли. Натирает их куском рыболовной сети, натирает до того, что с боков начинает отлезать тонкими чешуйками белая краска. Останавливается:

— В общем, живой он, так будем считать. Пока тело не привезли – живой. А привезут, вот тогда уж и погорюем, тогда уж и похороним. Нечего заранее!

Пытаюсь перевести тему на что-то другое, чуть менее страшное. Рассказываю, что моя бабушка сейчас в реанимации лежит, рассказываю, как прошли две операции подряд и как медленно идёт восстановление. Тётя Света ахает, сочувствует, сокрушается, что совсем даже не старая ещё бабушка моя – всего-то семьдесят семь лет исполнилось пару недель назад. Но всё равно снова выходим на Валю:

— После шестидесяти-то годов жить бы себе да жить! Всё ж хорошо, жизнь направлена, дети выращены, пенсия есть, ну, чего бы не жить спокойно спрашивается? Если б только вот дети не фестивалили…

После выпечки тащу пару горячих ещё буханок домой к Кате, чтобы ей в магазин не бежать зазря, мне ж по пути. Катя берёт хлеб и испуганно уточняет:

— Как там мама? Про Вальку говорит чего?

— Говорили… Ничего, она держится. Верит, что живой он.

— Ну, хорошо, пусть так и будет. Спасибо.

На следующий хлебопекарный день осторожно уточняю у тёти Светы самочувствие, боязно, как она после таких новостей.

— Ой, в четыре утра проснулась, кошмары снятся,не заснуть нормально!

— Прямо очень страшные кошмары?…

— Да приснилось, будто триста буханок нам заказали, ужас! И вот, бегаю я во сне, значит, а тесто не промешивается, муки не хватает, ой… Кошмар, говорю же. Думала, хоть встану тогда пораньше, раз уж не уснуть, так кот на ноги повалился – гладьте его, мне не вылезти из под него, засранец такой!

Ну, слава Богу, всё, как обычно. Держится тётя Света, паникует из-за хлеба только, не из-за сына хоть, и то ладно.

Фотографии авторства Сергея Михеева.

Народный фронт обратился в министерство ТЭК и ЖКХ региона. Просим провести работу с собственником АЗС и принять меры по сохранению станции.

Недавно в церковном помяннике появилось новое имя – новопреставленного воина Александра. Саша погиб на фронте уже почти месяц назад, но доставят его тело в родную деревню Яреньгу только на этой неделе, под конец ноября. Семья Сашина о гибели его узнала практически сразу же, даже ещё до официального уведомления узнала – однополчане сообщили. Покуда тело бойца искали, доставали, оформляли, транспортировали – почившего обе деревни: и родная Яреньга, и соседняя Лопшеньга поминали в разговорах:

— Мать-то его как там теперь, воет, небось?

— Ещё бы, горе такое… На таблетках вся, ждёт, когда привезут хоронить.

После утверждения даты доставки гроба и похорон, жители Лопшеньги сговариваются – кто поедет в Яреньгу, провожать Сашу в последний путь. Продавщица Ира из коммерческого магазина (того самого, который «Островок / Морозко» зовётся) поутру забегает к нам на пекарню, уточняет у тёти Светы:

— Ты-то чего, поедешь на кладбище завтра?

— Не-не-не, я не поеду. Такие мероприятия уже не для моего сердца, и без того кошмары ночами снятся… Цветы отправила для него, а сама ни за что не поеду. Он ведь к Вальке моему в детстве прибегал, чуть не днями сидел у нас, бывало, играли они, у них и фотографии вместе снятые есть. Вот пусть так и запомнится он мне – живым, как на тех фотографиях, а не мёртвым…

В день похорон приключается страшная оттепель, словно земля не выдерживает этих разговоров и решает оплакать усопшего. Снег мокрыми тяжеленными глыбами сваливается с крыш, взлётная полоса аэродрома превращается в ледяную кашу. Рейсовый самолёт, на котором должны были привезти пассажиров и тело погибшего – отменяют. Все переговариваются только об одном:

— Сашку-то привезут, аль нет?

