Об истории – информативно и с юмором!
Мы в ВК: https://vk.com/catx2
Мы в Телеграме: https://t.me/catx2
Наши друзья: https://pikabu.ru/@CatGeeks
РКН: № 5689365809
Привет, мой дорогой читатель! В этом посте специально для тебя бережно собраны и каталогизированы все исторические статьи. Также есть полезная информация и ещё некоторые ссылки. Рекомендую ознакомиться.
КАЗАНСКОЕ ВЗЯТИЕ – длинноцикл от Ивана Мизерова о взятии Иваном Грозным Казани, предыстории, предпосылках и последствиях: pikabu.ru/@Cat.Cat/saved/1368262
Прочие циклы и сборники статей, для которых не создавалась отдельная категория, будут в комментариях в отдельной ветке.
Подкасты – есть такое интересное слово. Мы этим словом обозначаем озвученные нашими профессиональными дикторами статьи. Итак, вот ниже подкасты. Приятного прослушивания!
Дорогой читатель! В последнее время на Пикабу появилась прекрасная возможность, которая, как я думаю, станет традицией – это донаты. Поддержка рублём очень сильно мотивирует авторов, вдохновляя их писать новые статьи. Это дело абсолютно добровольное :)
По каким-либо вопросам можно написать на почту Shyhartskoi@yandex.ru или даже в ВКонтакте и Телеграм: @Shyhartskoi
Немного о филиалах.
Кот-Кот, как видно, на картинке выше, присутствует не только на Пикабу. Историю нужно нести в массы везде – и мы вполне успешно справляемся с этой задачей, потихоньку осваивая другие площадки.
Если смотреть сверху, с самолёта — город как город. Крыши, каналы, зелёные парки, широкие проспекты. Но есть одна линия, которую не спутаешь ни с чем. Она проходит через весь город и разрезает улицы и дворы. Это Берлинская стена. И она — главная причина, по которой сюда едут.
Город окружён территорией Германской Демократической Республики со всех сторон. Сто пятьдесят пять километров периметра, бетонных плит, колючей проволоки и вышек с автоматчиками – но это если смотреть со стороны ГДР. Изнутри же стена разрисована графити и призывами заниматься любовью, а не войной.
Добраться из ФРГ сюда можно либо по воздуху, либо по строго контролируемым сухопутным коридорам, где пограничники ГДР проверяют документы так, будто ты прибыл на другую планету (в каком-то смысле именно так и есть), так что по воздуху сильно проще.
Международный аэропорт Тегель небольшой и немного провинциальный. В паспорте ставят штамп, говорят «Willkommen», и вот ты в городе, который не должен был выжить, но выжил. Городе, который живёт по собственным правилам потому, что у него нет другого выбора.
Добро пожаловать в Западный Берлин.
Что такое Западный Берлин в 1987 году
Вид на район Шёнеберг, 1989 г.
Немного исторического контекста.
После Второй мировой войны Берлин был разделён на четыре оккупационные зоны: американскую, британскую, французскую и советскую. Потом союзники поссорились, и в 1949 году из трёх западных зон образовалась Федеративная Республика Германия, а из советской — Германская Демократическая Республика. Западный Берлин формально остался под управлением трёх западных держав и оказался анклавом на территории просоветской ГДР.
В 1961 году правительство ГДР за одну ночь возвело заграждения, а потом и настоящую стену, чтобы остановить массовое бегство граждан на Запад. До этого момента три миллиона человек покинули ГДР через Берлин. Стена стала ответом на этот исход, но не остановила его.
С 1961 по 1989 год при попытке пересечь стену погибли больше ста сорока граждан ГДР. Берлинцы знали эту цифру и знали, что она продолжает расти.
Ещё жители знали, что в случае конфликта между соцстранами и НАТО они окажутся на поле боя в первые же секунды, и жили с ощущением неизбежной скорой катастрофы. Больше сорока лет Берлин находился на самом острие противостояния супердержав.
Всё это накладывало свой отпечаток, поэтому город жил с ощущением, что нормальные правила здесь не действуют. Атмосфера действовала угнетающе, поэтому, в отличие от остальной ФРГ, здесь люди не строили карьеру, не копили и не планировали на десятилетия вперёд — вместо этого они делали искусство, тратили и жили сегодняшним днём, потому что завтра могло не наступить.
К 1987 году стена существует уже двадцать шесть лет. Она стала частью городского пейзажа и частью психологии всех, кто здесь живёт. Целое поколение берлинцев выросло, не зная, что такое единый город. Молодые западные берлинцы никогда не были в Трептове или Пренцлауэр-Берге. Молодые восточные — в Кройцберге или Шарлоттенбурге. Одни и те же улицы оказались в разных мирах.
Но именно это разделение и породило Западный Берлин как культурный феномен. Изолированный и субсидируемый федеральным правительством, живущий в постоянном страхе, что уже завтра стену проломят советские танки, он стал городом, где обычная логика жизни не работала.
Зачем же сюда едут?
Первое впечатление
Район Кройцберг, возле стены
Первое, что замечает любой приезжий: здесь дёшево. Парадоксально, необъяснимо дёшево. Пиво в баре стоит меньше, чем стакан воды в приличном лондонском заведении. Огромная квартира с высокими потолками в районе Кройцберг — столько же, сколько тесная комната в Брикстоне.
Это экономическая база для всего остального. Художники, музыканты, поэты, писатели — люди, которым нужно время и пространство, а не стабильный доход — стекались сюда со всей Западной Европы. Дэвид Боуи приехал в 1976-м. Игги Поп — вместе с ним. Ник Кейв перебрался в 1984-м. И это лишь самые громкие имена: количество «звёзд» рангом пониже и безымянных творцов исчислялось сотнями, если не тысячами.
Западный Берлин предлагал то, чего не мог предложить никакой другой крупный город мира: возможность жить и работать, почти ничего не зарабатывая, и при этом быть в центре чего-то важного.
Молодые западные немцы ехали сюда ещё по одной причине: регистрация в Западном Берлине освобождала от призыва в Бундесвер. Так город превратился ещё и в убежище для тех, кто не хотел надевать форму – и из этих людей сложился целый слой молодёжи без карьерных амбиций, зато с избытком свободного времени и творческой энергии. Именно они наполняли клубы, студии и галереи.
Где жить?
Снова Кройцберг
Прежде чем идти на концерт или в клуб, надо было найти, где бросить чемоданы.
На Курфюрстендамм — главном туристическом бульваре — стоял отель Kempinski Bristol. Открытый в 1952 году как первый послевоенный роскошный отель города, он успел принять Джона Кеннеди, Лайзу Минелли, Аву Гарднер и Альфреда Хичкока. В 1987-м здесь останавливался Боуи, приехавший с туром Glass Spider.
Там был собственный бар с живой музыкой и первый в Германии гостиничный бассейн с подогревом.
Но для большинства туристов, разумеется, он был финансово недостижим.
Основная масса туристов жила в пансионах — небольших семейных гостиницах, занимавших два-три этажа обычного жилого дома.
Вместо ресепшена — хозяйка, которая лично выдавала ключи и принимала оплату, вместо шведского стола — та же хозяйка варила по утрам кофе и иногда готовила завтрак.
Пансионы можно было найти повсюду: в Шарлоттенбурге — ближе к туристической инфраструктуре, в Шёнеберге — ближе к центрам ночной жизни, а в Кройцберге... Нет, о нём мы поговорим попозже.
Цены были везде плюс-минус одинаковыми и при этом смехотворно низкими, если сравнивать с аналогичными европейскими гостиницами того времени.
Для художника, музыканта или просто человека, приехавшего на несколько недель, существовал третий способ: снять комнату напрямую у местных жителей.
Никаких агентств, только объявления на столбах, сарафанное радио и личные знакомства. Можно было приехать в город и в первый же вечер, заговорив со случайным незнакомцем в баре, найти себе жильё на долгий срок.
В 99 случаях из 100 это самое жильё находилось в Кройцберге.
Марк Ридер, британский музыкант из Манчестера, переехавший в Берлин в 1979 году и проживший там всё десятилетие, описывал это как абсолютно естественный процесс. Берлин был городом, куда ты мог приехать вообще без плана, первую ночь провести на диване у нового знакомого, а вторую – уже в арендованной за символические деньги комнате. Так начинали почти все, кто приехал и остался.
Так получилось, что в районе вокруг станции метро Коттбуссер Тор осталось множество пустырей и полуразрушенных со времён войны зданий. Он мало интересовал застройщиков: слишком близко к Стене, не подходит для нормальной жизни — и именно это сделало его идеальным для жизни ненормальной.
Здесь жили турецкие семьи. Они приехали в Западную Германию как гастарбайтеры в 1960-х, когда страна нуждалась в рабочих руках, и остались навсегда. К 1987 году турецкая община Западного Берлина стала одной из крупнейших в Европе: почти сто пятьдесят тысяч человек. Их лавки, рестораны и кофейни стояли рядом с галереями и репетиционными точками, добавляя экзотического колорита.
Рядом с турецкими семьями обитали художники в арендованных мастерских и панки в сквотах. В начале 80-х эти парни с ирокезами захватили целые кварталы и даже умудрялись отстаивать их в уличных столкновениях с полицией.
Обратите внимание на вывеску с цифрой «36». Это фото входа в клуб SO36 после майских беспорядков 1987-го года. К этому клубу мы ещё вернёмся.
Главной артерией района была Ораниенштрассе. Пройтись по ней ночью значило увидеть полвека городской истории и несколько культур и субкультур. Ресторан, турецкая чайная, панк-бар, галерея, открытая до двух ночи, пекарня, открывающаяся в пять утра, и повсюду — граффити от уровня асфальта до третьего этажа.
Неподалёку, кстати, расположено одно из самых странных и самых «берлинских» мест того времени — Tempodrom. Огромный цирковой шатёр, поставленный прямо у Стены на пустыре рядом с Потсдамер-платц. Его основала в 1980 году Ирен Мозер — женщина, перебравшаяся из ГДР на Запад. Никакого фундамента, никакого долгосрочного плана — только парусина, канаты и сцена.
Темподром тогда…
…И сейчас
Потсдамер-платц в 1987 году — место жуткое и угнетающее. До войны это была самая оживлённая площадь Берлина, его Times Square. После — разбомбленные руины и пустырь прямо у Стены. Вот на нём как раз и стоял шатёр.
Здесь давали джазовые концерты, здесь устраивали цирковые представления и театральные перформансы, здесь же проводили политические дискуссии. Публика была самой разной. Сидеть вечером в шатре, слушать музыку и знать, что за брезентовой стеной, буквально в ста метрах начинается другое государство с враждебной идеологией, было ни на что не похоже.
Куда сходить поесть?
Café Huthmacher с видом на разрушенную Мемориальную Церковь Кайзера Вильгельма
Главным открытием для любого туриста была турецкая кухня. Кройцберг, известный как «Маленький Стамбул», был домом для крупнейшей турецкой общины в Европе — около ста пятидесяти тысяч человек. Их рестораны, гриль-хаусы, чайные и пекарни определяли вкус (и запах) всего района. Причём дело не ограничивалось одной традиционной кухней: дёнер-кебаб, например, был придуман уже в Берлине. Стоил он буквально несколько марок и продавался круглосуточно, потому и стал самым популярным видом стритфуда.
Турецкие чайные на Ораниенштрассе и Коттбуссер Тор работали с раннего утра до поздней ночи. За одним столом здесь могла сидеть турецкая семья, художник с папкой набросков и панк после ночи в SO36. Никого это не удивляло: Кройцберг давно привык к таким сочетаниям.
Теперь немного о знаковых заведениях. Если завтраки — то в кафе Андерес Уфер на Хауптштрассе, 157 — в двух шагах от бывшей квартиры Боуи. Кофе, газеты, атмосфера ленивого неспешного утра. Сам Боуи в годы берлинской жизни регулярно приходил сюда завтракать.
Для обедов и ужинов — ресторан Exil на набережной Пауль-Линке-Уфер.
Его держал австрийский писатель и критический теоретик Освальд Винер, и кухня была соответствующая: шницели, гуляш, кислая капуста — словом, добротная центральноевропейская еда в богемной обстановке, где за соседним столиком мог сидеть Киппенбергер или кто-то из Bad Seeds. Но сюда приходили не только и не столько есть, сколько разговаривать.
Долгие беседы обо всём на свете начинались в восемь вечера и заканчивались под утро, незаметно перетекая от искусства к политике и обратно.
Турецкие пекарни открывались в четыре-пять утра и становились финишной точкой для берлинских тусовщиков.
Культурная жизнь
Допустим, мы разместились и поели. Куда дальше?
Западный Берлин 1987 года — один из главных центров современного искусства в мире. Не потому, что здесь много денег (их как раз мало), а потому что здесь много мастерских с копеечной арендой и художников, которым некуда деваться.
По четвергам и пятницам в галереях Кройцберга, Шарлоттенбурга и Шёнеберга открывались выставки. Вход бесплатный. Вино в пластиковых стаканчиках — зачастую тоже. Берлинский художественный мир был невелик, все знали всех, и это делало его достаточно открытым для человека со стороны: если познакомился с одним художником, критиком или галеристом, то через час будешь знать всех.
Мартин Киппенбергер — главная фигура берлинской художественной сцены тех лет. Скандальный, остроумный, неудержимо энергичный. Он превращал в перформанс всё, к чему прикасался, включая собственную биографию. Его живопись была провокацией, его высказывания — провокацией вдвойне. Встретить его можно было в ресторане Exil на набережной Пауль-Линке-Уфер: там художники собирались так же регулярно, как в мастерских, если не чаще.
Мартин Киппенбергер. В карусели - несколько его работ.
Ещё выделялась группа так называемых «Молодых диких» — Junge Wilde — немецкие неоэкспрессионисты, чьи работы к 1987 году уже висели в лучших музеях Европы и Америки. Их картины были яркими, скандальными, почти агрессивными. Берлинский дух — напряжённый, мрачный, с неожиданными вспышками абсурдного юмора — читался в каждом холсте.
Гельмут Миддендорф, O.T. (Im Reiche des Mezcal), 1985. В карусели ещё несколько работ от художников Junge Wilde
Гельмут Миддендорф, Stage 2, 1980
Райнер Феттинг, портрет Киппенбергера (Kippi), 1978
Райнер Феттинг, Crackhead, 1986
Дом художников Кюнстлерхаус Бетаниен располагался в бывшей больнице в Кройцберге. Через программу DAAD — немецкую службу академических обменов — сюда приглашали иностранных художников, музыкантов и писателей, чтобы они на протяжении года жили и работали в Берлине. Через эту программу в своё время прошли Боуи, Брайан Ино и американский композитор Мортон Фелдман.
В 1987-м в огромных полуиндустриальных пространствах всегда что-то происходило: то перформанс, то лекция, то выставка.
Стена как объект искусства
Художник Кит Харринг за работой
Если вдруг с выставками у вас не сложилось, можно просто пройтись вдоль самого большого арт-объекта в мире.
Для жителей восточной части города нарисовать что-нибудь на Стене было нереально: она тщательно охранялась, и почти на всех участках приближаться даже к полосе отчуждения перед ней без специальных пропусков было строго запрещено.
Но западная сторона – совсем другое дело.
