Разговоры на пекарне, собаки-хулиганы и без вести пропавший
С началом декабря на пекарне стремительно холодает. Там и без морозов не шибко тепло было, но как холода пришли да голомянник ежедень разбушевался – вовсе зябко стало. Градусник, что висит изнутри на окошке поутру показывает -4 градуса, а тот, что чуть ниже первого на столе стоит и того меньше, около -6 скачет. Тесто на таком-то холоду ведёт себя скверно: мука сбивается в липкие комочки, закваска не желает нормально пузыриться и только слегка пыхтит, чугунные формы заледеневают у стены – перед расформовкой таскаем их греть в печку. В тёплые формы тётя Света плюхает отвешенные по стандарту девятьсот грамм теста, уговаривает его подниматься: и словами добрыми, и угрозами суровыми:
— Не хотишь расти, засранец? Сейчас так тебя посажу, будешь знать!
Тесто дуется, пучится и то ли от испуга, то ли от обиды чутка подрастает. Сажаем. Мне уже позволено на пекарне очень много чего важного, не только простое. Кроме мытья деж и перетаскивания форм я уже могу: следить за замесом теста и самостоятельно прибавлять воду по своему усмотрению, включать и выключать тестомес, когда считаю нужным и достаточным, сажать расстоявшиеся хлебы в горячее нутро печи, снижать температуру в печи (чтобы корочки не горели!) и, самое важное – мне можно проверять хлебы на готовность!
Тяну горячие формы на стол, вытряхиваю из них зарумянившиеся буханки, гляжу по прыгучести да по звуку – готовы ли. Готовые хлебы звонко прыгают по столу, даже переворачиваются порой, а сыроватые нет, сыроватые вываливаются с глухим ударом и сразу же плюхаются на бок. Готовые идут на полотнище – остывать, а сыроватые отправляются обратно – допекаться. Тётя Света по первости каждое сделанное мной перепроверяла после, на всякий случай. Теперь уж не проверяет, может в это время вовсе каким-то другим делом заниматься или выйти даже куда из пекарни – доверяет мне больше, чем я сама себе. Я себе не доверяю, боюсь, что испорчу чего и потому простукиваю каждую буханку по три-четыре раза, удостоверяюсь – точно ли испеклась, не оплошала ли я где… Ну, с другой стороны, коли никто не жаловался покаместь, значит порядок, справляюсь.
Что-то делаем вместе, не порознь. Особенно тяжёлое какое: воду с колодца наносить или дров натягать с дровянника. Вдвоём ловчее – и ходок меньше сделаем, и разомнёмся немного, и посмеёмся над чем. Одни псы чего стоят, всякий день какую-нибудь штуку отчебучат – обхохочешься.
Валет вечно раным рано примчится, ну, ему делать нечего, хозяин помер, так вот беспризорного пса теперь несколько семей кормят, заботятся, а охранять нечего. Вот и бегает от безделья спозаранку. Дедушка Ваня, муж тёти Светы – он Валета обожает до невероятности, всегда норовит чего получше да побольше ему выдать, любит псин вообще всех. Валет по окрасу чёрно-белый, но больше чёрный, так что в темноте утренней его не особо видно и вылетает он всякий раз внезапно, под самые ноги – то меня напужает, то тётю Свету:
— Валет! Какой ты ранний сегодня! А если волки? Я спасать тебя не буду, сама боюсь!
Тетя Света бранит шерстяного баловника, а сама идёт ему вынести чего вкусненького: косточку, если повезёт, ну, или калачик, на худой конец.
Есть ещё рыжевато-бежевый Гром. У этого обормота хозяева вполне себе есть и очень даже заботливые – на ночь его в веранде или в будке запирают, чтобы волкам он не достался. Только когда рассветёт полностью, тогда уж отпускают побегать. Вот он и бегает на пекарню. Вечно просунет нос в дверную щелью и норовит грудиной проделать щель побольше, пробраться внутрь. На носу Грома огроменная старая царапина и несколько поменьше: то ли с котами дрался, то ли лису повстречал, то ли волка на него вынесло всё ж таки… Говорят, давеча средь бела дня, часов около трёх видели, как волк по полю за деревней гнал собаку – совсем уж распоясались животные.
Несмотря на наличие хозяев, собственной будки и миски, Грома смотрит вечно голодными глазами – это он метод психической атаки применяет, не иначе. Потому что после таких гляделок он непременно что-то получает, хотя бы пару сушек. Ещё он категорически не желает слушаться примерно ничего:
— Грома, выдь, я буду крылечко подметать!
Спускается с видом великого одолжения на одну ступеньку.
— Грома, я тебя сейчас снегом закидаю, раз не уходишь!
Продолжает стоять, глядит с глубокомысленным видом в сторону моря. Сметаю снег, собачий бок мгновенно превращается в белоснежный и пушистый. Грома недовольно фыркает, громко отряхивается и напрыгивает лапами мне на плечи, попутно выбивая из рук метлу – не мети, мол. Лижется ещё, поганец.