— Должны привезти… Это ж живых гражданских боятся везти по такой распутице, а умершего военного уж точно должны доставить.

— Небось Женька полетит! Он пилот опытный, да и сам родом с Яреньги. Точно полетит: ему и не боязно, и с Сашей проститься тоже захочет, точно.

Уже смеркается, когда над морем раздаётся заунывный гул самолёта – везут. В самом деле, тот самый лётчик Женька полетел, не забоялся непогоды, доставил односельчанина домой напоследок. От аэродрома гроб с телом уже везут машиной, Олег Николаевич, который самый главный гос. инспектор тут – он самолично повезёт покойника вдоль моря до кладбища Яреньги. Я как раз иду с пекарни и вижу, как везут. Я совсем не знаю этого Сашу и даже фотографию его не видела ни разу, но почему-то щемит больно. Крещусь вслед проплывающей среди снежных кучищ машине и шепчу: «упокой, Господи, новопреставленного убиенного Александра, и прости ему…». Я не знаю, чего именно надо просить простить Саше, но что-то, наверняка, надо, поэтому пусть будет. Из кузова машины на дорогу выпадают две еловые веточки – мягкая хвойная подстилка для усопшего, падают и тонут в мокрючем жидком снегу.

На следующий день после похорон приезжает энергетик и электрик Андрей с Яреньги. Приезжает вообще-то по делу, он тут и уплату за свет от населения принимает, и показания счётчиков в домах сверяет, и что-то ещё делает… В перерыве между работой заходит погреться в офис лесничества, пьёт чай со мной и Катей, снова поминаем Сашу. Катя рассказывает, сколько народу было, как проводили, как похоронили – она вчера ездила, тоже провожала. Андрей глубокомысленно покачивает головой, поддакивает:

— Даааа, грустное это дело, конечно… Хотя, с другой стороны, если посмотреть – Сашка-то, вон, три года отслужил! Да ещё в моряках тем более, эти вообще никогда долго не живут, а он три года протянул – это ж как бы повезло, считается, ну?

Мы с Катей не берёмся судить, считается ли это везением и для кого. Молча дуем в свои чашки и прихлёбываем чай. Катин брат Валентин тоже сейчас на фронте, вот уже четвёртую неделю от него ни звонка, ни строчки в сообщениях. Мать, отец да сёстры почти каждый день перезваниваются – не появилось ли у кого новостей. Не появилось… Молча ждут, в надежде, что ему свезёт вернуться живым. Он ещё баню родителям обещал построить, да так и не доделал, ну! Должен вернуться.

— Все бабы – ведьмы!

Это Коля, Катин муж так говорит. Катя вечерами любит деревней да берегом прогуляться, в себя немного прийти после целого дня с тремя детьми да с работой. С прогулок притаскивает фотографии: то улицы осенней с фонарями, то заснеженных крыш домишек, то лунного света сквозь рыбацкие сети просачивающегося… Снимки луны особенно часто она приносит, очень любит луну. Вот Коля и подтрунивает над ней, мол, только ведьмы на лунный свет приманиваются, жить без него не могут.

В конце осени мы с Колей, Катей и двумя гос. инспекторами на озеро Мураканское ездили. Там стоят маленькие домики для размещения заезжих рыбаков да охотников и кордон охраны – для порядка. Перед заморозками эти домики нужно прибрать, помыть, трубы печные почистить – в общем, чтобы никакой грязи с летнего сезона накопившейся не осталось в них. Вот мы и ездили всей командой, чтобы в десять рук поскорее всё намыть, да по домам разбежаться.

На обратном пути развеселились чего-то, глазели по обе стороны дороги, да грибы угадывали, кто какие заприметить сумел через окно «буханки». В основном звучали версии, наподобии «хрень какая-то раскисшая». И только Катя произнесла убедительное и твёрдое:

— Мухомор! Вон там мухомор, гляньте!

— Да какой мухомор, Кать, все они сошли уж!

— А я говорю – мухомор!