Обращённую на запад часть Стены к 1987 году на протяжении многих километров покрывал сплошной слой граффити. Художники со всего мира специально приезжали, чтобы оставить свой след. Для авторов это была возможность сказать что-то по-настоящему важное, потому что использование Стены в качестве холста воспринималось одновременно и как художественный акт, и как политический жест.
Американец Кит Харинг — один из самых известных уличных художников 80-х — работал здесь в 1986 году. Его яркие, энергичные фигуры на жёлтом фоне протянулись на целую сотню метров. А вот знаменитое граффити с целующимися Брежневым и Хонеккером появилось уже после падения Стены, в 1990-м году, и с восточной стороны. Его автор – российский художник Дмитрий Врубель.
«Господи, помоги мне выжить среди этой смертной любви»
Участок Стены у Рейхстага имел особое значение. Туристы обычно задерживались тут подольше, и именно здесь была самая высокая концентрация надписей на всех языках мира. «Свобода». «Мы вернёмся». Имена. Даты.
Послания, которые люди писали, не зная, будут ли они когда-нибудь прочитаны с другой стороны.
Клуб SO36
Теперь немного о клубах.
В Лондоне 1987 года пабы закрываются в одиннадцать вечера. Это закон, действующий со времён Первой мировой войны, когда правительство решило, что рабочие не должны пить допоздна и прогуливать смены на военных заводах. Но семьдесят лет прошло, а закон остался, поэтому берлинская ночь для британца — настоящий культурный шок.
Клуб SO36 открылся в 1978 году на Ораниенштрассе, 190. Небольшой — мест на пятьсот. Для сравнения: примерно такая же вместимость у московского клуба «16 тонн».
Место откровенно грязное, но живое и вайбовое, напитавшееся энергетикой тысяч безбашенных концертов. Название, как вы можете догадаться, почтовый индекс района Кройцберг.
Фото с концерта Bauhaus в SO36
В конце семидесятых здесь появлялись инкогнито Дэвид Боуи и Игги Поп. Боуи жил в нескольких кварталах отсюда, в обычной квартире на Хауптштрассе, и иногда приходил сюда как обычный зритель. К 1987 году это стало городской легендой и фактом, который привлекал в клуб новых людей. Это было практически паломничество для тех, кто хотел пройти по следам своих кумиров.
Входной билет стоил пять марок, но часто, если выступала не особенно известная группа, можно было пройти и бесплатно.
Главная берлинская группа тех лет и один из главных аргументов в пользу поездки в город — Einstürzende Neubauten. Они играли на металлоломе, строительных инструментах, кусках промышленных конструкций — словом, на всём, что можно было найти на берлинских стройках и пустырях. Их музыка звучала как сам город: жёстко, непредсказуемо, зачастую уродливо, но с моментами неожиданной красоты.
Einstürzende Neubauten
Для человека, воспитанного на рок-н-ролле и постпанке, это было откровением. Не просто новое звучание — новое понимание того, что вообще может быть музыкой.
Dschungel — клуб без адреса
Интерьер клуба Dschungel
Dschungel открылся в 1978 году на Нюрнбергер-штрассе, в Шарлоттенбурге. Это не Кройцберг — другой конец города, другая атмосфера. Если SO36 был клубом художников и панков, то Dschungel был клубом людей, которые делали вид, что плевать хотели на внешний вид, но на самом деле очень тщательно выбирали, что надеть.
Никакой вывески снаружи: адрес знали только «свои». Кто же были «свои»? Очевидно, те, кто знал адрес.
Внутри тропические растения, красный свет и зеркала. Музыка — постпанк, новая волна, первые эксперименты с электроникой, которая через несколько лет станет техно. Публика — модели, фотографы, музыканты, иностранные журналисты, люди неопределённых профессий и очень определённой эстетики.
Постоянным клиентом тут был Антон Корбейн — нидерландский фотограф, снявший все главные обложки постпанковой эпохи.
Joy Division, Depeche Mode, U2, Ник Кейв — его портреты определили визуальный язык целого десятилетия. Корбейн работал в Берлине и приходил в Dschungel с камерой. Границы между работой и жизнью в этом городе вообще не существовало.
Depeche Mode во время своих берлинских гастролей тоже появлялись здесь. Их электронный звук был прямым наследником немецкой музыкальной традиции — Kraftwerk, Боуи времён Берлинского периода — и здесь их музыку принимали как родную и понимали совсем иначе, чем в Лондоне или Манчестере.
Музыка
Einstürzende neubauten пафосно фоткаются на обложку пластинки
Говоря о музыке, нужно разделить две реальности, существовавшие в одном городе одновременно и почти не пересекавшиеся.
В обычных барах, дискотеках и на радио звучал мейнстрим, который был знаком любому туристу.
1987 год вообще оказался урожайным на хиты. «Never Gonna Give You Up» Рика Эстли провёл пять недель на первом месте британских чартов и возглавил чарты в двадцати пяти странах, включая ФРГ. Уитни Хьюстон с «I Wanna Dance with Somebody» — тоже большой хит во всём мире. У Мадонны в чартах было сразу две позиции: «La Isla Bonita» и «Who's That Girl». Джордж Майкл выпустил альбом «Faith» и скандальный «I Want Your Sex». Pet Shop Boys — «It's A Sin», возможно, лучшую синти-поп песню года. Scorpions — кумиры немецкой публики — держали свои позиции в местных чартах.
Всё это звучало в «цивильных» местах: на Курфюрстендамм, в туристических ресторанах и на обычных танцполах, так что турист мог приехать в Берлин и услышать ровно то же, что слышал дома.
А мог шагнуть в сторону — и узнать, насколько глубока кроличья нора альтернативы и андеграунда.
В клубах альтернативной сцены звучал Hi-NRG — быстрая, энергичная, почти механическая электронная музыка. Divine, Bobby O, Patrick Cowley, Lime — имена, известные за пределами Германии лишь посвящённым, а в берлинских клубах звучавшие по десять раз за ночь. Диджей мог поставить Kraftwerk или Man Parrish прямо после них — и публика принимала это как должное. В клубе Dschungel звучали The Cure, New Order, Siouxsie and the Banshees. В SO36 — живые концерты, шум и промышленный грохот Einstürzende Neubauten.
И совсем на краю, невидимый широкой публике, первый acid house. В 1987 году он ещё не взорвал Берлин: это случится в 1988-м, когда в подвальном клубе UFO в Кройцберге Доктор Мотте и Вестбам начнут свои первые вечеринки. Но почву для них уже вовсю готовят.
Ник Кейв — берлинец по выбору
Ник Кейв
Стоит отдельно сказать о Нике Кейве, для которого этот город стал знаковым.
Ник Кейв появился в Западном Берлине в 1982 году вместе с группой The Birthday Party. После её распада в 1983-м он остался в городе, и с 1984-го работал здесь с новой группой — The Bad Seeds. Ему было двадцать пять лет. Берлин предложил ему то же, что он предложил Боуи несколькими годами раньше: дешёвую квартиру, анонимность и атмосферу, которая подпитывала его творчество.
Он жил в Кройцберге, на Дрезденер-штрассе, в нескольких кварталах от SO36. По утрам писал тексты в кафе, ночами работал над романом. Берлинские альбомы Bad Seeds — «The Firstborn Is Dead», «Your Funeral... My Trial», «Tender Prey» — записаны в студии Hansa, в том же зале у Стены, что и трилогия Боуи. В альбомах хорошо слышен этот город: грязный, мрачный и приземлённый, и в то же время возвышенно-литературный.
Его регулярно можно было встретить в андеграундных клубах, вроде модного Dschungel или мрачного Risiko, но не как приглашённую знаменитость, а как завсегдатая. Человека, который пьёт за соседним столиком и иногда смотрит на тебя так, что становится ясно: он запоминает. Всё, что происходит вокруг него, рано или поздно превратится в песню или текст романа.
Танцы
Metropol в 1985-м году
Metropol на Ноллендорфплатц был самым большим танцевальным залом Западного Берлина: огромное пространство с потолком в двадцать метров, галереями, барами на разных уровнях и огромным танцполом. Открытый в 1978 году и сознательно смоделированный по образцу нью-йоркского Studio 54, к 1987-му он стал главной площадкой и для концертов, и для танцевальных вечеров. Один из завсегдатаев вспоминал, как привёл сюда Бернарда Самнера из New Order примерно в начале 80-х, и тот был потрясён настолько, что после Берлина сразу отправился в Нью-Йорк посмотреть на оригинал.
Публика на танцполе не была однородной: существовало несколько субкультур, вынужденных делить одно общее пространство.
«Парни в коже — в углу, — вспоминал один из завсегдатаев. — С другой стороны — дети «новой волны»».
В эпоху Hi-NRG в ходу были веера: ими размахивали в такт музыке, и нужно было следить, чтобы не получить в глаз. Чуть позже появятся неоновые палочки.
Общая черта всех тусовочных мест — полное отсутствие какого-либо регламента. В Лондоне клуб закрывался ночью, потому что так написано в лицензии, выданной ещё в эпоху Первой мировой войны.
В Берлине ничего подобного не существовало: вечеринка продолжалась, пока в зале были люди. Люди оставались, пока продолжалась вечеринка.
Похоже ли это на современный рейв?
Коротко — нет. Но здесь он родился.
В 1987 году на западноберлинском танцполе не было почти ничего из того, что определяет современный рейв: ни единого темпа и бита на всю ночь, ни аудитории в едином трансе, ни звука, который поглощает и растворяет.
Техно как жанр появится здесь позже. Интересные вещества, радикально изменившее отношение людей на танцполе друг к другу, тоже придут в Берлин потом — после падения Стены и одновременно с появлением индустриальных заброшек на востоке.
Западноберлинский танцпол 1987 года был другим. Это было место, где несколько субкультур сосуществовали в одном пространстве, где музыка менялась непредсказуемо, и никто не ждал от тебя ни определённого образа, ни определённого состояния. Можно было танцевать, можно было пить в углу, можно было просто наблюдать.
Но при всей непохожести именно люди, которые устраивали вечеринки в Западном Берлине 80-х, откроют первые техно-клубы на заброшенных восточных фабриках и привнесут туда философию «живи сейчас», пренебрежение к коммерческому успеху и привычку к ночи без конца.
Западный Берлин 1987 года был черновиком. Грубым, живым и неотёсанным черновиком того, что через несколько лет изменит европейскую ночную жизнь навсегда.
Берлинская трилогия: как это началось
А теперь поговорим о главном концерте года.
Чтобы понять, что произошло в июне 1987 года, нужно вернуться на одиннадцать лет назад.
В 1976 году Дэвид Боуи приехал в Западный Берлин. Ему было двадцать девять, он был одной из главных рок-звёзд мира и находился в тяжёлом личном кризисе. Несколько лет в Лос-Анджелесе, образ жизни, разрушавший его физически, работа, которая давалась всё труднее.
Он искал выход.
Берлин предложил ему нечто неожиданное: возможность быть невидимым. В Лос-Анджелесе или Лондоне он не мог выйти на улицу, не будучи узнанным, а здесь – мог. Он снял обычную квартиру в Шёнеберге, на Хауптштрассе, 155, вместе с Игги Попом. Ездил на велосипеде. Ходил в музеи. Готовил еду. Впервые за много лет жил как обычный человек.
Игги Поп и Боуи в Берлине в 1976-м
Вместе с британским продюсером и музыкантом Брайаном Ино он начал работу над новым материалом. Студия Hansa — огромный зал в бывшем концертном доме на Кётенер-штрассе, 38, в Кройцберге — стала их рабочим местом. Она стояла приблизительно в ста пятидесяти метрах от Берлинской стены, настолько близко, что из окон в бинокль были видны ГДР-овские пограничники, а те, в свою очередь, наблюдали за сессиями.
Это расстояние — сто пятьдесят метров до другого мира — отразилось на музыке. Альбом Low, вышедший в 1977 году, получился очень самобытным и ни на что не похожим. Потом был альбом Heroes, единственный из трёх, записанный целиком в Берлине. И финальный Lodger — он создавался уже в Монтрё и Нью-Йорке, несмотря на то, что Боуи по-прежнему жил в Берлине. Три альбома, которые критики назовут «берлинской трилогией» и которые через двадцать лет войдут в каждый список важнейших записей в истории рок-музыки.
Берлин сделал эту музыку возможной.
Тур Glass Spider — возвращение
Афиша тура
К 1987 году Боуи давно не жил в Берлине. Он провёл в городе три года — с 1976 по 1978-й — и уехал. Жил в Нью-Йорке, Лондоне, Швейцарии. Выпускал новые альбомы. Glass Spider был самым масштабным туром в его карьере: многомиллионное производство, огромные стадионы, сложные театральные декорации. Боуи 1987 года — это уже не тот Боуи, что ездил на велосипеде по Шёнебергу, сейчас он в своей прайм-эре.
Организаторы выбрали особенную площадку: открытое пространство перед Рейхстагом, прямо у Бранденбургских ворот. В нескольких сотнях метров —Стена. За ней — Восточный Берлин. За ним — весь советский блок.
Рейхстаг в 1987 году — здание в процессе перманентной реконструкции, стоящее у самой границы. Здание, с балкона которого в 1918-м была провозглашена Веймарская республика и поджог которого дал Гитлеру повод установить диктатуру и начать репрессии. Памятник немецкой истории и немецкой травмы. Концерт у его стен в любом случае был бы политическим жестом, даже если бы никто не вкладывал такой смысл. Но его, разумеется, вкладывали.
Тот самый вечер
Фото с концерта
Около шестидесяти тысяч человек собрались на Плац дер Републик перед Рейхстагом. Западноберлинская публика, туристы из разных стран, журналисты. Стояло лето, поэтому стемнело позже обычного.
Организаторы приняли решение, которое превратило концерт в нечто большее: звуковики настроили систему так, чтобы музыка была слышна далеко за Стеной, на улицах и в жилых кварталах Восточного Берлина.
Кадр из видео саундчека перед берлинским концертом. Полное видео лежит на ютубе
Это сработало: сразу после начала концерта в восточной части города на прилегающих улицах начали собираться люди. Молодые восточные берлинцы не видели сцену, но слышали музыку и чувствовали себя частью этого грандиозного представления.
Власти ГДР не могли не отреагировать на это: восточногерманская народная полиция жёстко разогнала собравшихся. Более двухсот человек были задержаны, многих избили. В следующие дни у Бранденбургских ворот молодёжь скандировала «Стену долой».
Неделю спустя в двух шагах отсюда, на Парижер-плац выступит Рональд Рейган с речью, в которой обратится к Горбачёву: «Снесите эту стену!» Два знаковых политических события подряд в одно и то же лето и практически в одном и том же месте.
Боуи, по имеющимся свидетельствам, знал, что происходит по ту сторону. После шестой песни сета — Time Will Crawl — он произнёс по-немецки, обращаясь к тем, кого не мог видеть: «Мы передаём наши наилучшие пожелания всем нашим друзьям, которые находятся по другую сторону стены».
Потом зазвучала Heroes: песня о торжестве любви над паранойей; песня о двух людях у Берлинской стены, которые могут стать героями хотя бы на один день. Песня, написанная совсем рядом десятью годами раньше.
Боуи говорил, что вдохновился реальной сценой: продюсер Тони Висконти тайно встречался с бэк-вокалисткой Антонией Маасс, и Боуи однажды увидел их — целующихся прямо у Стены под прожекторами: трогательный момент любви на фоне бетона и колючей проволоки.
