Катехизис Катарсиса

До второй половины XIX века европейцев такая ситуация полностью устраивала, но времена поменялись. Нужны были новые рынки сбыта для товаров, не ограничивающиеся прибрежной торговлей. Требовались территории и рабочие руки для размещения плантаций, дающих стабильные поставки колониальных товаров, вроде кофе, какао, табака, сахара, на которые резко увеличивался спрос в европейских государствах, уровень жизни в которых заметно возрастал. Открытие в Южной Африке месторождений золота, алмазов, меди и других металлов сулило огромные прибыли от их разработки, но она была невозможна без деятельного участия европейцев непосредственно на месте. Имевшиеся у местных народов технологии добычи железа и меди конечно могли покрыть их невеликие потребности, но по европейским меркам это были абсолютно никчёмные объёмы. На выручку пришёл научно-технический прогресс. Паровой двигатель делал доступными глубинные районы – пароходы могли подняться вверх по могучим африканским рекам, а паровозам не страшна была сонная болезнь, делающая просторы саванн смертельно опасными для лошадей, не имевших к ней иммунитета. Хинин не решил проблему с лихорадкой, но сильно ослабил её влияние, а скорострельные винтовки, картечницы и затем пулемёты свели на нет численное преимущество африканских народов. Иногда можно услышать, что Африка открылась миру, но скорее это западный мир обзавёлся ножом и готовился вскрыть её как консервную банку.

В 1874 году в руки короля Леопольда II попали отчёты шотландского миссионера и исследователя доктора Давида Ливингстона, первым проникшего вглубь чёрного континента. Его путешествия показали, что в районы центральной Африки, ранее считавшиеся недоступными, вполне могут пробраться и европейцы. Это чрезвычайно заинтересовало Леопольда, который отправил главному дипломату Бельгии Огюсту Ламбермонту письмо, на конверте которого красовалась размашистая надпись «Африка». В рассказах шотландца хитроумный бельгийский король сразу увидел для себя лазейку для проникновения в Африку. Леопольд писал: «Когда он описывает свои долгие походы, Ливингстон не упоминает ни одной деревни, ни одного клана, ни одного племени, не увидев при этом страданий и рабства, изнасилований и убийств». Бельгийский король писал, что такое количество жертв вызывает неподдельную тревогу, а христианский долг не позволяет сидеть сложа руки и просто наблюдать за происходящим. Задачей просвещённых людей, если они хотят быть достойны своего времени, было вмешаться и положить конец творящимся ужасам. Леопольд ссылался на пример Британской империи, так много сделавшей для искоренения рабства во всех уголках мира. Он одновременно говорил о борьбе с рабством и о том, что установление мира на африканских землях позволит населению спокойно работать и плодиться на землях, богатых минеральными и растительными ресурсами. В речах короля причудливо переплетались гуманистические и коммерческие мотивы, но при этом он упорно подчёркивал, что главное тут не его личные интересы, а добрая воля, проявить которую – долг каждого человека.

С этого времени Леопольд II внимательнейшим образом следил за всеми африканскими путешественниками и их предприятиями. Также он установил и поддерживал контакты с наиболее влиятельными географическими обществами европейских стран, потому что именно они сосредотачивали у себя основной объём информации, а кроме того, именно они первыми получали все интересные известия. Когда из Лондона сообщили, что английский путешественник Верни Ловетт Камерон, первым пересекший Африку с востока на запад, затерялся где-то в джунглях, Леопольд незамедлительно заявил о готовности пожертвовать на его поиски и спасение 100000 франков. Камерон из джунглей благополучно выбрался сам, но жест бельгийца не мог не оценить и с удовольствием принял приглашение встретиться. Делового сотрудничества у них не сложилось, но Леопольд получил огромное количество очень ценных данных. Камерон передал подробную карту своих путешествий, описал ужасы арабской работорговли в районе Африканских Великих озёр, подробно расписал богатства Катанги, а самое главное – посетовал, что британское правительство абсолютно не было заинтересовано в результатах его трудов. Буквально в нескольких фразах англичанин обрисовал для Леопольда геополитическое окно возможностей – огромная свободная территория в центре Африки, проникновение на которую не создаст конфликта с интересами Британской империи. Это было именно то, что нужно, и что он так долго искал. У Леопольда было желание заполучить колонию, он нашёл землю, на которую не было пока других претендентов, и, наконец, свободно было место лидера, который провозгласит крестовый поход против рабства в Африке. Пасьянс сложился воедино.

Отсутствие интереса у великих держав к центральной Африке не отменяло необходимости вести дела очень осторожно, и тут у бельгийцев был заметный козырь – от них вообще не ждали каких-то серьёзных амбиций, а уж тем более стремления проглотить поистине огромный кусок. С другой стороны, нельзя было говорить о колониальных амбициях собственно Бельгии – общественное мнение в стране было настроено скорее отрицательно, и королю это тоже приходилось учитывать. Талантливый дипломат Огюст Ламбермонт предложил организовать в Брюсселе международную конференцию по Африке. Идея состояла в том, чтобы собрать видных европейских учёных, исследователей и филантропов. При этом не шло речи о приглашении политиков – конференция практически демонстративно не носила политического характера. На повестке дня стояли вопросы научного и даже в большей степени гуманитарного характера: «Отменить рабство в Африке, изгнать тьму, всё ещё царящую в этой части мира, исследовать колоссальные ресурсы, раскрыть эти сокровища цивилизации – вот цель этого современного крестового похода, достойного нашей эпохи».

Леопольд II внимательно изучил с одной стороны все доступные ему материалы по исследованиям Африки, а с другой стороны – всех участников предстоящей конференции, особенности национальных географических обществ, их сильные и слабые места. Король готовился к географической конференции как к военной кампании, которая должна привести его к завоеванию вожделенных земель. Все люди, приглашённые на мероприятие, были тщательно отобранными лидерами общественного мнения по вопросу заморских территорий у себя в Германии, Франции, Великобритании, России, Австро-Венгрии и Италии. Обошли приглашениями Португалию и Нидерланды. Первые были явными соперниками Леопольда, потому что давно претендовали на устье реки Конго, а со вторыми у Бельгии всё ещё были натянутые отношения, и, опять-таки, их торговые компании тоже имели интересы в устье Конго. Что без приглашения этих конкурентов конференцию удастся собрать, у Леопольда сомнений не было – в конце концов, какой нормальный географ откажется от нескольких дней вольготной жизни в королевском дворце, куда ещё и проезд оплачивается?

11 сентября 1876 года конференция началась. Леопольд II горячо приветствовал всех собравшихся и сразу перешёл к делу – он много говорил о просветительских и цивилизаторских целях, о необходимости принести мир в Африку, искоренить рабство. При этом нет и не было никаких доказательств того, что король на конференции был неискренним в своих гуманных намерениях. Заполучить славу искоренителя рабства в Африке для правителя небольшой европейской страны было, пожалуй, не менее желанно, чем увеличить свои богатства. Леопольд активно предлагал места размещения оперативных лагерей, откуда доблестные европейские борцы с рабством совершали бы свои экспедиции, обозначал возможные пути, которые следует проложить для более уверенного контроля за обстановкой во внутренних областях, рассуждал о количестве необходимых медицинских пунктов и постов для охраны порядка. Участники делегации, которых каждый вечер кареты свозили на ужин во дворец, были очарованы королём и его идеями. Многим из них уже виделись пасторальные ландшафты процветающей Африки буквально в ближайшие десятилетия. Распаханные поля, аккуратные деревни, чернокожие крестьяне в нарядной одежде работают в поле, их детишки сидят на школьных скамьях, а по воскресеньям все дружно идут в церковь. Представлял ли себе тоже самое и Леопольд? Вполне может быть, но пока этому не очень-то соответствовала даже погрязшая в нищете Фламандия, не говоря уж про бассейн реки Конго.