Спорить с Катей никто не стал, тем более, что машина уже далеко укатилась от места обнаружения предполагаемого гриба, не ворочаться же, в самом деле. Гос. инспектора Миша и Даня, сидящие по обе стороны от меня, молча уткнулись в стёкла: то ли в обиде, то ли в попытках высмотреть свои собственные грибы.

И только я, глядящая прямо, заприметила, как Коля вполголоса прошептал своё любимое:

— Ведьма… Говорю же, ведьма…

И положил свою правую руку на центральную консоль (ну, вот эту вот гробообразную хрень между водительским и пассажирским сиденьями), положил чуть ближе к Катиной руке. Она тоже свою руку придвинула чуть ближе к мужниной. И почему-то раскраснелась, ровно закат зимний по щекам мазнул…

На одних из недавних выходных пришёл Миша. Не пришёл даже точнее сказать, а ввалился: внезапно, громко топоча рыбацкими сапогами  по крыльцу и коридору, зашёл в комнату, уселся на кровать. Миша – он в Лопшеньге одним из трёх государственных участковых инспекторов работает. В их обязанности входит: наблюдение за рыбаками и предотвращение незаконного вылова рыбы в неположенных местах, отвод и заготовка древесины для нужд населения, контроль за территорий лесничества, выдача разрешений на пребывание в национальном парке залётных туристов и тому подобное. По совместительству, всё эти же гос. инспектора что-нибудь чинят в помещениях, принадлежащих парку – давеча вон, Миша на пару со вторым гос. инспектором Даней общественную баню для сотрудников парка закончили строить и впервые истопили её – праздновали окончание большого дела. Кухню новую привезли в мой «Дом на восьми ветрах», так Миша опять же ходил каждый будний день: собирал, сверлил, скручивал, устанавливал – неделю почти не вылезал отсюда. Теперь вот в воскресенье ни с того, ни с сего притопал:

— Миш, ты чего? Выходной же нынче?

— А я это, передать тебе… Татьяна Ивановна спрашивает, чего ты в церкву-то не ходишь на службу?

— Эммм… Так священника же нет у нас, я думала, что и не служит никто теперь… Он же помер, вроде как, да?

— Ну, он сначала сбёг отсюдова, а уж потом помер. Все они бегут… Сначала приедут, поживут-поживут, а потом зимовать-то тяжко здесь, вот они и сбегают. Татьяна Ивановна теперь ходит только, печь протапливает в храме, за территорией приглядывает и службу читает по воскресеньям в десять. Вот ждала тебя нынче, а ты не пришла, она меня и послала узнать – почему?

— Я не знала, что кто-то читает… Ладно, спасибо, что сказал, в следующее воскресенье прибегу. А как Татьяна Ивановна вообще узнала, что я в церковь хожу? Мы ж даже не знакомы особо с ней, всего раз на школьной ярмарке виделись!

— Так она это, увидала, что ты как-то мимо церквы шла и покрестилась, вот!

— Во дела, ну, всё-то тут все примечают… Я ж тихонько, вроде.

— А вот, все всё знают, деревня. В общем, ты приходи, она ждёт тебя.

Обещаюсь прийти. Миша уходит, а я перебираю фотографии со школьной ярмарки – хоть вспомнить, как выглядит Татьяна Ивановна. Нахожу её рядом с одним из учеников – точно, она же Сашина бабушка.

На следующее воскресенье ставлю будильник, к десяти утра по хрусткому снегу притопываю в церковь. Хоть и не шибко древняя она, но двух из трёх крестов на маковках уже нет: с одного перекладину шторма да вороньи лапы сломили, второй и вовсе вместе с крохотным куполом-«луковичкой» буря скинула. Третий покаместь держится, видно оттого, что он пониже других, над алтарной частью церквушки расположен – там ветер чуть меньше буянит, не так шибко сносит.