Два года, пять месяцев и три дня спустя Стена падёт. Но никто из стоявших по обе стороны в тот июньский вечер этого ещё не знал. Они просто слушали музыку.
Ночь продолжается
Christian Schulz, Berlin Ouest, 1981-1989
В Лондоне это был бы конец вечера: пабы закрыты, метро тоже, такси не поймать, если только не готов переплатить вдвое. Пора домой.
Но движуха в Берлине была круглосуточной.
Ресторан Exil работал до утра. Это было одно из тех мест, куда люди приходили, потому что ноги сами их несли. За столиками — художники, обсуждающие чужую выставку со сложной интонацией, сочетавшей восхищение и зависть. Музыканты, ещё не написавшие свои главные хиты. Случайные люди, ставшие за ночь близкими .
Около пяти утра турецкие пекарни на Котбуссер Тор начинали выпекать хлеб, и его запах расходился по всему кварталу. Столики в ближайших кафе заняты работниками ночных смен, художниками, тусовщиками и людьми без определённого статуса. Свежий хлеб, крепкий чай.
За окном светает. Стена на рассвете выглядит совсем не так, как ночью: не так грозно и почти обыденно.
Серый бетон, покрытый граффити, в розовом раннем свете. Птицы сидят на верхнем крае: они, очевидно, не знают, что перелетать запрещено.
Площадь у Рейхстага. Работы Кийта Харинга — яркие фигуры на бетоне, нарисованные прямо здесь, год назад.
Берлин 1987 года жил с убеждением, что так будет всегда. С момента возведения стены прошло двадцать шесть лет: целая человеческая жизнь. Разумеется, в течение этих двадцати шести лет политики говорили о скорых переменах, но политики всегда говорят о скорых переменах, а стена как стояла, так и стоит.
Ни те, кто находился по эту сторону с пластиковым стаканом в руке, ни те, кто слушал музыку с той стороны, не мог представить, что стена падёт в прямом эфире, на глазах у всего мира, под звуки ликования, которое окажется громче любого концерта.
КОДА
Стена вот-вот рухнет
9 ноября 1989 года член Политбюро ЦК СЕПГ Гюнтер Шабовски объявил на пресс-конференции, что граница открывается немедленно. Он сам не до конца понимал содержание бумаги, которую ему передали незадолго до начала: предполагалось, что новые правила вступят в силу на следующее утро — но он, отвечая на вопрос журналиста, сказал: «Немедленно, без промедления». Слово было сказано. Через несколько часов тысячи людей вышли к пропускным пунктам с обеих сторон. Пограничники, не получившие никаких инструкций, пропустили всех.
Германия воссоединилась.
Дэвид Боуи выступит в объединённом Берлине в 1990 году.
Клуб SO36 работает до сих пор. По тому же адресу на Ораниенштрассе, 190. Сменились поколения, сменились стили музыки, но дух сохранился.
Студия Hansa, где Боуи и Ино записывали берлинскую трилогию, также работает. Позже здесь будут записываться U2, Depeche Mode, REM. Вид из окна уже не тот: там, где была ничейная земля, теперь новые кварталы объединённого города.
Ник Кейв покинул Берлин в 1990 году. Позже он объяснял, что без Стены, город перестал быть тем местом, которое он любил. Атмосфера осаждённой крепости исчезла и остался просто большой европейский город — хороший, но всё-таки другой.
Мартин Киппенбергер умер в 1997 году, в сорок четыре года. Его работы хранятся в Музее современного искусства в Нью-Йорке, в Тейт Модерн в Лондоне, в крупнейших частных коллекциях мира. Ресторан Exil, где он проводил вечера, закрылся.
Западный Берлин 1987 года был городом, который существовал вопреки. Вопреки географии, вопреки истории, вопреки нормальной логике того, как должны работать города. Это делало его живым, это притягивало людей, и это исчезло вместе с разделением, породившим особую, невоспроизводимую свободу.
Подпишись на сообщество Катехизис Катарсиса, чтобы не пропустить новые интересные посты авторов Cat.Cat! Также читайте нас на других ресурсах: Телеграм↩ – новости, заметки и розыгрыши книг. ВК↩ –наша Родина.
Об этом нам расскажут данные «обследования пленных», которых после боев на КВЖД набралось несколько тысяч человек.
Немного забегу вперед – командовавший всеми войсками на Дальнем Востоке Блюхер очень высоко оценил их личную стойкость и мужество, а главной причиной поражения китайских войск назвал отсутствие управления боем. «Противник, несмотря на превосходство нашей техники и полное окружение, оказывал небывалое по упорству сопротивление» - цитата из его донесения в Москву.
Когда речь идет о «превосходстве техники» не надо представлять себе танки и авиацию. За несколько лет до боев на КВЖД военный советник Гоминьдана Алексей Благодатов писал следующее:
«…В одной из дивизий из 4 тыс. винтовок 3200 оказались совершенно непригодными к употреблению (стволы спаяны, приклад и ложе составлены из отдельных кусков, перевязанных проволокой, концы стволов оторваны и т.д.). Настоящего ухода за оружием не велось… До 80% оружия китайской армии вообще не годились для прицельной стрельбы». Т.е. превосходство в технике было уже на уровне личного оружия.
Но даже такой ушатанной винтовкой надо уметь пользоваться. Умели ли рядовые китайские солдаты? Процитирую Рокоссовского: «Отмечены случаи, когда солдаты при стрельбе упирали приклады винтовок в живот». Комментарии излишни.
Но даже настолько плохо обученные и вооруженные солдаты удостаивались высокой личной оценки от советских командиров. Так каким он был? Перейдем к сухим цифрам.
Из 1504 пленных в поселке Песчанка было 1414 рядовых, 84 сержантов и 6 человек «среднего комсостава». Социальное происхождение было следующим:
- 560 чел. (37,23%) чернорабочих;
- 290 чел. (19,29%) квалифицированных рабочих;
- 280 чел. (18,62%) крестьян-бедняков;
- 110 чел. (7,31%) батраков;
- 75 чел. (4,99%) крестьян-середняков;
- 56 чел. (3,72%) мелких торговцев;
- 40 чел. (2,66%) средних и крупных торговцев;
- 36 чел. (2,39%) мелких торговцев;
- 32 чел. (2,13%) зажиточных крестьян;
- 25 чел. (1,66%) кустарей (ремесленников).
Возрастная структура была следующей:
- От 45 лет – 98 чел. (6,5%);
- От 30 до 45 лет – 475 чел. (31,6%);
- От 19 до 30 лет – 698 чел. (46,4%);
- До 18 лет – 233 чел. (15,5%).
Практически всех из них загнали в армию насильно и уже после обострения конфликта, о чем говорят данные по их сроку службы:
- Менее 1 месяца – 461 чел. (30,68%);
- от 1 до 6 месяцев – 622 чел. (41,35%);
- от 6 месяцев до года – 178 чел. (11,83%);
- от 1 до 3 лет – 168 чел. (11,17%);
- от 3 до 10 лет – 60 чел. (3,98%);
- более 10 лет – 15 чел. (0,99%).
Здесь можно похвалить как личные качества китайцев, так и эффективность «сержантской палки» – получить высокую оценку от РККА, будучи, в массе своей, недавно призванными юнцами из бедных слоев общества, не так уж просто. Как им сиделось в советском плену? В целом неплохо, многие даже высказали желание остаться в СССР: регулярное питание, наличие бани и теплых одеял, а также «обработка» пленных советскими китайцами сделали свое дело. Хотя началось их прибытие с «шмона»: перед сдачей в плен солдаты обнесли все, что только могли возле станции Маньчжурия, и в лагерь военнопленных сдавались с полными карманами награбленного. Разумеется, «новая культурная среда» породила у китайцев некоторые жалобы: как на отсутствие азартных игр и опиума, так и на непривычное распределение пайка. В китайской армии кормили 2 раза в день и пили чай без хлеба – в Песчанке поначалу кормили трижды, соответственно разделяя порции.
Что удивило советскую охрану, так это склонность китайцев к мордобою «на спор» и организация при этом ставок. В итоге уже спустя две недели сидения их стали припахивать к работе в ближайших колхозах и лесопилках, чтоб «не скучали». Но от пленных была и другая польза – часть из них, одетых и накормленных, специально отпускали обратно, выдав на дорогу немалые суммы денег. Пропагандистский эффект от возвращения такого солдата в армию (и его рассказов о том, как хорошо в советском плену) был очень высок.
Напоследок (для сравнения) напомню, как советские граждане (и просто русские с КВЖД) сидели в китайских лагерях во время боев. «Сунбейский лагерь» представлял собой бывшие бараки чумного изолятора, заброшенные после эпидемии 1910-11 годов. В оных бараках не было окон, дверей, нар и отхожих мест. Снабжение едой и питьевой водой не было, как и отдельных бараков для женщин и детей. Писали ли хоть что-то об этом лагере белоэмигрантские или американские журналисты? Вопрос риторический.
Подпишись на сообщество Катехизис Катарсиса, чтобы не пропустить новые интересные посты авторов Cat.Cat! Также читайте нас на других ресурсах: Телеграм↩ – новости, заметки и розыгрыши книг. ВК↩ –наша Родина.
Внимание! Данный материал содержит информацию о наркотических или психотропных веществах. Употребление наркотиков наносит непоправимый вред здоровью, ведет к физической и психологической зависимости, а также уголовной ответственности. Упоминание веществ носит исключительно информационный характер, не пропагандирует их употребление, изготовление или распространение.
1927-й год. В советской России празднуют десятилетие Октябрьской революции, подходит к концу НЭП, вовсю строят ДнепроГЭС, а Ильф и Петров пишут «12 стульев». Во внешней политике — обострение отношений с Великобританией. Люди боятся войны, в газетах публикуют «Наш ответ Чемберлену». Во внутренней политике бушует конфликт между Сталиным и объединённой оппозицией, в результате которого Троцкий в январе следующего года отправится в ссылку в Алма-Ату, а потом и за границу, где получит по голове ледорубом.
В Советский Союз можно было приехать туристом и даже неплохо провести время, но об этом мы поговорим в другой раз.
А что же запад? А коллективный запад как обычно загнивает. В центре Европы, в столице страны, которая пережила самую страшную на тот момент войну, экономический коллапс и гиперинфляцию, оглушительно грохочет джаз; самый популярный товар в аптеках — это стоматологическое обезболивающее, а продажная любовь доступнее, чем где-либо в мире.
Это — Берлин, и туда стремятся миллионы людей из Старого и Нового света.
Устремимся и мы.
Почему 1927-й год?
Бранденбургские ворота, 1927г.
Для начала придётся дать кое-какой контекст.
После гиперинфляции 1923, когда зарплату приходилось возить на тележках, но она годилась лишь на то, чтобы оклеить стены купюрами в сто миллиардов марок, начался долгожданный рост экономики. Не вдаваясь в подробности: рейхсканцлер и будущий министр иностранных дел Густав Штреземан и глава Рейхсбанка Ялмар Шахт (привет хойщикам) совершили экономическое чудо, вытащив страну из глубокой ямы, куда её загнали Версальский мир и, позднее, оккупация французами Рурского промышленного региона.
Люди наконец-то начали жить, а не выживать. Экономика растёт, безработица снизилась, реальные зарплаты — самые высокие в Европе. Проводятся прогрессивные реформы, страна возвращается в Лигу Наций, Штреземан, уже будучи на посту министра иностранных дел, получает Нобелевскую премию мира.
Но всё не так хорошо, как может показаться.
Растут реваншистские настроения, которые потом оседлают нацисты. Антисемитизм становится мейнстримом. Генералы тайно готовятся к новой мировой войне, и элиты их поддерживают. Устроенные ультраправыми погромы и убийства остаются практически безнаказанными - суды на их стороне. Общество расколото, и дальше будет только хуже.
1927-й — последний «тучный» и (очень относительно) спокойный год Веймара.
Потом будут политические потрясения, Великая Депрессия, приход к власти австрийского художника, и дальше вы и без меня всё знаете.
Это танец на вулкане, но до извержения ещё есть время.
ГЛАВА 1. ПРИЕЗД И ПЕРВЫЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ
Вокзал Анхальтер-Банхоф
Представьте: вы выходите из поезда в большом европейском городе. Под чугунной аркой вокзала — толпа. Пассажиры в костюмах и шляпах, носильщики в синих фартуках, мальчишки с газетами. У выхода ждут такси с открытыми крышами. Воздух пахнет угольным дымом и креозотом - веществом для пропитки шпал, придающим железной дороге хорошо знакомый любому аромат.
Вы на Анхальтер-Банхоф. Это главный вокзал Берлина, гигантская стеклянно-чугунная конструкция. Она поражает воображение, потому что больше нигде в Европе такого нет.
Берёте такси. Машина — скорее всего тёмно-зелёный «Опель» или уставший «Мерседес». Шофёр в форменной фуражке везёт вас в гостиницу.
Где остановиться — это вопрос ваших финансовых возможностей и чувства стиля.
Отель Адлон, 1920-е.
Если у вас водятся деньги, вас привезут в Adlon на Парижерплац, прямо у Бранденбургских ворот. Это адрес высшего света. В баре можно застать звёзд немого кино: Чарли Чаплина, Дугласа Фэрбенкса (первое киновоплощение Зорро) и Мэри Пикфорд, будущую обладательницу Оскара за лучшую женскую роль.
Сидят тут и прусские князья, которым уже официально нечего делать (Кайзера нет, монархии нет, но привычки остались).
Крупные промышленники, богачи, кинозвёзды — словом, те, кого принято называть сливками общества.
Адлон, кстати, не переживёт войну: его разбомбят Союзники. Здание, которое сейчас находится в Берлине — новодел.
Отель Esplanade, 20-е.
Если у вас средний бюджет — езжайте в отель Esplanade у Потсдамерплац. Он чуть менее официозный, но при этом достаточно роскошный. К тому же в его Кайзерзале регулярно устраивают самые настоящие балы - костюмированные мероприятия, которые собирают всю мировую элиту, кинозвезд, художников и писателей.
Отель Eden, 1920-е
Если бюджет совсем средний — Eden на Будапестерштрассе. В этом отеле сейчас подрабатывает молодой репортёр-жиголо по имени Билли Уайлдер, тот самый, который потом снимет «В джазе только девушки».
Сейчас же он танцует с одинокими дамами в баре Adlon за чаевые. В 1927-м он напишет об этом серию саркастических статей для газеты «B.Z. am Mittag » — «Herr Ober, bitte einen Tänzer!», а через семь лет уедет в Голливуд.
Ещё есть десятки гостиниц поменьше в Шарлоттенбурге, но о каждой из них не рассказать.
Снимаете номер, получаете у портье ключи, распаковываете чемодан и переодеваетесь к ужину — потому что без пиджака и галстука в приличное заведение вас не пустят.
Первый вечер мы проведём просто и расслабленно, потому что после дороги нет сил лезть в самое тусовочное пекло. Поэтому мы пойдём на Курфюрстендам. Берлинцы зовут его просто «Кудамм»: запомните слово, оно ещё пригодится.
ГЛАВА 2. КУДАММ. ГЛАВНАЯ УЛИЦА БЕРЛИНА
Курфюрстендам — это длинная, прямая и широкая улица, которая тянется через западную часть Берлина. По одной стороне — гостиницы, рестораны, магазины, кафе. По другой — абсолютно то же самое. Вечером улица сияет. Горят электрические вывески и рекламы: пиво «Schultheiss», сигареты «Manoli», шоколад «Sarotti». В Европе и близко нет ничего похожего по освещению - только у Бродвея в Нью-Йорке.