В последний день конференции участники единогласно провозгласили создание «Международной ассоциации по исследованию и цивилизации Центральной Африки» (фр. Association internationale pour l'exploration et la civilisation de l'Afrique centrale) или более кратко «Африканской международной ассоциации» (АМА). В состав ассоциации должны были входить национальные отделения, задачей которых была работа с правительствами своих стран и побуждение их к реализации целей организации. При идеальном раскладе – освоение полученных на эти цели средств. Бельгийский король Леопольд II внезапно для всей Европы стал главным борцом с рабством на Чёрном континенте, главным прогрессором и центральной фигурой в освоении Тропической Африки. В этом была своя ирония – Леопольд никогда в жизни южнее Египта и Марокко не забирался. Почти вся Европа была под впечатлением от таких метаморфоз, кроме, как водится, Бельгии, вечно недовольной действиями своего короля. Либералы были недовольны тем, что Леопольд наверняка поручит кучу дел миссионерам-католикам, которые вместо просвещения будут заставлять негров учить Библию, а католики возмущались, что либералы под это дело непременно разведут в Африке антихристианское масонство. Правительство под эти крики вообще решило устраниться от какого-то участия в вопросе, что для Леопольда было лучшим вариантом – никто не мешал и не путался под ногами.

С национальными отделениями тоже получилось не очень. Первые проблемы возникли в Великобритании. Английские участники конференции были очень воодушевлены, но вот Министерство иностранных дел не разделяло энтузиазма. Форин-офис, конечно, за борьбу против рабства, но это слишком серьёзное дело, чтобы отдавать его в частные руки, да и зачем помогать иностранцам зарабатывать моральный авторитет на том, чем Британская империя уже давно и вполне успешно занимается самостоятельно. Под давлением подобных доводов Королевское географическое общество вышло из АМА. Казалось бы, серьёзный удар по организации Леопольда, но он не придал этому значения. Для него вообще все эти национальные ячейки были практически не важны. По сути, единственное, что имело смысл, – это центральный комитет, который полностью состоял из людей Леопольда и которым руководил его друг детства Жюль Грейндль. Главной задачей комитета было поддержание имиджа АМА как научной и гуманитарной организации, в первую очередь путём публикации книг и периодических материалов.

Все эти изящные манипуляции позволили Леопольду создать плотную дымовую завесу вокруг планов освоения бассейна Конго. Король небольшой страны, лишённой колониальных амбиций, с окружением из достаточно либеральных политиков и экономистов, создавал впечатление, что деятельность организации в лучшем случае будет ограничиваться поддержкой отдельных миссий и экспедиций, а скорее всего не выйдет за пределы конференций, разговоров и торжественных ужинов в Лакене. Но, как это уже не раз было, многие недооценили Леопольда.

Заходите на телеграм-канал автора, там тоже много интересного.

Рим до республики

Откуда мы вообще знаем о ранней истории Рима? Список наших источников кажется обширным и включает в себя десятки позиций, но на деле основная информация известна всего лишь из двух: Тита Ливия и Дионисия Галикарнасского, написанных в 1 веке до н.э. Прочие источники дают лишь разрозненные упоминания отдельных событий и единую картину из них сложить проблематично.

Однако и Ливий, и Дионисий писали спустя четыре сотни лет после образования Республики, а от основания Рима и вовсе спустя семь сотен лет. Первые же римские историки писали чуть раньше — в конце 3 века до н.э. Т.е. даже их от интересующего нас периода отделяло более 200 лет. Сами понимаете, что свидетелей и даже свидетелей свидетелей событий в живых уже давно не было. И в отличие от Ливия или Дионисия, у них не было трудов предшественников, а только список консулов (фасты), некоторые записи законов и ворох противоречивых мифов и легенд, передаваемых из уст в уста несколько поколений.

Ясное дело, что эти сведения особой достоверностью не отличались: людям свойственно забывать, неправильно запоминать, путать или переосмысливать события прошлого. А что уж говорить об испорченном телефоне длиной больше 5 поколений? При этом первые римские историки были всё же в лучшем положении, нежели их последователи — они хоть могли услышать разные версии одних и тех же событий. А после их трудов, зафиксированная письменно “реальность” постепенно вытеснила устные легенды и предания, зачастую оставляя от них лишь смутные намёки на существование. Фактически вся письменная традиция истории раннего Рима была сформирована парой первых историков, на базе трудов которых создавали все последующие.

При этом “унификация” общего сюжета отнюдь не значила, что изложение событий у разных авторов было непротиворечивым. О нет, детали событий прошлого иногда конфликтуют не только между разными авторами, но и между разными главами одного и того же. Потому что картина прошлого была полна дыр, логических несостыковок и просто непоняток — общество за сотни лет настолько изменилось, что римским же историкам было трудно понять многие вещи. Поэтому все они занимались реконструкцией прошлого — with facts and logic домысливая, что же там происходило.

Корифеи изучения антички в 19 веке, глядя на всё это, начнут сомневаться в достоверности римских сведений, а Теодор Моммзен и вовсе будет продвигать идею полного отрицания ранней истории Рима. Сегодня маятник качнулся в другую сторону — нет, древним историкам не верят на слово, но и полностью уже не отрицают. Считается, что борьба патрициев и плебеев действительно была, а вот всё остальное…

Так кто же такие патриции и плебеи? Римские историки считали, что патриции — это потомки первых жителей Рима, кто основал город вместе с Ромулом. А плебеи — это все те, кто присоединился позже, добровольно или не очень. Но с этим не согласны историки. В конце 19 века стала популярна версия, что на самом деле всё было наоборот: плебеи — это местное автохтонное население Лация, а вот патриции — пришельцы, захватившие в городе власть. Чаще всего на роль захватчиков выбирались соседи латинов — сабиняне или этруски, причём последние чаще, так как три римских царя были этрусками.

На самом деле первый из них - Луций Тарквиний - был наполовину этруском, а наполовину греком, из-за чего в родных Тарквиниях не имел полноправного статуса. Происхождение, сменившего его, Сервия Туллия точно неизвестно: точно не этрусское, весьма вероятно, что латинское. А Тарквиний Гордый, то ли сын Луция, то ли вообще внук, по понятным причинам был этруском еще меньше. В общем вот такие вот «этрусские» цари.

В духе расовых теорий эпохи в начале 20 века активно форсилась также идея того, что патриции — это арийцы. Тут в основе уже был римский миф, что они потомки троянцев, бежавших вместе с Энеем. А жители Малой Азии, где расположена Троя, были индо-арийцами. Что характерно, принадлежность к арийцам выясняли буквально измеряя черепа, да.

Не менее экзотичная версия была у венгерского историка Андраша Альфелди. Он в 50-е выдвигал теорию, что патриции — это потомки венгро-иранских кочевников, так как именно из патрициев набиралась изначально конница, что могло быть памятью о кочевом прошлом.

Сегодня все эти теории по большей части отброшены и историки склонны считать, что патрициат появился не сразу, а развивался постепенно. Вероятно, изначально patres (отцы) были представителями наиболее могущественных фамилий, которые имели высокое уважение в обществе, занимали жреческие должности и могли мобилизовать воинов на войну. Что из этого было первично — установить невозможно, да и это не особо важно. Главное, что доступ в ряды patres во времена царей и даже в первые годы республики не был ограничен только наследованием и мог быть получен благодаря браку, а также дарован царём или сенатом.

