Буря наконец отпустила корабли. Море стало ровным и тихим, словно и не было шторма. Но радости у греков не прибавилось: они гребли молча, с тяжёлым сердцем, скорбящим по погибшим товарищам.
И вот впереди из туманной дали вырос новый берег. Это была земля циклопов — сильных, свирепых великанов, которые жили по своим законам. Они не пахали и не сеяли, а земля сама, без всякого пахаря, рожала для них пшеницу, ячмень и виноград. Не собирались циклопы на сходки, не судились — каждый жил в своей пещере высоко в горах и был сам себе и царь, и судья.
Перед землёй циклопов лежал маленький островок — дикий, поросший лесом, совсем безлюдный. По нему прыгали козы, несметные, как звёзды: ни пастух, ни охотник не тревожил их — ни один человек вообще никогда не ступал на эту землю. Гавань была такая удобная, что корабль входил в неё без якоря и без каната: вокруг всюду лежали огромные плоские камни, будто специально поставленные причалы. А из пещеры под чёрными тополями в море бежал студёный ключ — холодная и чистая вода.
К этому острову греки и приплыли — но пришли ночью, в густом тумане. Луна пряталась за тучами, и острова не было видно вовсе: о суше они узнали только тогда, когда киль тихонько коснулся берега. Свернули паруса и уснули под тихий говор волн.
Наутро вышла из мрака Эос — юная богиня утренней зари. Греки с удивлением обошли весь остров: нимфы, дочери Зевса, сами пригоняли сюда коз с ветреных гор — на богатую пищу людям. Тогда охотники разделились на три отряда, взяли луки и копья. Удача не отвернулась от них: на каждый корабль досталось по девяти коз, а на корабль Одиссея — десять. Весь день они ели прекрасное мясо и пили сладкое Исмарское вино. А когда солнце померкло, уснули снова под говор волн.
С этого острова ясно была видна земля циклопов: оттуда поднимался дым костров, доносились голоса великанов и блеяние овец. Греки глядели туда и тихо вздыхали.
На следующее утро Одиссей собрал товарищей и сказал:
— Все вы, верные друзья, оставайтесь здесь без меня. А я со своим кораблём и его людьми поплыву на ту землю — узнать, какой там народ: дикий и беззаконный или приветливый и богобоязненный.
Товарищи сели на вёсла, и корабль Одиссея переплыл неширокий пролив. У самого моря, в крайнем утёсе, стояла пещера — густо одетая лавровыми ветвями. Двор перед ней был обведён высокой стеной из огромных грубых камней, а вокруг чернели высокие дубы и сосны.
В пещере жил великан-одиночка — свирепый, закона не знающий, пасущий свои стада без товарищей и без соседей. Видом он был не как человек, а как лесистая дикая вершина горы, грозно поднявшаяся над всеми другими вершинами.
Греки вошли внутрь. В пещере стояли корзины, полные сыра, вёдра и чаши с простоквашей, а в закутах блеяли ягнята и козлята — каждой возрастной группе своё место. Спутники обступили Одиссея:
— Хватит нам и сыра, и козлят! Возьмём, что нашли, — и скорее к кораблям, скорее в море!
Но Одиссей на беду отказался. Он хотел увидеть самого хозяина и надеялся получить его дары. Греки разожгли огонь, совершили жертву богам и, поев сыра, стали ждать.
В сумерках вернулся хозяин. На плече он нёс огромную ношу сухих дров — и с грохотом обрушил её у входа, так что греки в страхе забились в угол. Циклоп впустил в пещеру маток с сосунками, самцов оставил на дворе, подоил коз и овец, разложил огонь — и увидел пришельцев.
— Странники, кто вы? Откуда плывёте? — прогремел он так, что у каждого замерло сердце. — Дело у вас или без дела скитаетесь по морям, жизнью играя и беды приключая народам?
Но Одиссей ответил ровно и смело: они ахейцы, возвращаются из-под Трои домой, буря сбила их с пути — и теперь просят покровительства и дара на прощание.
— А ещё убойся богов, — добавил он. — За странников мстит сам Зевс.
— Видно, ты издалека, — усмехнулся циклоп, — или вовсе безумен, если вздумал, что я побоюсь бессмертных. Нам, циклопам, нет нужды ни в Зевсе, ни в богах. Поступлю, как мне самому угодно. А теперь скажи: где твой корабль? Далеко ли стоит?
Это была западня: великан хотел найти корабли и раздавить их о берег, чтобы путники никуда не ушли. Но Одиссей отвечал хитро:
— Посейдон разбил мой корабль о камни у края вашей земли. Мы с этими людьми — единственные, кто спасся.
И не дав Одиссею больше ни слова, циклоп прыгнул, как бешеный зверь, вытянул руки — и разом подхватил двух товарищей, как щенят, и ударил оземь. Черепа разбились, мозг заструился по полу. Великан рассёк тела на части и, жадный, как лев, разъяряемый голодом, съел их — не оставив ни мяса, ни костей, — запил молоком и беззаботно растянулся среди козлов и баранов.
Одиссей выхватил меч и нацелил его под грудь людоеда, туда, где печень. Рука была занесена… но сам же и опустил её. Он понял: если убьёт хозяина — кто отодвинет скалу от входа? Все сгинут в этой каменной ловушке. И они с трепетом ждали утренней зари.
А наутро циклоп позавтракал ещё двумя товарищами, выгнал стада на гору и задвинул вход скалой — легко, как человек закрывает крышкой колчан.
