Самое страшное в детском лагере — не то, что иногда случается буллинг. Самое страшное — поверить, что его можно полностью исключить
Каждый год перед началом смены родители задают мне похожий вопрос:
— У вас ведь дети не издеваются друг над другом?
И каждый год мне хочется ответить так, чтобы не разрушить доверие, но и не соврать.
Нет, мы не можем дать такую гарантию, не потому, что плохо работаем, а потому, что работаем с живыми людьми.
За годы работы я понял: лагерь невозможно сделать абсолютно стерильной средой. Каждый заезд — это десятки новых детей со своим характером, семейной историей, школьным опытом и внутренними травмами.
Мы можем создать сильную педагогическую среду, но не можем заранее переписать чужую жизнь.
Именно поэтому наша главная защита от буллинга — не наказания, а организация жизни.
В наших сменах практически нет свободного времени. День наполнен играми, мастер-классами, походами, разговорами, командной работой и постоянным взаимодействием с вожатыми. Когда дети постоянно вовлечены, у них почти не остается возможности искать развлечения за счет слабого.
Плотная программа — это не способ занять ребенка. Это один из самых эффективных инструментов профилактики травли.
Но даже этого недостаточно.
Всегда находятся дети, которым хочется почувствовать себя сильнее кого-то другого. Чаще всего объектом становится тихий ребенок, который не умеет постоять за себя.
За годы работы я заметил закономерность, которую позже неоднократно встречал и в психологической литературе. Очень часто дети, унижающие других, сами регулярно становятся объектами насмешек в школе, во дворе, а иногда и дома.
Ребенок, который долго чувствовал себя слабым, однажды получает возможность самому оказаться сильнее. И если рядом находится тот, кто еще беззащитнее, возникает соблазн вернуть миру всю накопившуюся боль.
Это не оправдание, но это объяснение.
Поэтому мы воспринимаем агрессию не как «плохой характер», а как тревожный сигнал.
Если вожатые замечают подобное поведение, они сразу вмешиваются: разговаривают, наблюдают, подключают руководство. Если ситуация не меняется, мы отправляем ребенка домой, потому что безопасность всего коллектива важнее.
Но здесь возникает самая сложная проблема.
Не всякий буллинг можно увидеть.
Есть колкости, сказанные шепотом. Есть вещи, которые специально делают тогда, когда взрослых нет рядом. Есть насмешки перед сном. Есть мелкие унижения, которые по отдельности кажутся пустяком, но день за днем превращают смену в тяжелое испытание.
Даже если взрослые находятся рядом почти круглосуточно, невозможно видеть абсолютно все.
Иногда мы узнаем о подобных ситуациях только после смены, когда ребенок возвращается домой и впервые рассказывает обо всем родителям.
Это самые тяжелые разговоры в нашей работе.
Не потому, что нас ругают.
А потому, что понимаешь: если бы мы узнали об этом хотя бы на день раньше, мы могли бы вмешаться.
Многие спрашивают:
— Почему ребенок сразу не рассказал вожатым?
Далеко не всегда потому, что не доверял взрослым.
Чаще он боится прослыть ябедой. Боится, что после жалобы станет только хуже. Боится, что коллектив отвернется от него.
Именно поэтому мы постоянно повторяем детям одну и ту же мысль:
Если происходит что-то, что причиняет тебе боль — обязательно скажи. Просить помощи не стыдно. Это смелость, а не слабость.
Мы говорим об этом на организационных сборах, напоминаем во время смены, просим родителей повторить эти слова дома. Потому что узнать о проблеме поздно — всегда хуже, чем узнать о ней вовремя.
Но рассказать я хотел даже не об этом.
За годы работы я заметил одну особенность, которая до сих пор заставляет меня задумываться.
Когда после смены к нам обращаются родители ребенка, который оказался жертвой, они очень редко начинают разговор с обвинений.
Обычно это звучит примерно так:
«Нам очень понравился лагерь. Замечательные вожатые. Но был один мальчик, который постоянно обзывался…»
Или:
«Все было хорошо, кроме одной ситуации…»
Они хотят разобраться.
Они хотят понять, что произошло.
Они хотят помочь своему ребенку.
Совсем иначе нередко складывается разговор с родителями ребенка, которого называют агрессором.
Очень часто первой реакцией становится не вопрос: «Что произошло?», а обвинение.
«Куда смотрели вожатые?»
«Почему вы не уследили?»
«Это ваша ответственность.»
Именно эта разница всегда удивляла меня больше всего.
Те, чьи дети пострадали, чаще пытаются разобраться в ситуации.
А те, чьи дети могли причинить боль другому, нередко начинают искать виноватых вокруг.
Почему так происходит?
Мне кажется, признать, что твой ребенок оказался жертвой, больно.
Но признать, что именно он стал причиной чужой боли, еще больнее.
Потому что тогда неизбежно приходится задавать вопросы самому себе.
Что я упустил?
Чему не научил?
Когда не заметил?
И психика очень часто выбирает более простой путь — искать причину снаружи.
Я вовсе не снимаю ответственности с лагеря.
Наоборот. Каждая подобная история заставляет нас пересматривать свою работу, обсуждать ее с вожатыми, менять правила, искать способы замечать то, что раньше оставалось незаметным.
Но мне кажется важным честно признать еще одну вещь.
Ни один лагерь не создает детей заново.
Лагерь всего на несколько недель собирает вместе маленьких людей, которых до этого много лет воспитывали семья, школа, двор, интернет и общество.
Мы можем многое. Можем создать атмосферу, быстро вмешаться, защитить ребенка, остановить агрессию.
Но мы не можем обещать мир, в котором никогда не случится человеческая жестокость.
И, наверное, настоящий профессионализм педагогов заключается не в том, чтобы уверять родителей, будто буллинга не существует.
А в том, чтобы сделать все возможное, чтобы заметить его как можно раньше, остановить как можно быстрее и каждый подобный случай использовать как повод стать лучше.
Мне очень интересно узнать ваше мнение. Если вы тоже работаете с детьми или сталкивались с подобными ситуациями, замечали ли вы такую разницу в реакции родителей? И как вы сами объясняете этот феномен?