Мы точно не знаем, по каким критериям это делалось, но в пользу первичности военных возможностей косвенно свидетельствует история рода Клавдиев, эмигрировавших в Рим с 5000 родственников и клиентов и сразу получивших статус patres. В принципе, это логично — ведь большая часть государственных институтов раннего Рима были чисто военными, и тот, кто привел большой воинский отряд, мог требовать для себя и больших привилегий.

В то же время царский Рим был государством ещё очень архаичным, религия и политика были в нем теснейшим образом сплетены, и поэтому тот, кто контролировал отправление обрядов — автоматически приобретал и высочайший вес в обществе. К последнему веку римского царства отдельные фамилии patres стали наследовать жреческие функции и по удивительному совпадению: все они станут считаться патрициями. Ричардом Митчеллом было выдвинуто предположение, что именно из жрецов изначально и набирался сенат.

В любом случае римские цари серьёзно зависели от patres, как в религиозной сфере, так и в военной. Именно воинские отряды патрициев и их клиентов (условно зависимых, обязанных в обмен на покровительство осуществлять услуги) и были армией Рима. Естественно, что царям это не нравилось, и постоянно шёл поиск путей снижения влияния patres: создание наёмных отрядов царской конницы, включение в сенат новых фамилий и реформа армии Сервия Туллия. Последняя включала в состав “легионов” большое число непатрициев, разделенных по цензовым (имущественным) классам. Также теперь часть вопросов предлагалось решать не на сходках по куриям, где главенствовали patres, а по центуриям — единицам воинской организации. Таким образом постепенно размывалась роль наиболее влиятельных patres в политике и армии. Вот только вопрос — в пользу кого?

Первая мысль, которая приходит в голову — в пользу плебеев же. Однако, сегодня большое число историков считает, что в царский период дихотомии патрициев-плебеев ещё не существовало. В новой центуриатной системе приобрели большую роль обеспеченные фермеры-непатриции, способные купить набор гоплитского снаряжения. Вместе с патрициями и их клиентами они формировали classis — фалангу. А благодаря участию в центуриатных сходках они получили прямую возможность влияния на политику. А вот бедняки, собранные в одну единственную центурию — infra classis и, как предполагают Жан-Клод Ричард и Т. Дж. Корнелл, служившие застрельщиками — никакого влияния на политику оказывать не могли.

Так как переход фалангита-classis в patres не был закрыт, то и жесткого антагонизма интересов между между patres и остальным обществом не могло быть. О чём нам лишний раз свидетельствует история свержения последнего царя Тарквиния Гордого — он фактически отстранил от власти большую часть patres и нивелировал роль classis, перестав собирать центуриатные комиции. Какое-то время это терпели, но зимой 509 года до н.э., пока царь осаждал Ардеи, из его родственников(!) и соратников (!) сложился заговор, поддержанный не только patres, но и classis (т.е. основной боевой силой). После успешного переворота заговорщики приняли решение, что цари Риму больше не нужны…

Мы строили, строили… А что, собственно, строили?

Сразу после свержения Тарквиния молодое нецарство оказалось в сложной ситуации. Часть соседей считала Тарквиния легитимным правителем и готова была помочь ему вернуться, другие же желали пересмотреть прежнее доминирующее положение Рима в Лации или просто поживиться за счет его земель. В сложившихся условиях тотальной войны на всех фронтах времени изобретать новые политические структуры не было. Так что была воспроизведена во многом прежняя система за одним исключением — теперь вместо царя каждый год избирались два претора. В помощь им также выбирали двух квесторов и этим вся система исполнительной власти и ограничивалась. В остальном всё было как прежде — сенат и комиции были лишь совещательными органами, а преторы имели формально неограниченную власть.

В исторической науке идут долгие споры, были ли эти преторы сразу равны или нет. Римские историки, а вслед за ними и ряд современных (Циркин Ю.Б., авторы Кембриджской истории древнего мира) считают, что высшая власть в республике была изначально коллегиальной. Им оппонируют Дементьева В.В., Р. Бунзе, Франческо Де Мартин, Стюарт Стэвели, утверждающие, что ни одна из ранних магистратур не имела признаков коллегиальности. А так как само название должности претор (командир) указывает на военное происхождение, где всегда имелось командное начало, то ими предполагается, что преторы были изначально не равны — один был подчинённым другого. Тем более, что схожим образом была устроена и диктатура — чрезвычайная магистратура, вводимая в случае тяжелого военного или гражданского кризиса. Однако убедительных доказательств обеих точек зрения нет.

Рим в первые годы республики ежегодно воевал с соседями, далеко не всегда удачно. Земли разорялись, воины погибали. Высочайшая роль армии в сохранении существования государства, вероятно, объясняет, почему в эти годы должность претора могли занимать не только patres. Однако, хотя все делали свой вклад и несли издержки, так как именно в руках у patres были жреческие должности, а следовательно и толкование обычаев и законов, то они, похоже, воспользовались неурядицами для личной выгоды.

Во-первых, они потихоньку оттесняли не-patres от власти. Уже к концу 490-х годов из консульских фастов пропадают непатрицианские фамилии. Предполагается, что они всё ещё могли попасть в сенат в качестве conscripti (конскриптов - назначенных) благодаря их влиянию (patres в тот период получали место в сенате по наследству), но к претуре их больше не допускали.

Во-вторых, в ходе войн постоянно разорялись римские земли и многие небогатые собственники вынуждены были брать в долг просто чтобы выжить у patres, после чего те могли принудить их к переходу в клиенты или долговому рабству.

В-третьих, patres начинают замыкаться сами в себе. Фактически вот в этот момент окончательно складывается патрициат, ставший исключительно наследственной аристократией, переход в которую был возможен теперь только через брак. А сенат из просто совещательного органа из наиболее уважаемых граждан стал важным инструментом власти патрициев.

Отсутствие у простого населения способов защититься от произвола patres привело к тому, что в 494 году, прямо во время очередной войны, народ прорвало, и плебеи, мобилизованные в армию, совершили Первую сецессию — исход из Рима на соседний холм, где они угрожали создать свой город с блэкджеком и шлюхами.

И вот тут мы возвращаемся к вопросу — а кто такие плебеи? Всё дело в том, что традиционная версия — плебеи это все непатриции — не устраивает многих историков. Особенно ярко данный вопрос раскрыт у Т. Дж. Корнелла “The Beginnings of Rome: Italy and Rome from the Bronze Age to the Punic Wars (c. 1000-264 BC)”, Арнальдо Мамильяно “The Rise of plebs in the Archaic Rome” и Жана-Клода Ричарда “Patricians and Plebeians: The Origin of a Social Dichotomy”.

Если бы в основе плебейского движения были мобилизованные в армию граждане, то скорее всего они приняли бы в качестве способа организации привычный уже центуриатный. Однако мы ничего подобного не видим. Плебеи организовывались по территориальному признаку, в качестве лидеров они избрали трибунов, которые не имели в тот период военного значения. Более того, против точки зрения, что в сецессии участвовала вся армия, говорит тот факт, что буквально через год угрозу новой сецессии консул Аппий Клавдий парирует доводом, что он может собрать достаточную армию и без их участия. И это возможно, так как в 477 году патриции Фабии чисто для личной вендетты против этрусского города Вейи собрали своими силами отряд в 300 человек.