Кажется, сколько уж всего обговорено промеж нас с тётей Светой за эти два с лишним месяца, но всё равно всякий день находится о чём поговорить. Что интересно – заговорим, вроде бы, об одном, а выйдем всякий раз на вообще другое…
— Тёть Свет, как у дедушки с давлением сегодня? Погоды-то вон какие.
— Да ничего, это вчера худо было сильно… У дедушки давление подскочило, у меня язва разыгралась, вот это-то веселье было, ой…
— А чего вчера-то? Вроде бы сегодня погода поменялась только…
— Так не на погоду. У нас Валя-то без чуда не может! Взял и без вести пропал! Вчера сообщили, вот у нас всё разом пришло от нервов: и язва, и давление.
Меня как-то не учили, что говорят и делают в таких случаях. Нет, мне, конечно же, в силу социальной направленности работы приходилось слышать всякое горькое и больное и даже что-то отвечать в ответ более или менее поддерживающее… Но всякий раз, как первый. Особенно, если, как сейчас вот – внезапно. Да ещё эти смурные 5:30 утра за окном, в такое время голова вообще не особо шустро включается. Я лихорадочно выискиваю в подмёрзшем мозгу хоть какие-то подходящие к ситуации слова и яростно кручу дежу ( ну, у ремень от второй шестерёнки давно уже лопнул, а новых таких кучу уж лет, как не выпускают, заменить нечем – вот и приходится вручную раскручивать чугунную ёмкость против часовой стрелки для более верного замеса теста). А тётя Света продолжает говорить:
— У других вон послушаешь, все люди, как люди: и по году, и по два воюют – возвращаются, ничего! Зато Валя наш, пожалуйста, в сентябре только ушёл, в ноябре уже пропасть без вести умудрился, дурья башка такая, ну!
Я бормочу что-то на тему, мол, «без вести» – это ещё ничего, это ещё всё хорошо может кончится, всякое ж бывает со связью и вообще… Светлана Валентиновна машет на меня испачканной в муке рукой и уверенно заявляет:
— Да живой, конечно, я тож так же думаю! Мне и Танька, вон, звонила – живой, говорит, чует она. И по фотографии тётка одна глядела – живой показался ей. Я ж и не думаю даже, что не живым быть может, я ж его знаю – вечно Валя фестивалит, нормально не может ничего сделать, надо чтоб у десяти человек голова болела за него.
Пока «курим», ну, чай пьём то есть, показывает на телефоне фотографии сына присланные с фронта: сидит в блиндаже, сидит под деревом, стоит под деревом…
— Вот, эти карточки как раз в начале ноября были сняты, присылал перед тем, как на связь выходить перестал. Считай, месяц уж почти, да…
Не допивши свой чай, тётя Света идёт зачем-то намывать весы, хотя мы их не так уж давно и мыли. Натирает их куском рыболовной сети, натирает до того, что с боков начинает отлезать тонкими чешуйками белая краска. Останавливается:
— В общем, живой он, так будем считать. Пока тело не привезли – живой. А привезут, вот тогда уж и погорюем, тогда уж и похороним. Нечего заранее!
Пытаюсь перевести тему на что-то другое, чуть менее страшное. Рассказываю, что моя бабушка сейчас в реанимации лежит, рассказываю, как прошли две операции подряд и как медленно идёт восстановление. Тётя Света ахает, сочувствует, сокрушается, что совсем даже не старая ещё бабушка моя – всего-то семьдесят семь лет исполнилось пару недель назад. Но всё равно снова выходим на Валю:
— После шестидесяти-то годов жить бы себе да жить! Всё ж хорошо, жизнь направлена, дети выращены, пенсия есть, ну, чего бы не жить спокойно спрашивается? Если б только вот дети не фестивалили…
После выпечки тащу пару горячих ещё буханок домой к Кате, чтобы ей в магазин не бежать зазря, мне ж по пути. Катя берёт хлеб и испуганно уточняет:
— Как там мама? Про Вальку говорит чего?
— Говорили… Ничего, она держится. Верит, что живой он.
— Ну, хорошо, пусть так и будет. Спасибо.
На следующий хлебопекарный день осторожно уточняю у тёти Светы самочувствие, боязно, как она после таких новостей.
— Ой, в четыре утра проснулась, кошмары снятся,не заснуть нормально!
— Прямо очень страшные кошмары?…
— Да приснилось, будто триста буханок нам заказали, ужас! И вот, бегаю я во сне, значит, а тесто не промешивается, муки не хватает, ой… Кошмар, говорю же. Думала, хоть встану тогда пораньше, раз уж не уснуть, так кот на ноги повалился – гладьте его, мне не вылезти из под него, засранец такой!
Ну, слава Богу, всё, как обычно. Держится тётя Света, паникует из-за хлеба только, не из-за сына хоть, и то ладно.
Фотографии авторства Сергея Михеева.