Магазин текстильного предприятия F.V. Grünfeld, 1929 г.
По улице едут автомобили, двухэтажные автобусы, трамваи, велосипеды. Над тротуарами — навесы кафе. На углах — газетные киоски с парой десятков печатных изданий. И плотная толпа: идущая, спешащая, разглядывающая витрины. Берлин — самый людный город мира после Нью-Йорка.
Вы доходите до Мемориальной церкви Кайзера Вильгельма, которую потом, в 1943-м, также разбомбят союзники, и руины которой которой до сих пор стоят в Берлине как напоминание о войне.
Вид на Курфюрстендамм и мемориальную церковь Кайзера Вильгельма, 1930-е, либо 1940-е.
Напротив церкви — двухэтажное здание с большими окнами. Через стёкла видно дым, столики и людей.
Это Romanisches Café.
И сейчас мы туда зайдём.
ГЛАВА 3. ROMANISCHES CAFÉ
Romanisches Café на почтовой открытке
Romanisches Café — это не клуб, не ресторан, и не кабаре. Это, как следует из названия, огромное кафе, работающее круглые сутки. Два зала. Высокие потолки. Полы в чёрно-белой шахматной плитке. Над головами — вентиляторы и табачный дым. Пахнет кофе, ликёром и мокрой шерстью пальто. Между столиков снуют официанты в чёрных жилетах и длинных передниках.
Это место — точка сосредоточения всей европейской культуры.
Театральный критик Ханс Заль вспоминал: «Был стол скульпторов, стол философов, стол биржевых курьеров, стол критиков, драматургов, эссеистов, социологов и психоаналитиков. Иногда кто-то наносил визит за другой стол, но это требовало разрешения присоединиться, которое давалось неохотно».
У залов есть существенное отличие — публика. Первый зал, маленький, называют «бассейн для пловцов» — он для признанных знаменитостей, а второй «бассейн для непловцов» — балюстрада для тех, кто хочет на знаменитостей посмотреть. Рекомендаций у вас нет, поэтому садитесь во второй.
Заказывайте кофе (готовьтесь к тому, что он будет слабым и невкусным) и смотрите.
Бертольд Брехт
Это, скорее всего, Бертольт Брехт, который на наших глазах работает над «Трёхгрошовой оперой», премьера которой будет ровно через год. Ему всего 29 лет, он уже знаменит как поэт и драматург, но мирового имени ещё нет.
За другим столиком — невысокий человек с полным усталым лицом и подкрученными усами. Возможно, это Йозеф Рот, корреспондент «Frankfurter Zeitung». Сейчас он пишет фельетоны о Берлине, которые потом соберут под названием «Was ich sah» — «Что я видел».
За третьим — шумный и ярко жестикулирующий мужчина в круглых очках и с огромным носом. Это может быть Альфред Дёблин, врач по профессии, прозаик по призванию. Он пишет роман о Берлине, который выйдет в 1929-м под названием «Berlin Alexanderplatz». Это будет одна из главных немецких книг XX века.
Курт Тухольский. Запомните этого парня, мы с ним ещё не раз встретимся.
Дальше по списку: Эрих Кестнер — будущий автор «Эмиля и сыщиков» и «Фабианы». Курт Тухольский — самый остроумный и скандальный журналист и поэт эпохи, в 1927-м в основном живущий в Париже, но бывающий наездами в Берлине. Готфрид Бенн, поэт, военный врач. Эльза Ласкер-Шюлер — самая необычная поэтесса своего поколения. Анна Зегерс — писательница и будущая нобелевская лауреатка. Фриц Ланг — режиссёр того самого «Метрополиса». Ласло Мохой-Надь, художник из Bauhaus. Поэт и писатель Франц Верфель. Эгон Эрвин Киш по прозвищу «неистовый репортёр». Маша Калеко - в будущем знаменитая поэтесса.
Это, в сущности, телефонная книга всей будущей эмиграции 1933 года, во многом потому что большинство из этих людей - евреи.
И ещё один человек, который сюда заходит — Вальтер Беньямин. Философ, культуролог, писатель. Он только что вернулся из Москвы — провёл там зиму 1926–27 годов, влюбился в латвийскую актрису Асю Лацис и написал «Московский дневник». В 1927-м он заметил в Romanisches тревожный сдвиг. Цитирую:
Вальтер Беньямин
«Художники и интеллектуалы отступают на задний план, едва ли больше чем часть декора, тогда как буржуазия — биржевые маклеры, менеджеры, кино- и театральные агенты, литературо-любящие клерки — начинает захватывать пространство».
Богатый бомонд вытесняет богему. Сама эпоха ещё не понимает, что заканчивается, но Беньямин уже видит: что-то не так.
Вы досиживаете там до ночи, наблюдая за людьми — они смеются, спорят, обсуждают что-то: возможно, свои ещё не созданные работы, которым предстоит стать культовыми.
Расплачиваетесь по счёту, выходите и возвращаетесь в гостиницу под моросящим дождём. Засыпаете под звон последних трамваев.
Завтра будет длинный день.
ГЛАВА 4. ПОЛИТИКА.
Газетный киоск в Берлине
Утро. Кофе с булочкой. Свежая пресса.
Если бы вы открыли утренние газеты, будучи туристом в 1927-м году, что бы вы увидели?
Начнём с того, что газет много и тон у них абсолютно разный. «Vossische Zeitung» — старая, либеральная, классическая, любимая газета интеллигенции. «Berliner Tageblatt» — либерально-демократическая, под редакцией Теодора Вольфа. Из более-менее центристских - «Berliner Morgenpost», «Welt am Montag», вечерняя «BZ am Mittag». С левой стороны политического спектра — коммунистическая «Rote Fahne». С правой — нацистская «Der Angriff», которую Геббельс начнёт издавать в июле этого года. Сатирические еженедельники: «Simplicissimus» и «Die Weltbühne» под редакцией Карла фон Осецкого.
О чём же в них пишут?
В первую очередь, конечно, об успехах.
Гиперинфляция 1923-го года давно преодолена, и экономика несколько лет бурно растёт.
Густав Штреземан, министр иностранных дел, лауреат Нобелевской премии мира
Министр иностранных дел Штреземан получил Нобелевскую премию мира, страна готовится к вступлению в Лигу Наций — Германию снова считают цивилизованной.
16 июля Рейхстаг принял закон о страховании по безработице. Это важнейшая реформа: теперь немцы не боялись умереть от голода, оставшись без работы. Кажется, что это не приведёт ни к чему плохому, но на самом деле приведёт: через два с небольшим года эта система рухнет под весом Великой депрессии и потянет за собой правительство в 1930-м.
А есть ли плохие новости?
Конечно.
Где-то на боковой полосе: 18 сентября в Восточной Пруссии президент Гинденбург — прусский фельдмаршал и монархист по убеждениям — открывает памятник битве при Танненберге 1914 года и в речи отказывается от «военной вины» Германии за начало Первой мировой.
Англия и Франция шлют гневные ноты.
Где-то в маленькой заметке во внутреннем развороте: в августе, с 19 по 21 число, в Нюрнберге прошёл III съезд НСДАП. Партия пока ничтожна — у неё едва 70 000 членов, на следующих выборах она получит 2,6% голосов. Газеты пишут о ней пренебрежительно.
На III съезде впервые проводится ритуал «освящения» штурмовых знамён: Гитлер прикасается новыми знамёнами к «кровавому флагу» Пивного путча 1923 года, а в закрывающей речи впервые произносит слово, которое потом услышит весь мир: «Lebensraum». Жизненное пространство.
20 марта этого года прямо на той самой Курфюрстендам, где вы вчера гугяли, нацистские штурмовики устроили погром. Атаковали прохожих-евреев, разбили стёкла в Romanisches cafe, избили посетителей. Полиция арестовала несколько человек, но приговоры были мягкими - судебная система благоволила правым радикалам.
Газеты писали об этом без особой тревоги, а большинство берлинцев восприняли это как уличное хулиганство.
И это, пожалуй, главное, что нужно понять про 1927 год. Все симптомы на виду. Они есть в газетах, на улицах, в публичных речах политиков. Их видят Тухольский, Осецкий, Беньямин, и бьют тревогу, но большая часть общества не складывает из маленьких событий общую картину.
Тухольский в этот год пишет в «Die Weltbühne»: «Между нами и катастрофой стоит только Штреземан и его желудок».
Сейчас Штреземан жив, но уже тяжело болен. Он умрёт в октябре 1929-го, за несколько недель до краха Уолл-стрит, и не сможет уберечь Германию от катастрофы.
Давайте лучше посмотрим город.
ГЛАВА 5. ОТ БРАНДЕНБУРГСКИХ ВОРОТ ДО ПОТСДАМЕРПЛАЦ
Потсдамерплац, 1927 г. Башенка на переднем плане - первый в Европе светофор.
Прогуляемся.
Унтер-ден-Линден — это берлинский Невский проспект. Длинный, обсаженный липами, с дворцами, посольствами, оперой и университетом. По нему ходят чиновники с портфелями, студенты, дамы с собачками, клерки и немногочисленные рабочие.
У здания советского полпредства на Унтер-ден-Линдер, 63 неестественно тихо. Охрана встревожена и мрачно зыркает на прохожих.
Дело в том, что в мае этого года англичане устроили рейд на советское торговое представительство АРКОС в Лондоне, обнаружили там, по их утверждению, разведывательные документы, и 28 мая разорвали с СССР дипломатические отношения. В Кремле нервничают, в Союзе раскручивается так называемая «военная тревога».
Советские посольства и торговые представительства в других странах оказываются в опасном положении: даже Берлинское, несмотря на то, что СССР и Веймарская республика очень тесно сотрудничают в военной сфере. Немцы тренируют танкистов в Казани, лётчиков в Липецке, химиков в Саратове.
Сам факт сотрудничества держится в большом секрете, но Карл фон Осецкий уже копает эту историю, за что и поплатится. В 1931-м его осудят за измену, в 1933-м арестуют, а в 1936-м, когда он будет в концлагере, ему присудят Нобелевскую премию мира. Проживёт он после этого меньше двух лет и умрёт в лагере в 1938-м.
(Тут надо сделать важную ремарку: сотрудничество СССР и Германии было свёрнуто по советской инициативе сразу же после прихода нацистов к власти).
Идём дальше. Сворачиваем на юг и через Лейпцигерштрассе выходим на Потсдамерплац.
Перед вами самый оживлённый перекрёсток Европы. С 1924 года здесь работает первый на континенте светофор — башня с электрическими лампами, которой управляет полицейский в стеклянной будке. Поток транспорта почти непрерывный: автомобили, омнибусы, трамваи, велосипеды, даже повозки и телеги.
На углу стоит гигантское здание с медным куполом — кафе Vaterland. В 1927-м году его арендовала на десять лет семья Кемпински — еврейские рестораторы из Берлина. Архитектор Карл Шталь-Урах превращает медный купол в ротонду из 4000 лампочек, которые мигают по очереди, чтобы здание казалось вращающимся. Внутри будет 13 тематических ресторанов на 8000 человек. Баварская пивная, венское кафе с эксклюзивной лицензией на торт «Захер», испанский тапас-бар и даже салун дикого запада. Главное чудо — диорама Рейна, которая называлась Рейн-террасе. Двадцать девушек в национальных костюмах танцевали между столиками, а каждый час запускали искусственную грозу с молниями и громом.
Кафе Vaterland после реконструкции купола.
Сейчас, осенью 1927-го, всё это в строительных лесах. Гранд-открытие состоится в августе 1928-го, и Берлин жадно его ждёт.
Через десять лет Кемпински эмигрируют, продав «Vaterland» за бесценок. В 1943-м здание сгорит при бомбардировке. В 1976-м его руины снесут окончательно.
Но сейчас оно — символ берлинского размаха.
А мы пойдём дальше — через Тиргартен.
ГЛАВА 6. ТИРГАРТЕН
Тиргартен в промежуток между 1925-1937 гг.
Тиргартен — это огромный парк в центре Берлина. Дословно — «звериный сад», потому что когда-то это было княжеское охотничье угодье. Сейчас это обычный городской парк: аллеи, пруды, памятники, лужайки.
Здесь, в Тиргартене, тихо, как нигде в Берлине. Гувернантки катают коляски, отставные военные читают газеты на скамейках, чиновники быстрым шагом спешат на службу.
Из глубины аллеи внезапно выезжает велосипедист в смешных коротких штанах. Этим велосипедистом был Альберт Эйнштейн — он живёт в Берлине, профессорствует в университете имени Фридриха Вильгельма и обожает велопрогулки. В 1933-м он уедет в Принстон и обратно никогда не вернётся.
И вот, гуляя, вы проходите мимо большого особняка на самом краю Тиргартена. Это бывшая вилла скрипача Йозефа Иоахима, её адрес — угол In den Zelten, 10 / Beethovenstraße, 3.
Это всемирно известный институт сексологии, основанный в 1919 году доктором Магнусом Хиршфельдом. Здесь работает медицинская клиника, здесь находится библиотека из двадцати тысяч томов, здесь крупный архив и лекторий, в который стремятся учёные со всего мира — и чтобы преподавать, и чтобы слушать именитых коллег.
Сам Хиршфельд переписывается с Фрейдом, Эйнштейном и Стефаном Цвейгом.
Здание Института сексологии и фото его основателя Магнуса Хиршфельда
Нацисты разгромят это место в числе первых: 6 мая 1933 года штурмовики ворвутся в здание, а через четыре дня, 10 мая, двадцать тысяч книг из библиотеки института сгорят на Опернплац в самом знаменитом книжном костре XX века. Хиршфельд, к счастью, в это время будет за границей, но потеря института станет для него тяжёлым ударом: доктор умрёт во Франции в 1935-м.
Но это потом. Сейчас, в 1927-м, перед особняком на Тиргартенштрассе висит обыкновенная медная табличка с названием, а внутри работают учёные со всего мира.
ГЛАВА 7. КИНО. ГЛАВНЫЙ ФИЛЬМ ГОДА
Кинотеатр Gloria Palast, 1926
В конце дня можно сходить в кино. Например, в огромный кинотеатр Gloria Palast рядом с уже знакомой нам мемориальной церковью Кайзера Вильгельма.
В 1927-м мировая киностолица — это Берлин, а не Голливуд. Там тоже создаётся огромная индустрия, но пока что калифорнийские киноделы не доминируют во всём мире, и лучшее немое кино снимается в немецкой столице.
Афиша «Метрополиса» реж. Фрица Ланга, 1927 г.
Главный фильм года — «Метрополис» Фрица Ланга. Премьера состоялась 10 января 1927 года в UFA-Palast am Zoo.
Это самый дорогой и технически продвинутый немой фильм в истории: бюджет около пяти миллионов рейхсмарок, семнадцать месяцев съёмок в павильонах Бабельсберга, 36 000 статистов и революционные визуальные эффекты, без которых не было бы ни «Звёздных войн», ни «Бегущего по лезвию», ни кинокомиксов Марвел.