Поэтому, по мнению упомянутых историков, у истоков сецессии стояли наименее защищенные сложившейся системой люди — члены infra-classi. К ним могли присоединиться некоторые более обеспеченные граждане, недовольные ситуацией, однако явно не все. Что патриции, что плебеи, судя по характеру конфликта, не имели достаточной численности, ни чтобы решить вопрос силой, ни проигнорировать его. Что косвенно подтверждает и ограниченность результатов сецессии — ведь добились плебеи только появления у них официально признанных защитников, “трибунов”, имевших право защищать перед магистратами интересы конкретных плебеев и неприкосновенность на время исполнения должности. Однако у трибунов не было ни права вето, ни права выступать перед сенатом или выдвигать законы. Предполагается, что самым действенным инструментом давления на патрициев с их стороны были периодические самосуды, совершаемые плебеями. Т.е. ни о какой победе плебеев речи не шло - патриции просто признали, что вообще есть некоторые проблемы.

Однако с другой стороны итоги Первой сецессии всё же были революционны — ведь патриции позволили произвести институционализацию плебейского статуса, дав его обладателям внутреннюю автономию. Плебеи получили право на проведение собственных сходок по территориальным трибам для решения внутренних вопросов. У них появились даже собственные культы — первым стал храм Цереры, где плебеи впервые начали хранить архивы с записями решений сходок. Наконец, народные трибуны были тоже частью этой плебейской организации. Фактически, внутри официального патрицианского государства разрешили построить второе — неофициальное плебейское, с совершенно иными институтами.

Десять разгневанных мужчин

Хотя может показаться, что плебеи многого добились — на деле, на мой взгляд, всё таки победа была на стороне патрициев. Ведь соглашение с плебеями фактически подтвердило доминирование патрициев в политике. Они составляли большинство в сенате, они же контролировали выборы магистратов, благодаря чему на эти должности тоже проходили исключительно патриции. Основные жреческие коллегии тоже остались патрицианскими, что давало им контроль и над трактовкой законов и обычаев. Плебейские трибуны не были встроены в эту систему, не имели в рамках патрицианского государства никаких рычагов власти.

При этом ни одна из причин, толкнувших плебеев на первую сецессию решена не была — ни экономически неустойчивое положение наиболее бедных плебеев, ни вопрос долговой кабалы или всевластия магистратов. В условиях полностью устного права именно жрецы из патрициев определяли действительность того или иного обычая или закона, а также занимались их толкованием, что давало магистратам поистине безграничные возможности. К 460-м годам подобная ситуация, видимо, привела к осознанию лидерами плебса необходимости ограничения всевластия патрициата через формирование письменного свода законов. Однако плебейское движение не имело легальных методов продвинуть эту инициативу, а для нелегальных было вероятно всё ещё слишком слабо.

Но именно в это время шанс на изменение ситуации дали изменения в патрициате. Об этом вообще нечасто упоминают, но фактически, в первые 50 лет Римской республикой ей правил не какой-то единый патрициат, а самая натуральная олигархия из нескольких сверхвлиятельных патрицианских семей. Представители трех родов (Валерии, Фабии, Вергинии) занимали претуру более 10 раз. Еще семь (Фурии, Сервилии, Эмилии, Горации, Минуции, Постумии, Квинкции) — от 5 до 7. Прочие — менее 5 раз. То есть топ-10 семей патрициев дали больше высших магистратов, чем остальные 40 с лишним патрицианских родов. Фактически именно они определяли курс Республики, а не заднескамеечники, едва способные раз в поколение дорваться до власти.

Однако в середине 450-х годов что-то случилось, и претуру начали стабильно занимать фамилии, до этого вообще на данной должности не представленные. Такой поворот событий едва ли был возможен без консолидации широкой поддержки этих кандидатов. Тем более, что ровно в то же время плебеи добились права внесения трибунами законопроектов на рассмотрение в сенат. А сенат, внезапно, согласился на кодификацию права, идее которой не давал до этого ходу. Слишком много совпадений для довольно короткого временного промежутка. И я предполагаю, что речь шла о “конституционном бунте” патрициев-заднескамеечников, объединившихся с сенаторами-конскриптами и плебеями, чтобы сломать “патрицианский брандмауэр”. Вероятно, возникшему из-за нежелания верхушки патрициев что-то менять и делиться властью.

При этом мало того, что их, мягко говоря, со всех сторон начали щемить, так ещё и созданием нового законодательного кодекса должны были заниматься не консулы, а десять выбранных децемвиров. И, вы не поверите, но на выборах 451 года в их состав попал только один представитель из тех верхних 10 родов — Спурий Постумий Альб Региллен. Остальные были сенаторами-заднескамеечниками, четверо из которых были первыми представителями своего рода на высших должностях. На время работы комиссии децемвиров им была передана вся власть над государством, а их задача состояла в разработке кодекса законов, охватывающего все вопросы частного права.

Среди историков идёт вялотекущий спор на тему того, был ли децемвират временным решением или римляне хотели вообще заменить старую систему управления на власть десяти, на что есть определенные указания у древних авторов. Однако большинство современных источников предполагают, что всё же децемвират был экстраординарной магистратурой, которая была способом решения серьёзных гражданских проблем.

Децемвиры имели полный набор полномочий прежних преторов — т.е. они организовывали общественные праздники, следили за порядком в городе, вершили суд, участвовали в заседаниях сената. В.В. Дементьева предполагает, что именно у децемвиров впервые и появилась коллегиальность — так как решения они должны были принимать единогласно. За год они разработали 10 таблиц законов, принятых народным собранием.

После чего было решено продлить работу децемвирата и началось странное…

Согласно версии Ливия, в новый состав децемвиров из старого попал только патриций Аппий Клавдий, а остальные были опять-таки из не самых знатных патрициев. Тогда как Дионисий утверждает, что не менее трех новых децемвиров были плебеями, и приводит полный список участников, по которому современные историки насчитали вообще 5 представителей непатрицианских фамилий. Оба древних автора сходятся в том, что новые децемвиры под руководством Аппия Клавдия тут же начали чинить произвол, принимать пропатрицианские решения, в том числе дописали в таком духе две таблицы законов, а потом и вовсе отказались снимать полномочия.

Это вызвало недовольство плебеев и части патрициев (почему-то все из топ-10 родов), однако из-за начавшейся войны с сабинами и эквами конфликт вроде как отодвинули в сторону, однако потом децемвиры убили одного из их плебеев-критиков, а Аппий Клавдий изнасиловал девушку Вергинию.

Всё это стало последней каплей: армия взбунтовалась и плебеи устроили Вторую сецессию. Сенат наконец взял себя в руки и отстранил от власти децемвиров, потом договорился с плебеями о возвращении выборов магистратов и после этого консулы Валерий и Гораций добились полного урегулирования, в том числе принятия тех спорных двух таблиц законов.

И вот что в этой версии странно? Во-первых, само по себе расхождение в составе второго децемвирата между Ливием и Дионисием. Так как последний привёл список децемвиров — его сведения принято считать более достоверными. В новом составе децемвиров был лишь один представитель уважаемых родов, а остальные заднескамеечники и плебеи. И очень странно, что они почему-то стали внезапно враждебны одновременно и плебсу, и тем патрициям, что ранее формировали олигархат. При этом верхушка патрициата (Горации и Валерии) внезапно стали главными защитниками плебеев от произвола децемвиров. Ну не подозрительно ли?

Более того, если созданные вторым составом децемвиров две таблицы законов были плохи, а по версии Цицерона запрет на браки патрициев и плебеев был просто бесчеловечным, то чего же новые консулы после разрешения кризиса их не выкинули, а наоборот, провели через комиции? Это тем подозрительнее, что плебеи всего через 5 лет добьются отмены закона о браках. Некоторые современные историки на основании столь серьезных противоречий вообще отрицают второй децемвират. Тем более, что и некоторые римские авторы (юрист Помпоний), похоже, о нем не знали.