Внутри церкви места не шибко много, навскидку – шагов двенадцать в длину и шагов девять в ширину она, но и прихожан практически нет. Угадываю ту самую Татьяну Ивановну – она стоит у левой части небольшого амвона, подле иконы Богоматери и вполголоса поёт акафист. Ещё одна пожилая женщина стоит неподалёку от входной двери, шёпотом подпевает и часто крестится. И я вот пришла, третья. Татьяна Ивановна заканчивает пение акафиста, растопляет печку-буржуйку и начинает читать утреннюю службу – обедницу. Мне выдаёт толстую общую тетрадку с поминаньем:

— Марья Григорьевна нынче без очков пришла, так вы, Ефросинья Игоревна, почитайте, чтобы помянуты все были за здравие!

Читаю шёпотом, чтобы не перебивать чтение молитв. Первый лист тетради исписан аккуратным округлым почерком и каноническими общепринятыми поминальными формулировками, имена стоят по иерархии: иерея такого-то со чадами, игуменью такую-то, болящего такого-то, отрока такого-то, отроковицы такой-то… Со второго листа почерк сменяется на более угловатый, стержень тоже меняется – видно, уже другой ручкой и другой рукой писано. Формулировки тоже меняются, после привычного уже – «путешествующих, страждущих, воинство, плененных» следует внезапное – «работников медпункта, учителей школы, сотрудников Дома Культуры»… Практически с каждым листом меняется манера письма, меняется толщина букв, меняются шрифты: от идеального каллиграфического до неровными рвущимися линиями выведенных печатных букв. Приписки в скобочках напротив имён тоже меняются и поражают разнообразием: такого-то пьющего, такую-то с онкологией, такого-то пропавшего, такую-то сбегающую из дома, такого-то потому что сын пытался зарезать, такого-то ослепшего, такого-то ушедшего на Валаам… На какой-то по счёту странице появляются списки по принадлежности к определённой группе: «учителя школы», «детский сад», «начальство», «наши дети». В списке детей узнаю каждого из своих учеников, ну, за этих-то прямо непременно надо помолится, может хоть на уроках потишей себя держать станут…

Во время пения антифонов в церковь заходит Катя с младшей двухгодовалой дочуркой Настюшкой. Катя ставит свечку за здравие, крестится. Настюшка смущается, нюхает маму в лицо и пытается запрятать свою мордашку в её капюшон. Через несколько минут осваивается, забирает у Кати из рук вторую свечку, предназначенную для умерших. Свечка не зажжена, но Настюша надувает щёчки шариком и громко дует на белый фитилёк. Татьяна Ивановна распевно тянет:

— Исполняаа-ю-ща-го во бла-гих желаааа-ни-е твоеее…

Настюшка подхватывает и на всю церковь распевает:

— Ааа-ааааа-аа…

На третьем антифоне Настя начинает скатываться по Катиной ноге на пол – утомилась, малышка. Катя ставит вторую свечку к поминальному кресту за почивших родственников и утаскивает юную певицу гулять по свежему снегу.

Усопших Татьяна Ивановна поминает сама в конце службы, поминает даже почти ни разу не заглядывая в помянник – наизусть помнит.

Мария Григорьевна рассказывает, что церковь эта когда-то её братом отстроена была и потому она, как свой личный долг считает приходить вскую неделю сюда:

— Каждый-то день сил нет, ноги почти не держат уже… Вот Татьяна Ивановна у нас святая женщина, почитай всякий день тут молится за всех нас, а я уж не в силах.

Татьяна Ивановна смущается такого внезапного объявления её прижизненной святости и утверждать, что не ходит она сюда каждый день – в понедельник не ходит, только в остальные дни недели. В будни она открывает церковь также, как и в воскресенье – к десяти часам. Топит печку, читает акафист или канон. Татьяна Ивановна ведёт меня в притвор и показывает вышитую икону на стене – преподобной Евфросинии Полоцкой, моей небесной покровительницы:

— Вот, представляте, совсем недавно ведь икону эту нашему храму подарили, а тут и вы приехали! Не случайно это всё, значит.

Киваю. Похоже, что и взаправду, не случайно меня сюда занесло, ждали меня тут, выходит. Коли уж и святая моя тут оказалась – к месту я в Лопшеньге, стало быть, точно к месту.