Фильм рассказывает об антиутопическом городе будущего, разделённом на верхний и нижний уровень. Богатые, разумеется, живут наверху среди небоскрёбов и развлечений. Рабочие — внизу, в катакомбах, где обслуживают огромные машины. Сын властителя города влюбляется в рабочую с нижних уровней, которую зовут Мария, а безумный учёный Ротванг создаёт её металлического двойника, который призывает рабочих к бунту.
Всё кончается катастрофой и последующим примирением.
Это, конечно, наивно и сюжетно неровно, но, с точки зрения визуала, фильм шедеврален. Город здесь — это прообраз всех будущих киберпанковских городов: когда Ридли Скотт снимал «Бегущего по лезвию», он прямо ссылался на Ланга.
Премьера в январе была триумфом. Критики не были единодушны — на то они и критики, — но публике очень понравилось: в зале то и дело раздавались аплодисменты.
Полная версия фильма почти сто лет считалась утерянной. История тут такая: магнат Альфред Гугенберг, радикальный националист и новый владелец кинокомпании UFA, выпустил в прокат сокращённую версию — на 35 минут короче. Её и показывали кинотеатрах, а вырезанные фрагменты потеряли. Полную версию найдут в архивах и восстановят только в 2010 году — и это будет одна из главных археологических находок в истории кино.
Параллельно идут другие фильмы, например, документалка «Берлин — симфония большого города» Вальтера Рутмана, премьера которого состоялась 23 сентября. Если хотите увидеть Берлин 1927 года глазами местного жителя, лучшего пособия не существует. Снято на тех же улицах, по которым вы сейчас ходите.
Что ж, кино мы посмотрели. Чем займём оставшийся вечер?
ГЛАВА 8. ВЕЧЕР.
Берлинское кабаре, 1930 г.
Если вы богаты и можете позволить себе Адлон, то и кутить нужно в соответствующих заведениях. Например, можно пойти в Himmel und Hölle («Небо и ад») на Курфюрстендам, 237 — ночной клуб высочайшего класса, средоточие всего, чем знаменит Берлин. Он делится на два тематических ресторана, залы которых оформлены в разных цветах: голубой «Рай» и красноватый «Ад». Ужин служит прелюдией к эротическому полуночному кабаре: хореограф и балетмейстер Мадлен Нерви ставит утончённые ню-ревю с участием до 50 артистов, и попасть туда могут только очень состоятельные люди. Что такое ню-ревю? Это стриптиз до изобретения стриптиза.
Те самые Tiller Girls
Кроме Himmel und Hölle есть и другие ревю-театры, например, Haller-Revue в Theater im Admiralspalast. Там вы увидите гигантские по масштабу постановки с сотнями слегка одетых девушек-танцовщиц, которые копировали английских Tiller Girls.
На стенах Nelson-Theater на Кудамм ещё держатся афиши Жозефины Бейкер с её банановым танцем — она прогремела тут в 1926-м, а к 1927-му берлинцы пересматривают записи и пытаются скопировать.
Жозефина Бейкер в «банановой юбке»
Вообще Берлин сейчас — мировая столица кабаре. Но не путайте с современным значением слова. Берлинское кабаре 1920-х — это нечто среднее между политическим стендапом, концертом и литературным салоном. Песни, скетчи, монологи, политическая сатира.
Кабаре «Колумбия», 1927
Главное литературное кабаре — «Kabarett der Komiker», или сокращённо «KadeKo». Открыто в 1924 году на Курфюрстендам. К 1927-му — на пике своей творческой формы.
Здесь звучат остросоциальные сатирические куплеты авторства Курта Тухольского, а исполняют их Вальтер Меринг, Пауль Грец, Макс Адальберт и другие. Зал маленький, билеты дорогие, поэтому KadeKo всегда переполнено.
Главный композитор берлинского кабаре — Фридрих Холлендер. Через три года он напишет песню для героини Марлен Дитрих в «Голубом ангеле» — «Ich bin von Kopf bis Fuß auf Liebe eingestellt», она же в английской версии — «Falling in Love Again». Но в 1927-м он работает в KadeKo и в нескольких других кабаре. Молодой, талантливый, очень модный.
Клер Вальдофф
Главная певица — Клер Вальдофф. Уроженка Рурской области, но говорит на берлинском диалекте лучше любого коренного. Низкий контральто, папироса в углу рта, мужской пиджак, короткая стрижка. Любимица богемы и пролетариата одновременно. Её хиты «Hermann heeßt er» и «Wegen Emil seine unanständige Lust» знает весь город.
Песни кабаре неотделимы от политики. Тухольский всегда писал зло и точно: про инфляцию, про штурмовиков, про лицемерие новой буржуазии, про маленьких людей в больших городах.
Зал смеётся и иногда аплодирует не там, где задумывалось, но это нормально.
Между номерами — пародии на политических лидеров. Скетчи о повседневности. Острые шутки о Гинденбурге, о Марксе, о коммунистах, о правых — всё подряд, потому что Веймар — это эпоха свободы слова, которая через шесть лет закончится.
Вы выходите из KadeKo уже не вполне трезвым, но полным энергии и желания продолжать. Куда дальше?
ГЛАВА 9. ТЫСЯЧА ЧЕЛОВЕК НА ТАНЦПОЛЕ
Moka Efti в сериале «Вавилон-Берлин»
К 1927 году в Берлине одновременно работает больше девятисот танцевальных и развлекательных заведений на четырёхмиллионный город.
Эта индустрия выросла на новом разделении общества: у клерков и продавщиц впервые появились свободные вечера и зарплата, которую можно потратить. Поэтому ночью в Берлине танцует не богема и аристократия, как раньше. Танцуют все!
Главных адресов три.
Первый — Resi. Сокращение от Residenz-Casino. Блюменштрассе, 86, в районе Митте. Танцпол на тысячу человек, живой оркестр и технические чудеса: настольные телефоны и пневматическая почта.
Афиша Resi
Объясню, зачем они: над каждым столиком в Resi горит номер. Понравилась незнакомка в другом конце зала? Снимаете трубку, набираете номер её столика и флиртуете. Стесняетесь говорить? У вас на столике стоит небольшой латунный цилиндр пневматической почты. Засовываете в него записку, нажимаете кнопку и труба со сжатым воздухом несёт ваше послание прямо к её столу. Ещё можно заказать у официанта цветы, конфеты или флакончик духов и отправить незнакомке через ту же пневмопочту.
Berliner Herold вспоминал: «Столовые телефоны жужжали, и знакомство со светловолосой, чёрной как ворон или рыжей, носящей монокль красавицей завязывалось, и ты больше не был один».
Самый технологичный способ знакомств до появления Tinder.
К 1928-му в Resi запустят ещё и водный балет — водяные струи с цветной подсветкой, поднимающиеся и “танцующие” под симфоническую запись.
Вот так это и выглядело
Второй адрес — Femina на Нюрнбергерштрассе. Главный конкурент Resi, значительно крупнее его. Больше двух тысяч мест, два больших бара, три оркестра и гидравлический танцпол, который может подниматься и опускаться. В комплекте 225 столовых телефонов с инструкциями на немецком и английском — специально для туристов.
Третий — Moka Efti на Фридрихштрассе/Лейпцигерштрассе: гигантское кафе-танцзал, дневной и ночной одновременно. На пике популярности там выпивали по 25 000 чашек кофе в день. Несколько уровней, эскалаторы (по меркам 20-х — тяжёлый люкс), оркестры в каждом зале.
Сегодня его знают по сериалу «Вавилон-Берлин», но реальное Moka Efti было куда больше и социально пестрее экранной версии.
Что же танцуют?
Чарльстон — главный танец первой половины 1920-х, к 1927-му уже на излёте. Это тот самый танец с выбрасыванием ног крест-накрест и взмахами рук, который вы, возможно, видели в чёрно-белых фильмах. Изобретён в Америке в 1923-м для бродвейского мюзикла. В Берлине его адаптируют под местные оркестры.
Так танцевали Чарльстон, фото датировано 1925-м годом.
Новинка сезона — блэк-боттом. Резче. Телеснее. Ниже к полу. Больше работы бёдрами и плечами. В 1927-м его показали в австрийском немом фильме «Café Elektric», и это окончательно поставило блэк-боттом выше чарльстона по престижу.
Шимми — тряска плечами и торсом без сложных шагов.
Фокстрот, тустеп, медленный вальс — это база для любого вечера.
Танго — отдельная берлинская мания. Особенно аргентинское.
А под что танцуют? Да подо всё!
«Blue Skies» Ирвинга Берлина, «'S Wonderful» Гершвина, «My Blue Heaven», оригинальный американский «Charleston» Джеймса П. Джонсона в десятках аранжировок, «Black Bottom» Рэя Хендерсона. Это всё, конечно, американский импорт.
Из отечественного немцы предпочитают комические шлягеры.
«Mein Papagei frisst keine harten Eier» («Мой попугай не ест варёные яйца») Вальтера Колло бесконечно крутят везде.
«Hallo! Hallo! Hier Radio» — гимн новой эпохи радиовещания. Послушайте её, а затем включите клип Rammstein на песню Radio — только обязательно клип, альбомная версия отличается.
«Wer hat bloß den Käse zum Bahnhof gerollt?» («Кто прикатил сыр на вокзал?») гимн абсурда и хит сезона.
А где-то вдалеке от танцполов в квартире безработного актёра Гарри Фроммерманна на Штубенраухштрассе, 47 во Фриденау начинаются первые репетиции вокальной группы, которую через год назовут «Comedian Harmonists». Это будет главное звуковое лицо последних веймарских лет. Шесть голосов, идеальные гармонии, фокстротно-джазовые аранжировки.
Через пять лет их хит «Mein kleiner grüner Kaktus» будет знать вся Европа.
Через шесть лет коллектив будет расколот по национальному признаку и перестанет существовать.
Впрочем, если зайти в правильное кафе на Кантштрассе в нужный вечер, можно застать момент их рождения в реальном времени: Гарри активно ищет басов и теноров.
В Resi вы танцуете до часу ночи, а потом берёте такси и едете на восток, чтобы увидеть совсем другой Берлин.
ГЛАВА 10. БЕРЛИН, АЛЕКСАНДЕРПЛАЦ
Александерплац, 1925 г.
Александерплац. Большой круглый перекрёсток в восточной части города. Здесь дешёвые гостиницы, ночные кафе, полицейские патрули, бродяги, проститутки, наркодилеры и маленькие пивные с мутными окнами. Это та среда, которую Дёблин в этот самый момент описывает в «Берлин, Александерплац». Роман выйдет в 1929-м и через пять лет станет классикой.
Если вы зайдёте в одно из здешних кафе, то увидите тусклое освещение, бумажные скатерти и кофе в железных эмалированных кружках. За соседним столиком уже знакомый вам по “Романскому кафе” мужчина с подкрученными усами пишет что-то в маленьком блокноте. Это только укрепляет догадку, что перед нами Йозеф Рот — он часто работает здесь по ночам, собирая материал. Там же вполне может быть и упомянутый раньше “неистовый репортёр” Эгон Эрвин Киш. Он здесь с теми же целями, что и Рот — сбор материала для работы.
Йозеф Рот
Здесь — другая Германия. Тише, медленнее, тяжелее. Сюда приходят те, кому идти больше некуда. Ночные таксисты на пересменке, грузчики с Силезского вокзала, безработные, старики, которым дома нечего делать.
И, конечно, городское дно.
У берлинского городского дна есть имя: «Ringvereine» или «Союзы колец».
Ничего общего с Толкиеном они не имеют: это официально зарегистрированные ассоциации бывших заключённых. Формально — общества взаимопомощи. Фактически — берлинская мафия. К 1927 году в городе около 70 «колец», совокупно более 5000 человек. Самые известные: «Immertreu» (Всегда верные), «Norden» (Север), «Apachenblut» (Кровь апачей), «Libelle» (Стрекоза), «Deutsche Eiche» (Немецкий дуб).
Лидер «Immertreu» — Адольф Либ по прозвищу «Мускул-Адольф». Двухметровый здоровяк, «крёстный отец» северного Берлина.
Занимаются они всем понемногу: вымогательство, скупка краденого, нелегальный игорный бизнес, кражи со взломом, контрабанда оружия и веществ, подделка валюты, крышевание проституток и экзотично звучащее для нас нелегальное посредничество в трудоустройстве.
Через год, 29 декабря 1928-го, столкновение «Immertreu» с группировкой «Norden» в районе Фридрихсхайн закончится перестрелкой с участием более двухсот человек. Газеты неделями будут смаковать детали.
Туристу в эту структуру лезть незачем, но знать о её существовании нужно. Это важный штрих, без которого портрет Берлина 1927 года не полон.
К трём часам утра вы возвращаетесь в гостиницу. Город ещё не спит: катятся в депо последние трамваи, выезжают из типографий грузовики, развозящие тиражи утренних газет. Дворники моют тротуары из шлангов. Вы засыпаете.
ГЛАВА 11. ТЕНИ. ЧТО ВИДНО НА ОБОРОТНОЙ СТОРОНЕ
Проститутки покупают кокаин в капсулах у нелегального уличного дилера — «коксового Эмиля» на жаргоне того времени. Берлин, май 1929 года.
Если у вас есть ещё один день, потратьте его на то, чтобы понять оборотную сторону всего этого блеска.
Потому что Берлин 1927-го блестит очень ярко, но за фасадом — миллионы людей, которые пытаются заново выстроить жизнь после катастрофической войны, гиперинфляции и политического хаоса.
В Первой Мировой Германия потеряла около двух миллионов мужчин убитыми. К 1927-му в Берлине перевес женщин над мужчинами — примерно двести тысяч человек. Инфляция 1923-го уничтожила сбережения среднего класса. Все, кто хранил деньги в банках или облигациях, потеряли всё. Миграция из восточных провинций (Польши, Силезии, Восточной Пруссии) обвалила рынок труда и наводнила улицы нищими и безработными.
А индустрия удовольствий обслуживает всю эту катастрофу. Не как праздник победителей, а как способ забыться.
Способы забыться выбирали разные.
В медицинской литературе об этой эпохе много пишут о морфиновой зависимости среди ветеранов Первой Мировой. Проблема была по-настоящему массовой: в этой группе населения зависимость была прямо связана с боевыми ранениями, хроническими болями и относительно лёгким доступом к препаратам.
Параллельно — мифология вокруг кокаина. К 1927 году немецкая фармацевтическая промышленность производит около 40% мирового морфина и контролирует примерно 80% мирового рынка кокаина. Его производят такие гиганты, как Merck, Bayer, Knoll, Boehringer. По закону 1924 года кокаин в Германии стал рецептурным веществом, но этого никто не заметил. Сама эпоха представляет себя как «кокаиновую» — в литературе, в живописи, в кино, — но в реальности активных потребителей в четырёхмиллионном городе было несколько десятков тысяч. Однако самопредставление эпохи было и остаётся сильнее статистики.
Портрет Аниты Бербер кисти Отто Дикса, 1925 г.
Лицо этого мифа — Анита Бербер. Танцовщица, актриса, провокатор, наркозависимая. Культовая фигура немецкого экспрессионизма. В 1922 году она танцевала сольный номер под названием «Кокаин» на музыку Сен-Санса. Это был эстетический манифест, а не пропаганда: образ распадающегося «я», метафора послевоенной катастрофы.