Отдельный штришок — это то, что у Ливия прослеживается резко негативное отношение к представителям рода Клавдиев. На страницах его труда все они персонажи крайне негативные, выступающие последовательными врагами плебеев. С чем это связано — неясно, однако в более ранних источниках такого отношения к Клавдиям не встречается.

Еще любопытнее замечание Николаса Менье в “The Decemvirate and the Second Secession of the Plebs (451–449 BCE): A Historiographical Fabula”. Согласно Ливию, после свержения децемвиров латины и герники поднесли римскому храму Юпитера золотую корону в знак благодарности за разрешение кризиса в городе. Однако это чрезвычайно странно. В прошлый раз нечто подобное латины предпринимали во время образования Республики после проигрыша в войне Риму. То есть выходит, что в ситуации свержения децемвирата как-то замешаны еще и латины и герники, проигравшие Риму этот конфликт.

Да и итоги всей этой движухи довольно занятные. Что получили плебеи от свержения децемвиров? Возврат к старым порядкам, только ставшим ещё хуже из-за принятия законов из последних двух таблиц. Что как-то не вяжется с тезисами об успехе сецессии.

В общем очень интересно, но ничего непонятно. Если предположить, что всё таки основные события, изложенные в традиции, верны, то, вероятно, второй состав децемвирата, добравшись до вопросов, вызывавших серьёзнейшие противоречия между патрициями и плебеями, вынужден был идти на сложные компромиссы. А ими оказались недовольны ни самые влиятельные патриции, ни наиболее радикальные лидеры плебейского движения. Начало войны, причём пошедшей не совсем удачно, дало шанс патрициям совершить переворот (например, мобилизовав армию из своих клиентов) в результате которого власть снова перешла к ним, а плебеям пришлось согласиться с этим и принятием двух “плохих” табличек законов. Что вряд ли было бы возможно, если бы плебеи, как утверждает традиция, держали патрициев за горло актом сецессии.

Новая старая республика

Однако возвращение прежнего статуса-кво было краткосрочным. Если в предыдущие 60 лет система управления Республики почти не менялась, то теперь начнётся столетие экспериментов. Во-первых, сразу же вместо прежних преторов высшие магистраты станут называться консулами. В этом переименовании ряд историков (например Дементьева В.В.) видят свидетельство перехода к новой механике магистратур — их коллегиальности.

Во-вторых, всего через 10 лет число высших магистратов перестали ограничивать двумя — их могло быть теперь от 2 до 6. Ливий объяснял такое новшество, названное консулярным трибунатом, необходимостью разделения военных командований на несколько фронтов. Однако я, вслед за авторами Кембриджской истории древнего мира, склонен согласиться, что куда более вероятной выглядит попытка сохранить хотя бы частичный контроль за государством для верхушки патрициата, в условиях необходимости расширения доступа к власти для заднескамеечников. Потому, что в списках “консулярных трибунов” наблюдалась любопытная тенденция — эту должность часто получали влиятельные патриции, уже занимавшие консулат. С начала 4 века же через консулярный трибунат начали проходить уже и непатриции, что стало прелюдией к официальному допуску плебеев к магистратурам.

Также именно после децемвирата у народных трибунов появилось право вето. Были введены цензоры для контроля за составом сената и проведения ценза. При этом в списочном составе цензоров, как и консулов с консулярными трибунами, бросается в глаза заметный рост представительства патрициев-заднескамеечников. К середине 4 века изменится и характер сената, где места начнут получать преимущественно за занятие магистратур, а не по наследству. Будут выделены преторы для осуществления судебных функций, а квесторам передадут вопросы финансов. Создадут аналог плебейских эдилов (организовывающих праздники плебейской общины), но уже для общегосударственных праздников. Вырастет роль территориальных триб, так как через них начнет осуществляться сбор военных налогов и наметится постепенный переход к решению вопросов в сходках по трибам.

Если до децемвирата Римская республика была лишь наброском будущего государства, где все привычные по более поздним эпохам явления были лишь смутно похожи на самих себя. То всего спустя 100 лет сформируется то самое государство, которое знакомо всем со школьной скамьи. То, что все эти революционные изменения произошли после падения децемвирата, на мой взгляд, едва ли совпадение. Потому что события 450-х годов были явным признаком ослабления позиций верхушки патрициата.

Закон о браках был, вероятно, способом ограничить сближение патрициев заднескамеечников и верхушки плебейского движения, в которую входили сенаторы-конскрипты, всё теснее переплетавшиеся друг с другом. Браки были одним из таких инструментов упрочения связей. А их запрет, соответственно, должен был создать раскол в оппозиции влиятельным патрициям. Однако, тот факт, что всего через 5 лет запрет пришлось отменить, ярко свидетельствует о том, насколько сильно изменился баланс сил. И всё последующее политическое творчество было вызвано необходимостью как-то скрестить ежа с ужом: как можно дольше сохранить влияние верхушки патрициев, но при этом вписать в систему всё более явно кристаллизующийся патрицианско-плебейский нобилитет.

Однако, эта задача была едва ли выполнима. Если судить по спискам консулов и цензоров, то уже через век многие из доминировавших ранее патрицианских родов сами станут заднескамеечниками.

А три столетия спустя об их былом влиянии будут напоминать лишь предания глубокой старины. Тогда как потомки бывших заднескамеечников будут блистать на политической арене государства. Именно они будут главными героями эпохи расцвета республики, её заката и рождения империи…

Источники:

1. Дементьева В.В. «ДЕЦЕМВИРАТ В РИМСКОЙ ГОСУДАРСТВЕННО-ПРАВОВОЙ СИСТЕМЕ середины V в. до н. э.»

2. Сборник «Social Struggles in Archaic Rome New Perspectives on the Conflict of the Orders» под ред. Kurt A. Raaflaub

3. Сборник «Myth and History in the Historiography of Early Rome» под ред. Tim J. Cornell, Nicolas Meunier, Daniele Miano

4. Thomas L. Dynneson «Rise of the Early Roman Republic»

5. Tim J. Cornell «The Beginnings of Rome: Italy and Rome from the Bronze Age to the Punic Wars (c. 1000-264 BC)»

6. JEREMY ARMSTRONG «WAR AND SOCIETY IN EARLY ROME»

7. «Кембриджская история древнего мира. Том 7. Часть 2. Возвышение Рима от основания до 220 года до н.э»

8. Циркин Ю.Б. «История Рима. Царский Рим в Тирренской Италии»

9. Маяк И.Л. «Римляне ранней Республики»

10. Мельничук Я.В. «Рождение римской цензуры»

Подпишись на сообщество Катехизис Катарсиса, чтобы не пропустить новые интересные посты авторов Cat.Cat!

Также читайте мои тексты первым на других ресурсах:

ВК
Телеграм

Если представить долгосрочную эффективность усилий Юстиниана по самовозвеличиванию в более широкой перспективе, то в последующих византийских летописях чаще всего будет повторяться один эпизод из времени, когда он правил, и это будет не завоевание Велизарием Африки и не кодификация римских законов, а прибытие в Антиохию в 530 году дрессированной собаки. Среди прочих трюков собака демонстрировала умение определять монеты, выпущенные разными императорами, а также находить и показывать беременных женщин и прелюбодеев среди зрителей, которых это очень забавляло, но, несомненно, заставляло и понервничать.