Но Одиссей уже всё придумал. В козьем закуте пещеры стояла дубина циклопа — свежий ствол дикой маслины, длиной с корабельную мачту. Одиссей отрубил от неё кусок, товарищи выгладили его со всех сторон, Одиссей заострил конец и закалил остриё на углях. Кол зарыли в навозе — а навоза в пещере была целая гора. Потом бросили жребий: кто поднимет этот кол в нужный час. Выпало четверо, а пятый — сверх всякого жребия — сам Одиссей.
Вечером людоед вернулся и на этот раз загнал в пещеру всё стадо до единого — ни козла, ни барана не оставил на дворе. Подоил, поужинал — всё тем же страшным ужином, ещё двумя людьми. И тогда Одиссей подошёл к нему с золотой чашей, полной тёмного вина из Исмара, и поднёс ему:
— Выпей, циклоп. Ты наелся человеческого мяса — запей его этим.
Циклоп выпил — и потребовал ещё. И ещё. На третьей чаше сердце его размякло, язык развязался:
— Налей ещё, добрый странник, — да скажи мне, как тебя зовут. Хочу сделать тебе подарок.
— Меня зовут Никто, — ответил Одиссей. — Так зовут меня отец, и мать, и все товарищи.
— Что ж, Никто, тебя съем я последним! — засмеялся циклоп. — Это и будет тебе подарок.
И он рухнул навзничь, заливая пещеру винным храпом.
Тогда товарищи вытащили кол из навоза, а Одиссей накалил остриё докрасна. Пятеро подняли кол — и вонзили его в единственный глаз циклопа, проворачивая, как плотник буравит толстую доску. Выл людоед так, что стонала пещера и соседние скалы. Он вырвал кол из раны — облитый кипящей кровью — и с несказанной свирепостью стал криком сзывать всех циклопов из окрестных гротов.
Сбежались великаны и обступили вход:
— Зачем ты нас созвал посреди ночи? Кто тебя губит?
— Никто! — ревел Полифем. — Никто меня губит — своей оплошностью!
— Раз никто, — пожали плечами гиганты, — зачем же ты один так ревёшь? От болезни, посланной великим Зевсом, спастись нельзя — так уж молись родителю Посейдону!
И они разошлись по своим пещерам. А Одиссей смеялся в сердце: хитрое имя и пустая надежда обманули людоеда.
Полифем всю ночь стенал вслепую и ощупью искал греков в тёмных углах пещеры — но не нашёл. К рассвету он отодвинул камень, сел в проходе и расставил руки: кто выйдет — того и схватит.
Но не вышел никто. Греки ещё ночью связали по три барана вместе ивовыми прутьями — и под брюхом среднего барана каждый человек вплетался в густую шерсть. Сам Одиссей вцепился руками в шерсть последнего барана — любимца Полифема.
И вот слепой великан стал гладить каждого барана по спине — а людей под ними не чуял. Добрался он до последнего, любимого, погладил и загрустил:
— Милый баран, почему ты идёшь последним? Не потому ли, что жалеешь хозяина? Ведь дерзкий Никто отнял у меня зрение!
И отпустил барана. И с ним, под ним, Одиссей выскользнул из пещеры на волю.
Товарищи отвязались от баранов и погнали тучное стадо обходными тропами к морю — на корабль.
Друзья на острове встретили спасшихся как воскресших из-под земли и хотели было рыдать о погибших — но Одиссей мигнул им: не время, глаза-де заметны со стороны людоеда. Они погрузили овец на корабли, сели на скамьи и вспенили вёслами тёмную воду.
А когда корабль отошёл на такое расстояние, с которого ещё слышен человеческий голос, Одиссей не удержался и крикнул:
— Слушай, циклоп! Своей жестокостью ты сам навлёк на себя кару богов. Не будешь больше убивать и пожирать несчастных странников!
Циклоп взревел, оторвал вершину высокой горы и швырнул её в море. Камень грянулся в воду перед самым носом корабля — так близко, что чуть не раздавил его. Море вскипело, и волна погнала судно обратно к берегу. «Безумец! — взмолились товарищи. — Зачем ты дразнишь дикаря? Услышит человеческий голос — и раздробит нам и головы, и брёвна кораблей!»
Но Одиссей, с твёрдым сердцем, крикнул ещё:
— Если кто спросит, кто тебя обезобразил, — так скажи: Одиссей, сокрушитель городов, сын Лаэрта, живущий в Итаке!
— Пророчество сбылось! Я ждал, что придёт муж великий и сильный, — а пришёл малорослый урод и отнял у меня зрение!
И он вознёс мольбу отцу своему, Посейдону:
— Пусть Одиссей не вернётся домой! А если суждено ему увидеть близких — пусть вернётся после многих бед, потеряв всех товарищей, на чужом корабле!
И Посейдон услышал сына. А Полифем, оторвав утёс ещё больше первого, швырнул его в море — но камень упал уже за кормой, и волна, подхватив корабль, выбросила его далеко в открытое море. Так греки спаслись.
Счастливо они достигли острова, где ждали остальные корабли. В благодарность за спасение закололи в жертву Зевсу главного барана — но Зевс отверг жертву: он уже замышлял лишить Одиссея всех товарищей и всех кораблей. Весь день греки ели мясо и пили вино, а на рассвете подняли канаты — и поплыли дальше, в сокрушении о погибших.
Вот так греки покинули землю циклопов — а над их парусами с той поры висел гнев Посейдона.