Анита жила в самом дорогом отеле города, ходила в шубе на голое тело с ручной обезьянкой на плече и употребляла всё подряд - от коньяка и уже упомянутых морфина с кокаином до всякой экзотики, вроде розовых лепестков, вымоченных в эфире. Её портрет в красном платье работы Отто Дикса стал визуальной квинтэссенцией Веймара.
Но при этом жизнь Бербер была короткой и трагической. В 1927-м, после тяжёлых гастролей по Ближнему Востоку, она вернулась в Берлин истощённой и больной туберкулёзом. Уже 10 ноября 1928 года она умрёт в больнице Бетаниен в 29 лет. Врачи констатировали, что саморазрушительный образ жизни уничтожил её здоровье и значительно ускорил гибель. Клаус Манн в некрологе опишет её крах как “стремительный и катастрофический”.
Но в 1927-м вы ещё сможете застать её живой и на сцене.
Ещё Берлин был центром европейского секс-туризма.
Причём проституция была не маргинальной, а системной и видимой частью городской жизни: многие иностранцы фиксировали шок от этого, как первое впечатление о Берлине. В городе не было официального района красных фонарей, но существовала система Kontroll-Mädchen — «подконтрольных (или подотчётных) девушек», зарегистрированных в полиции нравов и обязанных проходить медосмотры.
Но, разумеется, ими всё не ограничивалось.
Магнус Хиршфельд считал, что в городе живёт 120 000 женщин, эпизодически или постоянно занимающихся сексом на коммерческой основе. Полицейская статистика называла цифры совсем другого порядка — около 8750 человек в 1930-м. Реалистичная же оценка колеблется в пределах 25–50 тысяч.
Это похоже на правду, потому что многие девушки занимались сексом за деньги не систематически, а от одного до нескольких раз в месяц. В том же сериале Вавилон-Берлин (который я упоминаю уже во второй раз и первые два сезона которого горячо рекомендую) главная героиня подрабатывает как раз таким образом.
Концерт в Филармонии — тогда она ещё на Бернбургерштрассе. Дирижирует Бруно Вальтер. После концерта — поздний ужин в маленьком ресторане у Савиньиплац в окружении актёров и журналистов.
За соседним столиком пожилой господин в очках рассказывает спутникам, что только что опубликовал книгу под названием «Бытие и время». Его зовут Мартин Хайдеггер. Он профессор в Марбурге.
В том году книга была опубликована в специализированном философском журнале, а также выпущена отдельным изданием, и в Берлине её широко обсуждают. Через шесть лет Хайдеггер вступит в НСДАП и станет ректором Фрайбургского университета. В 1934-м он уйдёт с поста, но от сотрудничества с нацистами так и не сможет отмыться.
За другим столиком — молодой человек двадцати лет. Он рассказывает спутнику, что изучает право и собирается стать журналистом. Его зовут Себастьян Хаффнер, и через десять лет он напишет книгу, которая называется «Geschichte eines Deutschen» («История одного немца») — историю о том, как целое поколение сошло с ума.
В ней он будет вспоминать 1927-й как «последний нормальный год». Последний год, когда человек мог планировать жизнь на десять лет вперёд и не казаться дураком.
Вы слушаете и киваете. Уходите в два часа ночи. Ловите на на улице такси до гостиницы.
Утром вам на поезд.
ГЛАВА 13. УТРО. ТИРГАРТЕН НА РАССВЕТЕ
Шесть утра. Город ещё не вполне проснулся, но и не вполне спит.
Возвращаются последние ночные таксисты. Молочники на велосипедах с прицепами развозят бутылки по подъездам. В окнах булочных горит свет — пекарни работают с четырёх. Из подвального окна одной из них доносится запах свежего хлеба, такой густой, что в нём можно завязнуть.
Вы сворачиваете в Тиргартен. Идёте пешком от Савиньиплац до Анхальтер-Банхоф. До поезда ещё два часа.
Парк на рассвете огромен и тих. Длинные аллеи в осенней листве, лужи на дорожках. Впереди — фигура одинокого бегуна. На лужайке пожилой мужчина выгуливает таксу. На скамейке спит человек, прикрывшись газетой, рядом с ним — пустая бутылка. На пруду крякают утки.
Парк постепенно светлеет. На востоке, за деревьями, поднимается мутное серое солнце.
Через восемнадцать лет не останется ничего из того, что вас окружает.
В январе 1933-го Гитлер станет канцлером.
В мае 1933-го разгромят Институт Хиршфельда и сожгут его книги.
Дёблин эмигрирует: сначала в Швейцарию, потом во Францию, потом в США. Вернётся в 1945-м, но не приживётся и уедет снова.
Брехт тоже эмигрирует: спасаясь от преследований, он успеет пожить в Швейцарии, Дании, Швеции, Финляндии, СССР и США. В итоге он вернётся в Германию и поселится в восточном Берлине.
Ланг — сначала в Париж, потом в Голливуд. Будет снимать триллеры.
Кемпински продадут свой роскошный «Vaterland» за бесценок и уедут.
Comedian Harmonists, едва успев прославиться, перестанут существовать.
Холлендер уедет в Голливуд писать саундтреки.
Чарльстон и блэк-боттом нацистская пропаганда объявит «негритянской дегенерацией». Джазовые оркестры вынудят перестроиться на «нордическую» музыку.
Карл фон Осецкий умрёт в концлагере от туберкулёза, уже будучи лауреатом Нобелевской премии.
Тухольский в 1935-м покончит с собой в Швеции.
Йозеф Рот умрёт 1939-м в Париже от пневмонии и запущенного алкоголизма.
Анна Зегерс уедет в Мексику и напишет «Седьмой крест».
Беньямин уедет во Францию и в 1940-м покончит с собой на испанско-французской границе, когда узнает, что испанские власти собираются выдать его нацистам.
Хаффнер уедет в Англию. Переживёт войну, вернётся в Германию в 1954-м и напишет «Историю одного немца».
Из тех, кто сидел в Romanisches Café в этот год, в Берлине останется меньше десятой части.
Само Romanisches Café будет разрушено английской бомбой в ноябре 1943-го. На его месте сейчас стоит торговый центр.
Здание института Хиршфельда будет разрушено в 1944-м.
«Vaterland» сгорит в 1943-м. Resi — тоже.
Femina закроется в 1933-м, здание превратят в офисное.
KadeKo закроют в 1944-м, но восстановят после войны, и кабаре проработает до 1972-го.
Анхальтер-Банхоф разбомбят в 1944-м. Развалины снесут в 1959-м. Сейчас там парк и кусок фасада, оставленный как мемориал.
Берлин 1927 года не уцелеет. Ни как город, ни как культура.
Вы выходите из Тиргартена с южной стороны. Светает уже окончательно. Город просыпается полностью. Открываются кофейни. Почтальоны на велосипедах разгружают сумки. По Будапестерштрассе грохочет первый дневной трамвай.
На вокзале обычная утренняя сутолока: поезда, носильщики, объявления, паровозные свистки.
На платформе проводник в синей форме помогает вам с чемоданом. Вы садитесь у окна.
Поезд трогается. За окном медленно проплывают западные пригороды — Шарлоттенбург, Шпандау. Потом поля, перелески, посёлки. Берлин тает в утренней дымке.
Постарайтесь запомнить, как выглядит этот город сейчас.
Он останется таким ещё ровно шесть лет.
Подпишись на сообщество Катехизис Катарсиса, чтобы не пропустить новые интересные посты авторов Cat.Cat! Также читайте нас на других ресурсах: Телеграм↩ – новости, заметки и розыгрыши книг. ВК↩ –наша Родина.
Битва за Сталинград во многом зависела от бронетехники оппонентов. С нашей стороны танковые бригады и корпуса стали основой обороны, они отвлекали на себя немецкие дивизии, не давали сходу взять город, постоянно контратаковали. Немцы использовали танковые дивизии для прорыва нашей обороны и многокилометровых бросков по степям, удержания критической важной клешни севернее Сталинграда и, наконец, для попыток прорыва к окружённой 6-й армии и удержании котла как можно дольше. В таких условиях становилось необходимым выбивать друг у друга танки и САУ.
Сражения 42-го года для РККА были особенно тяжелы. Воевавшие не раз говорили, что тогда было бороться труднее, чем даже в 41-ом. Было выбито огромное количество техники, из-за чего штаты соединений сильно обеднели. Не в последнюю очередь стало мало артиллерии, особенно калибра 152 мм и выше. И особенно в этом плане пострадали танкисты. Так, в начале боёв в излучине Дона для подпорки 62-й и 64-й армий были созданы две танковые армии (ТА) — 1-ю и 4-ю. На бумаге танковые армии выглядеть должны были неплохо: 2-3 танковых корпуса (тк), 1-2 стрелковые дивизии (пд), в среднем пара истребительно-противотанковых артполков (ИПТАП) и другие средства усиления. Танков должно быть до полутысячи. Но, как показала практика ещё с 41-го, только голые танки мало что могут сделать. А пехоты и артиллерии было даже по штату мало.
Танковая армия должна насчитывать свыше 300 орудий и более полутысячи миномётов. Ну вроде ж неплохо, да? Самыми мощными были 122-мм гаубицы — их было 12 штук в составе артиллерии стрелковой дивизии (штат 18 марта 1942 г. 04/200). Калибром чуть пожиже шли 120-мм миномёты — по 4 на танковый корпус (штат 1 апреля 1942 г.) и по 18 на стрелковую дивизию. 82-мм миномётов — по 42 в тк и по 76 в сд. 76-мм дивизионных пушек — по 20 в тк и сд. Полковых пушек — по 12 в сд. 50-мм миномётов — по 76 в сд. 45-мм противотанковых пушек — по 12 на тк, по 30 на сд и по 20 на ИПТАП (штат 08/100). И сверху ещё насыпали 37-мм зениток (далее их учитывать не буду).
Из-за особенностей местности позиции противотанковой артиллерии было очень сложно маскировать
Т.е. в самом идеальном варианте в целой армии лишь 12-24 орудия могли успешно подавлять противотанковую оборону, чтобы атака танков была удачной. По факту же под Сталинградом реальная ситуация была намного хуже. Вот 1-я танковая армия имела 13-й, 23-й и 28-й танковые корпуса,131-ю сд и ИПТАП, а 4-я — лишь один 22-й тк. Причём 13-й тк, по укомплектованию уступавший разве что 28-му, имел 16 76-мм орудий и 4 45-мм. И это ещё ничего, на всю так называемую 4-ю ТА имелась… одна 76-мм пушка. На две армии выходило всего 12 122-мм гаубиц — ничтожно мало.
Расчёт сержанта Афанасьева из ЗИС-3 ведёт огонь с ЗОП, лето 1942
Замкомандующий Сталинградского фронта по автобронетанковым войскам генерал-майор Н.А. Новиков по результатам летних боёв докладывал:
"На основе опыта проведённых боёв считаю необходимым танковую бригаду иметь в следующем составе:
...в) артиллерийский дивизион 122 мм гаубиц в составе трёх батарей по 4 орудия;
г) миномётный батальон в составе трёх рот по 6 миномётов в каждой роте;
д) противотанковую и зенитную артиллерию в прежнем составе в качестве транспортных средств иметь БАНТАМ или ВИЛЛИС;
...В управлении бригады иметь начальника артиллерии и двух его помощников."
Были проблемы с артиллерийским вооружением и самих танков. 76-мм пушки всё ещё были достаточно мощные, но из-за проблем со снарядами начинались вопросы по поражению экранированных лбов последних модернизаций немецких танков и StuG'ов. И это у КВ и Т-34. Огромную долю танкового парка до конца боёв составляли Т-70 и Т-60. 70-ки ещё как-то могли трепыхаться, но вот у 60-ок из-за запылённости часто выходили из строя и без того слабенькие автопушки и, как пишут в отчётах, зачастую бой вели только пулемётами. Например, к вводу в бой танковых армий корпуса в них имели:
13-й тк: 94 Т-34, 63 Т-70;
22-й тк: 96 Т-34, 58 Т-70, 26 Т-60;
23-й тк: 43 Т-34, 32 Т-70;
28-й тк: 96 Т-34, 63 Т-70, 30 Т-60.
Для наступления с целью прорва к блокированному Сталинграду в сентябре в трёх тк имелось: 50 КВ, 126 Т-34, 3 Т-70 и аж 130 Т-60! 2-й тк, оставшийся в городе, на 31 августа располагал 15 КВ, 36 Т-34, 54 Т-70 и 73 Т-60, а в 13-й тк из 77 танков было не менее 40 Т-70. Позже частично их в войсках Донского фронта разбавили американскими лёгкими танками, которые вооружались хоть пушкой и с хорошими снарядами, но 37-мм. В условиях атак с постоянно отстающей пехотой, неважной артподготовкой и чудовищной плотностью немецкой противотанковой обороны это было явно недостаточное вооружение. Также и пришедшие гораздо позже английские Churchill'и не имели конкурентоспособной пушки, одновременно удачно работающей и по танкам, и по пехоте, и по укреплениям.
На бумаге тут аж 3 танка, по факту…
На начало операции «Уран» Т-70 всё ещё оставался массовой машиной — новая 5-я ТА имела 50 КВ, 18 огнемётных КВ-8, 128 Т-34, 21 огнемётный ТО-34, 134 Т-70 и 27 Т-60. Фактически численность бронетехники уступала июльскому составу 1-й ТА, но вот состав сил в целом изменился существенно: два танковых корпуса, отдельная танковая бригада, отдельные огнемётные танковые батальоны, кавалерийский корпус, шесть стрелковых дивизий, мотоциклетный полк и, главное, ажно 9 полков РГК, 10 ИПТАП, 3 полка РСЗО, 5 полков зенитной артиллерии и прочие части усиления. Всего 929 орудий полевой артиллерии и 1456 миномётов! Да, танковые корпуса там и не получили тяжёлой артиллерии, но приданные артполки позволили вскрыть румынскую оборону (которая была не настолько слабой, как представляется, и румыны могли вполне отразить контрудары, какие наши проводили в июле-сентябре) и пустить танковые и кавалерийский корпуса в прорыв.
С новыми поставками, уже к новому 1943-ему году, ситуация чуть подвыправилась. Так, на 9 января в войсках Донского фронта имелось 110 КВ, 72 Т-34, 51 Т-70, 9 Т-60, 21 Churchill Mk. IV и 1 Valentine Mk. III.
Таблица с памятника 2023 г.
Артиллерийские возможности стрелковых дивизий были у нас лучше, чем в танковых корпусах. В частности, противотанкисты имели не только 45-мм пушки, но и более дальнобойные и мощные ЗИС-3 и Ф-22 УСВ. Возможно, при грамотном построении обороны, удалось бы не доводить ситуацию до цугундера, но был целый вал проблем:
1) малочисленность или даже полное отсутствие 152-мм артиллерии, имеющей высокую эффективность при отражении ударов, при артподготовке и контрбатарейной борьбе. Весь Сталинградский фронт на 20 июля имел 21 152-мм орудие. На 2 сентября — 59. Даже не смотря на продолжавшийся рост артиллерийского кулака, на один наш 152-мм снаряд летело несколько немецких 150-210-мм;
2) малоопытность бойцов и командиров, для многих это были первые бои. У противника, в частности в артиллерии, хватало кадров, что имели опыт ещё боёв в Европе. Некоторые — даже Первой мировой;
3) слабость нашей разведки для выяснения точного местоположения сосредоточения вражеских войск и переброски к месту удара противотанкистов;
4) растянутость соединений на большом фронте и большие разрывы в обороне. Так, 36-й танковый полк с 36-м мотоциклетным батальоном 4-й немецкой ТА не стал прорывать оборону, кое-как занятую нашей дивизией численностью всего около 2000 человек, а сделал 150-километровый марш-бросок. Дальше его остановили наши 34-ки;
5) отсутствие времени на подготовку обороны.