Питер Саррис "Юстиниан: Византийский император, римский полководец, святой"

В феврале 1930 года Джим Корбетт вернулся в Далканиа. Там охотнику сообщили, что накануне вечером на горе, где происходила охота на медведя, была уббитва корова. Пастухи утверждали, что убийцей был тигр, однако то, что лежала она на открытом месте и на неё не спускались грифы дало понять, что дело здесь не в тиграх, а в леопардах — было ясно, что пятнистый хищник залёг поблизости и караулит свою добычу.

В этот раз Корбетт решил настичь когда-то упущенного им ради тигра зверя, а потому отправился вниз к корове.

Овраг, на краю которого лежала корова, зарос кустами ежевики и был загромождён большими камнями. Ветер дул с вершины, мешая продвижению охотника, однако после крутого подъёма тот всё-таки добрался до дерева, на котором сидели грифы. Однако с этой точки понял, что корова отсюда не видна. Было логичным залезть на дерево и попробовать выцелить хищника оттуда, однако на дереве во множестве сидели потенциальные проблемы — грифы, которые, когда человек начнёт взбираться наверх, начнут тревожится и спугнут леопарда. Но в числе птиц была возможность — дерево было небольшим для такого их числа, порядка двух десятков, а оттого они то и дело ссорились из-за насиженных мест. А потому дождавшись новой ссоры, охотник смог забраться на достаточно прочную ветвь и расположиться на ней.

Оттуда погибшая корова была хорошо видна. Просидев десять минут, Корбетт увидел, как два грифа сели рядом с тушей. Но, присев на мгновение, они тотчас взлетели, как только кусты раздвинулись и из них вышел красивый и матёрый самец леопарда. Это была прекрасная возможность для выстрела, и охотник её не упустил — с одной пули пятнистый хищник был повержен, а жители деревни избавлены от его напасти.

Вскоре после этой охоты к Джиму Корбетту пришли в Далакниа из деревни, лежащей в 8 километрах ниже по долине реки Нандхаур, и попросили перенесети его лагерь к ним. За последние несколько месяцев тигрица там убила четыерых, а её саму видели часто на скалах у деревни — вполне возможно, своё новое логово она оборудовала как раз там. На следующее утро Корбетт отправился в сторону деревни. Путь до неё проходил по горам — сначала нужно было взобраться на гору, возвышавшуюся над деревней, после пересечь долину и по глубокому ущелью подняться на ещё одну гору. Перемещение было небыстрым, Корбетт то и дело его прерывал, чтобы осмотреть из бинокля окрестности, пытаясь ухаватить те или иные нюансы, которые позволили бы выдать местонахождение тигрицы.

Однако осмотр окончился безрезультатно, а потому к двум часам дня охотник уже собирался вернуться в лагерь в Далакниа, но тут заметил, что к нему бегут двое людей. Добежав до него, они рассказали, что тигр только что убил в глубоком овраге бычка — именно в том месте, где сам Корбетт был некоторое время назад. А оттого он мигом направился к месту случившегося. К сожалению, по прибытию туда грифы уже погубили приманку тигра, а потому, добравшись до самой деревни, Корбетт попросил у тамошнего старосты молодого буйвола и крепкую верёвку — очевидно было, что эта приманка должна сработать!

Когда охотник с бычком и сопровождавшими его местными селянами снова входили в овраг, солнце почти село. В полустне метров от места, где был убит предыдущий буйвол, лежала глубоко замытая в дно оврага сосна, которую дождевой поток снёс с вершины. Прочно привязав приманку к дереву, индийцы поспешно вернулись в деревню, а перед Корбеттом встал вопрос о месте, где можно было бы расположиться на ночь в засаду.

Деревья в этом месте не росли, а потому единственным пригодным для места оказался узкий карниз на расположенной ближе к деревне стене оврага. С большим трудом мужчина туда забрался: сам карниз имел полметра шириной и метра полтора в длину, возвышаясь на шестиметровую высоту над дном оврага. Буйвол был привязан метрах в тридцати левее. Чуть ниже скала образовывала выступ, образовывая невидимое с самого карниза пространство. А из-за узости самого пространства, где расположился охотник, тому пришлось сидеть спиной к тому месту, откуда следовало бы ожидать появление тигра.

Солнце окончательно село, и буйвол поднялся на ноги, повернувшись к верхнему краю оврага. И буквально в следующее мгновение по склону скатился камень, но стрелять в направлении звука из положения на карнизе было совершенно невозможно, а потому приходилось сидеть совершенно неподвижно.

Через непродолжительное время буйвол повернул свою испуганную голову в сторону охотника, что делало очевидным только одно — испугавший его предмет находится за выступом скалы под карнизом. И вот в следующий момент прямо под Корбеттом появилась голова тигра. Стрелять, даже со столь близкого расстояния не следовало — скорее всего это не привело бы к каким-то серьёзным результатам, а хищника бы спугнуло, а оттого охотник стал ждать.

Прошла ещё минута или две, и вот тигр в молниеносном прыжке бросился на свою добычу. Чтобы избежать раны от рогов, он отклонился влево и прыгнул на буйвола под рямым углом. Короткая схватка окончилась в пользу хищника, и вот уже его правый бок оказался обращён к охотнику — тот прицелился и выстрелил. Но против ожиданий зверь, не издав звука, повернулся и, прыгнув вверх по склону, исчез из виду. Очевидно это был промах, но причину его Корбетт понять никак не мог, но с места двигаться не стал, ожидая, что тигр вернётся к добыче, ведь по всему выходило, что пуля попала в тушу буйвола, не зацепив хищника.

И вот через четверть часа под карнизом вновь появилась тигриная голова. Затем сам зверь осторожно спустился вниз, остановился около туши и стал осматриваться, подставив свою спину под второй выстрел, который неизбежно прозвучал в этом тёмном овраге. Но опять тигр не упал — он сделал прыжок влево и бросилсяк небольшому боковому ущелью, сбрасывая камни при подъёме на крутой склон.

Два выстрела при относительно хорошем освещении на расстоянии в тридцать метров не принесли никакого результата, зато явно хорошо были слышны крестьянами в деревне. Корбетт пенял на своё ухудшевшееся зрение и считал, что скорее всего грохот выстрелов спугнул тигра, а обе пули застряли в буйволовой туше внизу на дне. Прицел ружья был явно исправен, и лишь снизившиеся физические параметры стрелка могли быть оправданием двум промахам.

Оставаться в овраге было бессмысленно, хищник явно ушёл из него, однако, желанный путь к деревне и отдыху преграждала возможность столкнуться с людоедом по дороге без возможности выбрать лучшую позицию для стрельбы и укрытие, а потому Корбетт решил ждать рассвета на том самом карнизе, где он расположился.

С рассветом охотник спустился вниз, куда ровно тогда же пришли и возбуждённые деревенские жители. Отговорившись от расспросов тем, что стрелял по привидившемуся ему тигру, он уже начал собираться в обратную дорогу, когда послышались голоса деревенских: «Смотрите, сахиб, здесь лежит мёртвый тигр!»

Несмотря на общее утомление, отрицать очевидного было нельзя — на том месте действительно лежал мёртвый тигр. На очевидный вопрос, что если зверь был уже повержен, зачем нужно было стрелять повторно, от охотника прозвучал ответ, что на том же самом месте опять появился тигр, который после ушёл вверх по склону оврага. И словно бы в насмешку вновь зазвучали голоса, как раз с того направления, на которое указал охотник: «Смотрите, сахиб, здесь лежит другой мёртвый тигр!»