ЗИС-3 в боях за завод «Красный Октябрь». За счёт расположения в руинах делались засады, позволявшие поражать вражескую технику с неожиданных ракурсов.
Но далее боевые порядки в Сталинграде начали уплотняться, а операции в степных просторах пришлось прекратить. Насыщение укомплектованными танковыми корпусами и ИПТАПами в свежих стрелковых дивизиях в декабре позволило одновременно и сдержать деблокирующий удар немецких танковых дивизий, летом с лёгкостью прорывавших нашу оборону, и отбрасывать фронт дальше от окружённой группировки.
Как видим, с технической стороны ничего нового наши в ходе битвы не поставили, зато улучшили применение уже имеющихся средств. Да, косяков ещё хватало, но прогресс даже в течение октября был очевиден.
Со стороны врага было всё наоборот. Панцерваффе давно пришли к оптимальной структуре дивизий, постепенно модернизируя её для ответа на изменение ситуации на поле боя. Зато появлялось и становилось всё более многочисленным новое вооружение. Так, XIV-й тк имел на начало августа 20 Pz.Kpfw. IV с длинноствольной 75-мм пушкой, 6 с «окурком», 111 Pz.Kpfw. III с длинноствольной 50-мм пушкой и 19 с короткоствольной, 27 Pz.Kpfw. II (использовались больше для разведки, охранения и т.п. вспомогательных функций) и 10 САУ Marder с 76- и 75-мм пушкой. На 3 сентября, перед отражением наших контрударов, количество Pz.Kpfw. IV выросло до 34, Marder'ов — до 18. Число же Pz.Kpfw. II сократилось до 17, Pz.Kpwf. III — до 90 (в т.ч. 8 с короткоствольной пушкой).
Как видим, среди немецкой бронетехники было большое разнообразие
Практически поучаствовал в битве, но, к счастью, не успел, 503-й батальон Tiger. 1 января танки прибыли на станцию Пролетарская и, вероятно, пару раз обстреляли наши войска.
Panzerjager 1 с 47-мм пушкой в боях в августе — у немцев были и такие машины
Pz.Kpfw. III с короткоствольной 50-мм пушкой 5-cm KwK 38
Артиллерия немецкой танковой дивизии была серьёзной. Основная ударная сила — это два дивизиона по 12 105-мм гаубиц leFH 18 и дивизион с 12 150-мм гаубицами sFH 18 (иногда одна батарея была на 105-мм пушках sK 18). Противотанкисты имели две батареи, где было либо по 12 37-мм Pak, либо по 9 50-мм Pak 38 или новейших Pak 40. Либо, как в нашем случае, один дивизион имел противотанковые САУ. В 14-й тд числилось по штату 6 Marder с 76-мм пушкой (бывшей советской Ф-22), а в 16-й — с 75-мм Pak 40. А вот 60-я моторизованная дивизия имела два дивизиона Marder и один с Pak 38. Каждый из двух мотопехотных полков имел 4 150-мм пехотных орудия sIG 33 и 8 75-мм пехотных орудий leIG 18. При штабе полка и каждого из батальонов было по взводу из трёх лёгких противотанковых пушек, изначально 37-мм Pak, но могли насыпать любых трофейных. Разведбат имел два leIG и три лёгкие ПТП. Батальон мотопехоты имел три 28/20-мм тяжёлых противотанковых ружей с коническим стволом s.Pz.B. 41. Итого: 3 ПТР, 39-45 ПТП, 18 лёгких пехотных орудий, 8 тяжёлых пехотных орудий, 32-36 гаубиц и 0-4 тяжёлых пушек.
PaK 40. Пушка не самая мощная, но даже для поражения КВ её хватало
Выглядит не так страшно? Но надо учесть, что танковая дивизия вермахта тогда была единым механизмом, где танки, артиллерия, пехота, разведка, сапёры, связисты и поддерживающая сверху авиация работали совместно. Были отдельные машины передовых артиллерийских наблюдателей, позволявшие точно корректировать огонь, разведывательная авиация под защитой безраздельно господствующих истребителей быстро засекала все наши позиции в голой степи, а бомбардировочная могла рассеять даже свежую дивизию на этапе переброски (208-я сд). Воевавший тогда в 64-й армии В.И. Чуйков про взаимодействие в немецких войсках в летних боях 42-го писал:
«В современном бою без взаимодействия всех родов войск и без хорошего управления нельзя добиться победы. У немцев это взаимодействие было отработано хорошо. Отдельные рода войск в бою не торопились, не высовывались вперёд в одиночку, а били всей массой живой силы и техники. Его авиация за несколько минут до общей атаки налетала на атакуемый объект, бомбила и штурмовала, прижимала обороняющихся к земле, а замет пехота с танками при поддержке артиллерийского и миномётного огня почти безнаказанно врывалась в наши боевые порядки.»
Сверху это могли щедро быть сдобрено средствами усиления. Так, уже упомянутый XIV-й тк получил в обороне для усиления два дивизиона 210-мм орудий, дивизион и несколько отдельных батарей 150-мм гаубиц и полк Nebelwerfer'ов. У нас же не то что корпуса, а целые фронты мечтали о 152-мм орудиях, не говоря уже про 203-мм. Кроме того, в 16-й артполк 16-й тд были переданы 6 новейших Panzerselbstfahrlafette IV b (Pz.Sfl. IV b) — 105-мм гаубичная САУ, проложившая дорогу более удачным Wespe и Hummel.
Pz.Sfl.IVb — машина неудачная, но проложившая дорогу более совершенным образцам
21-cm Mörser 18 — всего в армии Паулюса было 5 дивизионов таких орудий
Пехотная дивизия имела похожую собственную артиллерию и такие же средства усиления. Правда, брони было меньше. В 6-й армии числилось 4 батальона штурмовых орудий (177-й, 243-й, 244-й и 245-й), в каждом из которых, в среднем за битву, было пополам StuG III с короткой и длинной 75-мм пушками. Число боеготовых машин могло доходить до 80. Позже подошли ещё штурмовые 150-мм орудия Sturminfanteriegeschütz 33B, или же StuIG 33B — самоходки с 80-мм лобовой бронёй, практически неуязвимой в городских боях для артиллерии 62-й армии. Вооружались 150-мм пехотным орудием. По 6 штук поступило 28 октября в 177-й (вероятно, далее переданы 245-му) и 244-й батальоны. Сделаны они были после первого штурма Сталинграда в сентябре, когда обычные 75-мм пушки StuG казались бесполезны против мощных каменных зданий, а из-за близкого расположения позиций 210-мм орудия и авиация боялись работать, чтобы не задеть своих.
StuIG 33B защищался со лба 80-мм бронёй в рубке, 50+30-мм — в корпусе, с борта — 50-мм рубки и 30-мм корпуса. Тем не менее, едва приняв участие, машины понесли потери от пушек из засад на заводе «Красный Октябрь».
Артиллерия всех 15 пехотных дивизий Паулюса на начало битвы была многочисленна и насыщена современными орудиями:
- 473 37-мм противотанковые пушки PaK;
- 14 47-мм противотанковых чехословацких и французских пушек;
- 44 42-мм противотанковые пушки PaK 41;
- 181 50-мм противотанковая пушка PaK 38:
- 111 75-мм противотанковых пушек PaK 40. Из 513 выпущенных на конец июня - эти орудия поставлялись 6-й А в мае-июне. Они стали частым очень опасным врагом наших танков, поражая любую машину на дистанции в километр и более, где ранее танкисты чувствовали себя более-менее спокойно и могли сами подавить противотанковые пушки;
- 63 75-мм противотанковые пушки PaK 97/38 (на базе французской mle 1897);
Брошенные Nebelwerfer'ы. РСЗО очень точное и мощное.
Дополнительно 113-я пд имела в качестве противотанковых 6 88-мм FlaK и дивизион противотанковых САУ из одной 105-мм Pz.Sfl. IV A (известный у нас больше как Dicker Max) и двух 128-мм Pz.Sfl. V (Sturer Emil). В степях их чудовищное могущество снаряда и дальнобойность не оставляли шанса нашим машинам.
Затрофеенный Dicker Max
И долгое время это работало как и задумывалось. Как только наши танки после не самой лучшей артподготовки атаковали, немецкая гаубичная артиллерия, вплоть до 210 мм, гвоздила по нашей пехоте, которая, как тогда бывало часто, быстро отставала от танков и залегала в поле, а прорвавшиеся танки встречались с неподавленной противотанковой обороной на обратных скатах высот. Ехали дальше — и получали снаряды в борт с другого края оврага. Если кто прорывался ещё дальше — уничтожался следующей линией противотанковых пушек и подошедшими танками.
Не обойду стороной о румынах, прорыв обороны которых считают плёвым делом. Их танковая дивизия к 19 ноября имела в строю 11 Pz.Kpfw. IV Ausf. G, 10 Pz.Kpfw. III Ausf. N и 87 R-2 — немного модернизированных чехословацкий LT vz. 35 с 37-мм пушкой. Из артиллерийского вооружения — 36 в бригаде полевой артиллерии и подаренные немцами 9 Pak 38 и 9 Pak 40. В двух артполках бригады для всех типов дивизий имелось 12 гаубиц: 100-мм австро-венгерских M. 14, чехословацких vz. 30 или различных 105-мм немецких Первой мировой, 24 старые пушки: 75-мм французские mle 1897, немецкие 1903 L30 или же перестволенные русские трёхдюймовки обр. 1902 г.
Основной румынский танк R-2, LT vz. 35 в девичестве
Противотанковая артиллерия пехоты состояла из 37-мм шведских пушек Bofors, 47-мм австрийских пушек Böhler или их итальянских копий 47/32 Mod. 1935 и французских Schneider M1936 (производились у себя по лицензии). Шведы и австро-итальянцы использовались в полках (18 37-мм и 6 47-мм, по другим данным 6+6, но дополнительно ещё 12 47-мм ПТП в каждом артполку), французы — на дивизионном уровне (6 штук). В октябре пехотные дивизии получили ещё по 6 франко-немецких 75-мм пушек Pak 97/38. На уровне корпус-армия румыны имели усиление шкодовскими 150-мм гаубицами M. 14 и К1, 105-мм пушками Schneider mle 1913 и mle 1936. Также, с щедрот немцев, вне штата румыны получили дивизион ПТО на Marder.
Они же в 3-й моторизованной дивизии 8-й А Италии. Тоже частично поучаствовали в битве.
Не смотря на возраст, это всё могло давать сопротивление нашим танкистам и с румынами случались тяжёлые бои. Тем более, что столкнувшиеся с ними бригады до 40% состояли из лёгких танков. Ещё 3-я армия румын до того имела большой боевой опыт в сражениях на Украине и в Крыму, где немцы хорошо отзывались об их пехоте. Но хорошая обработка вражеской обороны артиллерией, нехватка своей гаубичной и техническое превосходство советских танков решили дело в нашу пользу (что не мешает некоторым гражданам уничтожать за день 63 из 51 танка бригады). Отсутствие аналогов наших ИПТАПов и нехватка танковых частей означала, что проблемный участок обороны румынское командование оперативно усилить не могло.
Румынский Pz.Kpfw. III
Танки с крестами раз за разом прорывали нашу оборону. Но сопротивление постепенно росло, а место для манёвра и очередного окружения уже практически не оставалось. В итоге этот немецкий молот был скован, с одной стороны, постоянными атаками Донского фронта, с другой — втянут в городские бои, где они потеряли своё преимущество в мобильности. К 19 ноября уже двух армиях, 6-й и 4-й танковой, в сумме насчитывалось 32 Pz.Kpfw. II, 199 Pz.Kpfw. III (в т.ч. 22 с короткоствольной 50-мм пушкой и 31 с 75-мм окурком), 82 Pz.Kpfw. IV (12 с окурком), 7 командирских танков, 58 StuG III (из них 22 с короткой пушкой) и 9 StuIG 33B. Часть находилась в ремонте. Так что противопоставить нашим танковым корпусам вовремя смогла лишь румынская 1-я и не самая сильная немецкая 22-я тд (40 танков). Выстроить же, как летом, мощную оборону с сотнями противотанковых пушек, прикрытых 105-, 150- и 210-мм орудиями не получилось.
Pz. 38(t) 22-й дивизии. Крови они нам попить в ноябре 42-го успели, правда, на наспех подготовленных позициях и из-за тактических ошибок в нашем танковом корпусе. Они тогда оказались опаснее рот новейших Pz.Kpfw. IV, упёршихся лбом в заводы Сталинграда.
Сталинградская битва — очередной шаг эволюции войны. Это пример, где из-за комплекса ошибок одна сторона, технически более мощная, из ситуации тотального доминирования быстро оказалась в безвыходной ситуации. И пример того, что голое численное превосходство в танках соседствовало с чудовищной нехваткой огневой мощи соединения, делая его неэффективным.
Подпишись на сообщество Катехизис Катарсиса, чтобы не пропустить новые интересные посты авторов Cat.Cat! Также читайте нас на других ресурсах: Телеграм↩ – новости, заметки и розыгрыши книг. ВК↩ –наша Родина.
Северокорейский грузовой сухогруз «Тэ Хон Дан» 1978 года постройки из той серии, что и «Тэхын»
В феврале 1992 года торговый сухогруз «Тэхын» снялся с якоря в северокорейском порту Нампхо. Согласно судовым документам, судно взяло курс на страны Ближнего и Среднего Востока для доставки стройматериалов. Плавание обещало быть рутинным: переход через Восточно-Китайское море, остановка в Сингапуре, затем Индийский океан и Персидский залив. Однако ещё до выхода из Нампхо израильская разведка получила информацию о том, что «Тэхын» перевозит военные грузы. По их мнению, в трюмах судна находились или готовые ракеты малой дальности «Хвасон-5» (экспортный вариант советского «Скада»), или же комплектующие и оборудование для их сборки.
В те годы у КНДР и ближневосточных государств сложился взаимовыгодный обмен: корейцы получали жизненно необходимые продовольствие и товары первой необходимости, а те, в свою очередь, — «полезные грузы» для перевооружения армии и укрепления собственной обороноспособности. И сухогруз «Тэхын» был одним из звеньев этой цепи.
Израильтяне, зафиксировав погрузку нестандартных длинномерных контейнеров, организовали наблюдение за судном сразу после выхода из территориальных вод КНДР, а затем передали эстафету американцам. Операцией по перехвату «Тэхына» занялась межведомственная комиссия во главе с начальником Центрального разведывательного управления Робертом Гейтсом и начальником агентства по контролю за вооружениями и разоружению.
В начале марта 1992 года, когда «Тэхын» зашёл в порт Сингапур, капитан получил из Пхеньяна секретную радиограмму, и уже через час весь экипаж знал, что за кораблём началась охота. Сингапурская стоянка длилась недолго. Тем временем в Вашингтоне события развивались стремительно. 5 марта 1992 года начальник ЦРУ заявил, что правительство США не позже чем через два дня приостановит и обыщет северокорейское транспортное судно с ракетами на борту. Министр обороны Ричард Чейни заявил, что если будет отдан приказ, американский военно-морской флот атакует грузовое судно, которое якобы направляется в Иран или Сирию с ракетами «Скад-С». Президент Джордж Буш-старший пригрозил, что судно будет остановлено, как только появится в акватории Персидского залива. К тому времени спутниковая разведка уже засекла «Тэхын» в Южно-Китайском море, и американские корабли начали выдвижение к Малаккскому проливу.