Да, так вышло, что оба выстрела, которые Джим Корбетт посчитал за промахи, попали в цель — просто звери погибли не сразу, а успев отбежать на какое-то расстояние. Но к его большому сожалению, ни один из них не был той самой чоугарской тигрицей — это была пара простых тигров, соединившихся на время брачного сезона, самец и самка.

Дождавшись снятия шкуры с поверженных зверей и предупредив деревенского старосту о том, что с людоедом всё ещё не покончено, а значит надо по-прежнему проявлять осторожность в походах в лес, Корбетт, пробыв ещё пару недель в Далканиа — старуха так и не дала о себе знать за это время — спустился с гор на совещание с уездной администрацией.

Леопарды, олени и птичьи яйца

В марте того же года уездный комиссар Вивиан с супругой объезжали владения тигра-людоеда. 22 числа Джим Корбетт получил письмо с просьбой спешно явиться в Кала-Агар для важного разговора. И через два дня после этого он уже прибыл в калаагарскую лесную сторожку, где расположился комиссар.

Как оказалось, 21 марта, когда супруги пили чай на веранде, одна из женщин, жавших траву на участке сторожки, была убита и унесена в чащу разыскиваемой тигрицей. Схватившись за ружья, Вивиан в сопровождении нескольких человек нашли мёртвую женщину в кусте под одним из дубов. Последующее чтение следов дало понять, что тигрица при приближении людей ушла вниз по склону и залегла в полусотне метров оттуда в кустах ежевики.

Комиссар устроил на деревьях специальные охотничьи площадки — маханы. Всего три штуки: для себя и для своих подчинённых. Все у лесной дороги, где лежала женщина. На маханах просидели всю ночь, но хищник ничем не обнаружил своего присутствие.

На следующее утро тело женщины унесли для погребения, а у дороги привязали буйвола, которого тигрица убила в ту же ночь. И если бы не досадная оплошность, то эта охота была бы для неё последней. Супруги Вивиан — оба хорошие стрелки — в ночном полумраке приняли тигриный силуэт за медвежий, а оттого не стали открывать по нему огонь. Это позволило людоеду избежать смерти.

25 марта они отбыли из Кала-Агара, а к Корбетту прибыли четыре буйвола из Далканиа, которых тотчас привязали на лесной дороге на расстоянии в сотню метров друг от друга. При последующие ночи тигрица проходила в нескольких метрах от них, но не трогала, однако, на четвёртую ближайший к сторожке буйвол был убит. Но при осмотре туши было выяснено, что виновницей этого была не чоугарская старуха, а пара леопардов, рёв которых также раздавался в ночи над сторожкой.

Стрелять в леопардов Корбетту не очень хотелось — это могло спугнуть тигрицу, однако оставлять без внимание эту пару пятнистых хищников было нельзя. Очевидным образом они бы съели всю оставшуюся приманку, и для охоты на тигрицу нужно было бы придумывать что-то новое, а потому он пошёл по следу. Звери были найдены, когда грелись на солнце среди больших скал около убитого буйвола, и вполне бесцеремонно с их точки зрения застрелены.

Теперь ничего не мешало основной охоте, а потому в последующие две недели развернулись поиски тигрицы, которая, однако же, никак не выдавала своё присутствие, кроме крови нескольких замбаров, гибель которых охотник списал именно на неё. Однако ничем, кроме звериных следов похвастаться не мог.

Однажды охотнику улыбнулась удача подобраться к цели, когда он отправился посетить отдалённую деревню на южном склоне Калаагарского хребта, которую население покинуло ещё в прошлом году из-за страха перед людоедом. На обратном пути он шёл по пастушьей тропе, пересекавшй хребет и спускавшейся к лесной дороге. Приблизившись к группе скал, Корбетт почувствовал, что впереди ему грозит опасность. Расстояние между гребнем хребта и лесной дорогой было примерно три сотни метров, а сама тропа, оставив гребень, круто спускалась на несколько сот метров и поворачивала вправо, идея наискосок по горе. Увиденные скалы возвышались примерно на середине этого отрезка тропы, и за ними крутой поворот уводил тропу влево, когда другой её поворот был тем местом, где она соединялась с лесной дорогой.

Уже не первый раз ходя мимо этих скал, Корбетт только сейчас засомневался, стоит ли к ним приближаться. Солнце клонилось к закату, ветер дул вверх по склону, как раз от охотника, а закладывать крюк и обходить скальный массив не было особой возможности, а потому расстояние в каких-то тридцать метров вдоль скал он вынужден был пройти очень осторожно, боком, развернувшись лицом к ним с выставленным на изготовку перед собой ружьём.

Проходя таким не самым обычным образом это расстояние, он заметил поляну, где кормился небольшой олень-каркер. Тот стоял совсем тихо, пока охотник медленно двигался, стараясь не издать никаких звуков. В какой-то момент, дойдя до поворота тропы, уже пройдя оленя, он взглянул через плечо и увидел, что тот, до этого встревоженно стоявший, подняв голову, опустил морду к земле и продолжает щипать траву. Но как только охотник прошёл ещё совсем немного, тот же самый каркер бросился вверх по склону горы с истеричными воплями — очевидно, что он заметил тигрицу. Корбетт быстрыми шагами вернулся к повороту и успел заметить движение в кустах у нижнего конца тропы.

Простояв так с минуту, он медленно двинулся дальше и обнаружил следы ровно на тропе — струйка воды вытекала из-под скалы и размочила красную дорожную глину, на которой чётко отпечатался след ботинок охотника, а поверх него — свежий тигриный. Старая людоедка планировала, по всей видимости, напасть где-то на этом повороте, но олень её спугнул. И теперь она пошла через густой кустарник, чтобы попытаться перехватить человека на другом повороте тропы. Но у того быть перехваченным не было никакого желания, оттого он пошёл вверх по склону, куда только недавно вбежал каркер, и обошёл по открытому месту лесную дорогу.

Следующий же шанс встретить тигрицу выпал на 11 апреля того же года — тогда Корбетт вновь двинулся в путь, собираясь привязать трёх буйволов в разных местах у лесной дороге около Кала-Агара. Километра за полтора от сторожки, там, где дорога пересекает гребень и идёт с севера на запад перед Калаагарским хребтом, им была встречена большая группа людей, собиравших топливо. Среди них был старик, который показал охотнику на рощу из молодых дубов в полукилометре от места их встречи и рассказал, что именно там месяц тому назад людоед убил его единственного сына. В ходе расспросов случилась перепалка между индийцами, когда старик стал обвинять других мужчин, что они присутствовали при нападении тигра, но ничего не сделали, чтобы помочь его сыну, а лишь убежали. Чувствуя некоторую неловкость за свой вопрос, Корбетт решил привязать одного из своих буйволов в указанной роще, где погиб молодой юноша, а двух оставшихся отправил обратно к сторожке.

С собой он взял в сопровождение двоих индийцев из своих слуг и направился по тропе вверх по горе к долине. Сама она шла зигзагами до противоположного поросшего соснами склона, а затем соединялась с лесной дорогой километрах в трёх далее. Рядом с тропой была поляна на опушке рощи, где был растерзан юноша. На этой же поляне, площадью примерно в 20 квадратных метров, росла молодая сосна, которую люди срубили, и привязали к пню буйвола. Одного своего спутника Корбетт послал нарезать для бычка травы, а другого, ветерана гарвальских стрелков по имени Мадо Синг, отправил к дубу ломать сухие сучья и кричать как можно громче, как это делают обычные горцы-крестьяне во время сбора листьев для скота. Сам же охотник занял позицию на небольшом выступе в полтора метра высотой у нижнего края открытой местности.