В Пхеньяне ситуацию под личный контроль возьмёт лично Верховный Главнокомандующий Корейской народной армии Ким Чен Ир. Когда ему доложат, что американцы, скорее всего, попытаются захватить судно, он ответил, что враги не осмелятся напасть, а если даже нападут, судно не должно сворачивать. По приказу вождя экипаж должен был не допустить захвата судна, не поворачивать назад, не изменять назначенных портов. «Тэхын» должен был пройти к цели, используя любые доступные тактические уловки.
Верховный Главнокомандующий Корейской народной армии Ким Чен Ир
В середине марта 1992 года «Тэхын» вошёл в Малаккский пролив. Американские разведывательные корабли следовали за ним на расстоянии прямой видимости в течение двух суток. Они ждали подходящего момента для досмотра, рассчитывая на нормы морского права, позволявшие останавливать суда в нейтральных водах при наличии обоснованных подозрений. Однако капитан «Тэхына», вместо того чтобы идти на запад к Персидскому заливу, неожиданно для преследователей изменил курс на северо-запад, к берегам Пакистана. Американцы растерялись. Они были уверены, что судно идёт в Сирию через Суэцкий канал, а оно взяло курс на пакистанский Карачи. Корабли ВМС США на трое суток потеряли «Тэхын» из виду. Потеряв цель, командование американского флота задействовало всю доступную орбитальную группировку. Американские спутники прочёсывали весь Индийский океан. Только 18 марта 1992 года спутник засёк судно у юго-восточного побережья Шри-Ланки. Американские самолёты-разведчики P-3 «Орион» с авиабазы Диего-Гарсия совершали полёты на предельно малой высоте — до ста пятидесяти метров над палубой «Тэхына». Лётчики сбрасывали перед носом судна дымовые шашки и чёрные контейнеры, имитирующие бомбы, стремясь оказать психологическое давление. Но экипаж не дрогнул и не остановил судно. «Тэхын», не сбавляя хода и совершая тактические манёвры, шёл к цели. К концу марта для поимки одного сухогруза американцы развернули в Персидском заливе целую эскадру. По словам корейцев, на пути из Индийского океана к иранскому порту Бендер-Аббас США разместили сразу четыре военных корабля: фрегаты «Форд» и «Элрод», эсминец «Лефтвич» и один корабль снабжения. В Ормузском проливе была сосредоточена эскадра из двадцати двух боевых единиц. В её состав входила авианосная ударная группа во главе с авианосцем «Теодор Рузвельт», крейсера «Лейк-Чемплейн» и «Сан-Джасинто», эскадренные миноносцы «Карни», «Бриско» и «Стоут», а также три атомные подводные лодки. Командование американского флота было уверено, что «Тэхын» не сможет прорваться через такое кольцо.
Ричард Дик Чейни, министр обороны США в 1989–1993 гг.
«Тэхын» подходил к Ормузскому проливу в последних числах марта. Капитан, благодаря перехватам открытых радиопереговоров и поступавшим из Пхеньяна радиограммам, знавший о засаде, решил прорываться в ночное время. В темноте судно вошло в иранские территориальные воды. Заходить в иранские территориальные воды без разрешения Тегерана американцы боялись, особенно после дела «Винсеннеса», когда в 1988 году американский крейсер сбил иранский пассажирский самолёт. И под прикрытием плотного тумана на рассвете 29 марта «Тэхын» прошёл Ормузский пролив. Когда туман рассеялся, «Тэхын» уже стоял у причала порта Бендер-Аббас.
Иранские портовые власти провели выборочный досмотр. По официальным данным, в трюмах «Тэхына» оказались цемент, стальная арматура, трубы и другая строительная продукция. Но важно помнить, что в те годы Тегеран активно развивал собственную ракетную программу, и северокорейская помощь была для него очень важна.
Разгрузка заняла несколько дней. За это время капитан получил из Пхеньяна телеграмму от Ким Ир Сена — вождь обращался к каждому члену экипажа со словами благодарности и призывал не падать духом. Следующей целью становился пакистанский порт Карачи. Вдохновлённые тёплыми словами вождя, команда решила прорываться, но на время сделала вид, будто судно будет стоять ещё неделю для ремонта одного из вспомогательных двигателей.
И вот в ночь на 2 апреля 1992 года, когда американские корабли патрулировали дальние подступы к Оманскому заливу, «Тэхын» бесшумно снялся с якоря, погасил все навигационные огни и вышел в открытое море. Чтобы скрыть акустический след от винтов, капитан использовал течение и ветер, и к утру 3 апреля судно находилось уже в нейтральных водах в двухстах милях от пакистанского побережья. Американцы, следившие за иранским портом, хватились только на рассвете.
Джордж Буш-старший 41-ый президент США с 1989 по 1993 гг.
Впоследствии командующий войсками США на Среднем Востоке генерал Джозеф Хор выступал на слушаниях в комитете по вооружённым силам палаты представителей. Он заявил, что для поиска судна были мобилизованы все доступные корабли, самолёты и спутники. По его словам, поиски продолжались почти десять дней, но «Тэхын» так и не был найден. Корейское судно умело маневрировало между нефтяными танкерами, скрывалось за буровыми платформами и время от времени заходило в территориальные воды Омана и Пакистана, где американский флот не имел права проводить досмотр без согласия этих государств. Капитан «Тэхына» великолепно знал навигационную обстановку и умело использовал для прикрытия более крупные суда европейских и азиатских стран. В те годы Ормузский пролив ежедневно проходили до сорока танкеров, и «Тэхын» просто растворялся в их потоке, меняя опознавательные знаки на тех участках, где это допускалось правилами радиосвязи. Когда американцы наконец обнаружили «Тэхын» в середине апреля 1992 года, судно уже успело зайти в пакистанский порт Карачи и шло через Красное море к Суэцкому каналу. По словам корейцев, американские самолёты снова кружили над палубой, сбрасывали дымовые шашки, но капитан не менял курса. Египетские власти Суэцкого канала получили запрос от ВМС США о задержании судна для досмотра. Но поскольку запрос был оформлен не по дипломатическим каналам, а через военного атташе в Каире, египтяне, не желая портить отношения с Пхеньяном и Тегераном, проигнорировали его. В конце апреля 1992 года «Тэхын» беспрепятственно прошёл Суэцкий канал и взял курс на сирийский порт Латакия.
В Латакии сухогруз встречали как героя. Сирийские газеты писали, что прибытие «Тэхына» — это «героическое событие», что «слово корейцев — их дело». Сирийские таможенники провели досмотр и нашли только стройматериалы и несколько контейнеров с корейским текстилем. По всей видимости, именно в Латакии произошла передача основного груза, а северокорейский экипаж провёл переговоры с представителями сирийского президента Хафеза Асада. «Тэхын» же после разгрузки принял на борт новый груз — цитрусовые и оливковое масло — и получил из Пхеньяна распоряжение следовать дальше.
Следующей точкой стала Бата — порт в Экваториальной Гвинее. В Бате «Тэхын» простоял пять дней, затем взял курс обратно на Сингапур. Американцы к тому времени уже прекратили активное преследование, понимая, что Иран и Сирия уже получили свой груз, а догонять сухогруз с продовольствием уже нет никакого смысла.
В июле 1992 года «Тэхын» вошёл в Сингапурский порт, где загрузил стройматериалы уже для КНДР. В августе 1992 года, почти через шесть месяцев после выхода из Нампхо, судно возвратилось в родной порт. Общая протяжённость плавания составила около шестидесяти тысяч километров — в полтора раза больше длины экватора. За это время двадцать два американских корабля так и не смогли выполнить поставленную задачу по захвату корейского судна.
За всё время экипаж «Тэхына» не сделал ни единого выстрела, не вызвал на помощь ни одного военного корабля. Капитан, проявляя недюжинную смекалку, просто вёл своё судно туда, куда было приказано, а экипаж не поддавался страху и не отвечал на провокации. Американское командование, привыкшее к тому, что гражданские суда останавливались, едва завидев военный корабль, не смогло «поймать» маленький корейский корабль с бесстрашным экипажем. И что-то подсказывает, что если бы американский спецназ попытался высадиться на палубу, американский спецназ также ожидало бы много неприятных сюрпризов…
А пример «Тэхына» остается ярким как пример того, как без единого выстрела гражданское судно может переиграть целую эскадру хваленого военно-морского флота.
Источники: Ким Чун Хёк. Конфронтация КНДР с США. Пхеньян: Издательство литературы на иностранных языках, 2014.
Подпишись на сообщество Катехизис Катарсиса, чтобы не пропустить новые интересные посты авторов Cat.Cat! Также читайте нас на других ресурсах: Телеграм↩ – новости, заметки и розыгрыши книг. ВК↩ –наша Родина.
Кубрик, конечно, хорошо поработал, картинка у него получилась очень реалистичная, но всё-таки можно найти некоторые отличия от реальности.
Когда Кубрик снимал свои материалы, ещё не было известно, как выглядит Луна. Да, были уже снимки с Луны-9 и с американских аппаратов, но их было мало и трудно было описать рельеф в целом. Но были общие соображения. На Луне нет атмосферы, нет и воды. Стало быть, эрозия практически отсутствует. А это значит, что края скал, которые на земле сглаживаются атмосферой, водой, да и живыми организмами (лунатики на спутнике не живут!), на Луне будут острыми. На деле же выяснилось, что и без этих факторов рельеф оказывается сильно сглажен. Поверхность подвергается непрерывной бомбардировке метеоритами, да и пыль постепенно оседает. В результате фото с Луны, сделанные что аппаратами, что людьми показывают довольно гладкие грани. Сравним со снятым Кубриком. Смотрим кадр из "Космической Одиссеи" и сравниваем с фоточкой на Луне Аполлона-15.
А вы что, думали, что я буду рассказывать сказки про «американцы не летали»?
Раз уж начали говорить о лунной поверхности, то стоит пару слов сказать. Как уже говорилось, условия на Луне совсем не те, что на Земле. И там нет атмосферы, воды и прочих факторов эрозии. Частицы пыли могут там лежать долго-долго и кроме исключительно редких ударов метеоритов, ничего их не двигает. На Земле, наоборот, частицы грунта находятся в непрерывном движении, трутся друг от друга и потому имеют куда менее острые грани. Т.е. то, что предполагали на большом масштабе, срабатывает на малом.
Кроме того, на Луне вокруг вакуум (ну почти). Воды нет. Поэтому работают те силы, которые на земле практически не заметны. Например, электростатические силы. Или силы ван-дер-Ваальса. В итоге песок на Луне куда лучше сцепляются между собой, чем на Земле. Оттого даже при малой силе тяжести на пыльных тропинках далёкой Луны останутся наши следы. Фото наших следов нет (пока), потому наслаждаемся фото следа американцев (последний в карусели).
За подробностями - в книжку Виталия Егорова aka Zelenyikot* "Люди на Луне".
*Признан иностранным агентом
Подпишись на сообщество Катехизис Катарсиса, чтобы не пропустить новые интересные посты авторов Cat.Cat! Также читайте нас на других ресурсах: Телеграм↩ – новости, заметки и розыгрыши книг. ВК↩ –наша Родина.
Четвертый день обливаясь потом иду по джунглям я... И под тяжелым огнеметом болит спина моя Я рву мозолистой рукой сплетение лиан И тут как будто предо мной вьетнамский партизан
О Огнемет! Огнемет! О Огнемет! Мой Огнемет!
Вчера нам крупно повезло! Спалили мы дотла Не как всегда — одно село, а целых три села! И ночью становился день там, где прошел наш взвод И дым спаленных деревень затмил весь небосвод...
О Огнемет! Огнемет! О Огнемет! Мой Огнемет!
Я запах жаренных детей с трудом переношу И потому противогаз всегда с собой ношу И мне не страшен никакой вьетнамский патриот Ведь у меня всегда с собой мой верный огнемет...
Дорогие друзья, я рад анонсировать очередную сходку вашего любимого сообщества в столице!
Для ЛЛ:
Мы уже много лет проводим исторические сходки, на которые зовём пикабушников!
Формат простой: у вас есть лекционный зал, где выступают лекторы с самыми разными темами, и бар, на котором наливают безлимитный алкоголь, а также угощают снеками и пиццей. Между баром и залом можно курсировать без ограничений!
Что и в какой последовательности выбирать - решаете вы!
8 часов лекций, безлимитный бар, пицца, а, самое главное, общение с авторами!
Адрес: LovelyLoft, Большая Семёновская 42 стр. 15. Гостей начнём запускать в 12:00, первая лекция в 13:00. Закончить планируем до 21:00.
Для тех, кто не был у нас раньше и не в курсе о чём речь — смотрите отчёты по последним сходкам и комментарии под ними (раз, два, три).
Стоимость участия сейчас 2500 рублей. В этот раз, к сожалению, без авторских или парных скидок. Приобрести билет можно на сайте котосходка.рф
Там же вскоре будет опубликовано расписание и схема прохода.
Темы лекций:
Павел Леонов расскажет нам о предателях. За сколько бывшие граждане СССР были готовы повторно рисковать своей шкурой во время холодной войны и что из этого вышло.
Дядя Ваня вновь будет кричать "Deus vult" со сцены и поведает вам предания о Втором крестовом походе.
Кирилл Латышев объяснит, почему берёзовый сироп — это офигенная тема. Советский бизнес по канадской технологии в разгар 30-х — звучит уже замечательно.
Тимофей Бердикин прочтёт лекцию об обороне крепости Осовец, постараясь не впасть в "сабатонщину". Тонны превозмогания, опирающиеся на банальное "нормально делай — нормально будет".
Трифон Дубогрызов представит вам историю левиафанов авиастроения: как и почему американские инженеры пытались заселить океан гигантскими летающими лодками.
Илья Бурыка изложит биографию чрезвычайно интересного, но несправедливо забытого революционера Григория Гершуни. Злой гений, плейбой, нищий, создатель боевой организации эсеров и архитектор террора.
Дарья Усольцева погрузит вас в историю возникновения и становления в Иране молодой религии — бахаизма. Как весьма специфическая синкретическая вера смогла пережить непрекращающиеся гонения и дойти до наших дней с весьма солидным приростом паствы.
Александр Старостин познакомит вас с тёмными страницами истории российской космонавтики и напомнит, как американцы спасали отечественную космическую программу.
Егор Плешаков объяснит, что такое Жигули (спойлер: не только автомобиль), почему в честь них назвали пиво, почему жигулёвское производят все, кому не лень, и при чём здесь предприимчивый австрийский пивовар и его дети.
Кроме того запланированы специальные секции вопросов и ответов с другими авторами, а также всевозможные конкурсы и игры.
Все вопросы, пожелания и предложения ждём в комментах :) Ваш @Cat.Cat.
P.S. Если вы хотите замутить с нами какой-нибудь коллаб (реклама, фотозона, раздатка, брендирование - в конце концов, реклама на наших площадках) - пишите в телегу, мы заинтересованы в сотрудничестве.