Время шло неспешно, индиец, посланный на поляну, уже пару раз принёс охапки свежей травы. Мадо Синг, забравшийся на дуб, оглашал округу, то своими криками, то песнями. Джим Корбетт же в какой-то момент встал на своём скальном выступе и закурил, держа под мышкой левой руки ружьё. И тут он почувствовал присутствие тигра. Мигом свистнув Сингу, чтобы тот затих, охотник внимательно осмотрелся.

Дуб с индийцем был левее его позиции, человек с травой — прямо, а буйвол, который уже тоже стал проявлять беспокойство, — по правую руку. Тигрица же, очевидно привлечённая людским шумом, могла подойти только с одной стороны — сзади и ниже того места, которую занимал Корбетт. Несколько мгновений прошло в тишине, а затем раздался треск сухой ветки ниже по склону горы — тигрица передумала нападать и ушла, видимо, осознав готовящуся ей ловушку.

До заката солнца оставалось четыре или пять часов. Корбетт перешёл через долину и взобрался на противоположный склон — теперь он мог видеть всю ту сторону горы, где был привязан буйвол. Дистанция для стрельбы была далёкой — двести или даже триста метров, и оставалась реальная возможность подранить охотницу, если она решит вернуться к привязанному бычку. Но оставалась трудность в виде двух спутников Корбетта, которые также могли бы стать объектом нападения. Отправить их одних в сторожку в сложившейся обстановке было бы равноценно убийству, а потому охотник решил взять их с собой.

Буйвола покрепче привязали к пню так, чтобы тигрица не могла бы его утащить в чащу, люди оставили поляну и пошли по тропе, чтобы стрелять с горного склона.

Пройдя по тропе около сотни метров, они дошли до врага, на противоположной стороне которого дорожка проходила через густой кустарник. Идти туда в виду у охотящегося тигра было неразумно, а потому было решено пойти по оврагу до места соединения с долиной, а уже по её склону подняться к намеченному месту стрельбы.

Сам овраг имел до десяти метров ширины и до пяти метров вглубь. Когда Корбетт спускался по склону, из-за уступа, на который тот опёрся, чтобы удержаться, вспорхнул козодой. Машинально взглянув на место, откуда взлетела птица, охотник обнаружил яйца. Они имели окраску охры с густо-коричневыми пёстрыми прожилками и были необычной формы: одно — удлинено и заострено, а другое — почти шаровидно круглое. И тут на мгновение над охотников взял вверх коллекционер. Как Джим Корбетт пишет, в его коллекции до того момента ещё не было яиц козодоев, а потому он решил взять с собой эту необычную кладку. Положить их было некуда, а оттого яйца были завёрнуты в мох и взяты в левую руку.

Двинувшись дальше по склону люди достигли пятиметровой впадины с отполированной водой каменными стенками. Притом те были так круты, что практически не оставляли возможности для нахождения точек опоры для ног, оттого, передав винтовку своим спутникам, с яйцами козодоя в левой руке, Корбетт стал скользить по краю обрыва вниз и в итоге спрыгнул на песчаное дно оврага. Его спутники с развевающимися полами одежды приземлились следом по обе стороны от него, вернули винтовку и встревоженно сообщили, что слышали тигра — громкий рёв откуда-то поблизости. Единственным объяснением этому было то, что тигрица проследила за людьми после их ухода с поляны, увидела, как они спускаются в овраг, обошла его и заняла позицию там, где ширина этого оврага суживалась наполовину. Но как только Корбетт со спутниками пропал из её поля зрения, громко выразила своё разочарование недовольным рыком.

Но хищница явно была оставалась где-то поблизости. Люди же сейчас стояли на песчаном дне. За ними была гладкая скала, справа — стена, высившаяся на добрых 4,5 метра. Слева — беспорядочное нагромождение камней с десяток метров высотой каждый. Само песчаное дно простиралось вперёд и чуть вниз метров на 10 и было шириной примерно метра три. У нижнего её края лежала поперёг оврага сосна, и в 4-5 метрах позади неё располагался отвесный край навишей скалы, больше всего напоминавшей гигантскую грифельную доску. Неслышно пройдя до неё, люди увидели, что за этой скалой песчаное дно продолжается, хоть и отворачивает несколько в сторону, направо.

Аккуратно ступая по песку и держа ружьё в правой руке, а в левой, по-прежнему, пару птичьих яиц, Джим Корбетт обогнул скалу и оглянулся через своё правое плечо. Оглянулся и увидел морду тигрицы.

Песчаный участок за скалой был совершенно ровным. Справа высилась гладкая плита 4,5 метров высотой. Слева — голый крутой обрыв примерно столько же наверх, над которым нависли густые колючие заросли. На дальнем конце площадки — обрыв, как тот, по которому люди соскользнули в овраг, только несколько повыше. Сам тот участок, ограниченный этими природными стенами, был примерно размером шесть на три метра. И на нём с вытянутыми вперед передними лапами и поджатыми под тело задними лежала тигрица. Голова её находилась на несколько сантиметров над лапами, и от неё до Корбетта было всего каких-то пара метров.

А ещё охотник мог покляться, но на морде у чоугарской старухи была улыбка, подобная той, которую можно увидеть у собаки, когда та видит своего хозяина после долгой разлуки.

Настал момент истины и финал противостояния! И это, похоже, понимали оба участника действия. И мы не знаем, какие мысли в тот момент крутились в голове у тигрицы, но у Джима Корбетта было их ровно две. Первая — ему нужно первому сделать все необходимые для выстрела движения. Вторая же заключалась в том, что все эти движения надо произвести так, чтобы не потревожить свою противницу. Напомним, охотник держал винтовку со снятым предохранителем в правой руке по диагонали к груди, а потому, чтобы направить дуло на тигрицу, ружьё надо было повернуть на три четверти окружности.

Поворот ружья одной рукой начался медленно и едва заметно. Когда произошло четверть поворота, приклад коснулся правого бока охотника, и стало необходимым вытянуть руку. Когда же приклад передвинулся за его правый бок, он всё также медленно продолжал поворачивать ружье. Рука вытянулась на полную длину, и вес винтовки начал давать себя чувствовать. Но оставалось ещё немного повернуть дуло. Тигрица же ни на мгновение не спускала глаз с его лица, рассматривая человека всё с тем же выражением удовольствия на морде.

Сколько времени занял поворот ружья на три четвери сказать никто не может — охотник смотрел в глаза зверю, и не мог толком следить за движением ствола. Ему казалось, что его рука и вовсе парализована, и поворот никогда не произойдёт. Но вот движение закончилось, дуло посмотрело в сторону тигрицы, и прозвучал выстрел. Некоторое время после та оставалась неподвижной, а затем очень медленно его голова поникла на вытянутые лапы, а из раны, проделанной пулей, потекла струйка крови.

Сам Корбетт внезапно почувствовал, что не может держаться на ногах, а потому при помощи Мадо Синга добрался до поваленного дерева и сел на него. Чоугарская тигрица была повержена. И успех здесь явно был обусловлен тремя обстоятельствами, которые в обычной ситуации никак нельзя было назвать такими. Первое — яйца в левой руке, второе — лёгкое ружьё, третье — тигр был людоедом.

Если бы в руке охотника не было яиц, то он держал бы ружьё обеими руками, а потому, увидав тигра вблизи, инстинктивно попаытался бы повернуться к нему. Но в этом случае прыжок тигра задержался из-за того, что человек явно не был готов нападать в ту же секунду, как заметил зверя. Если бы винтовка не была лёгкой, то справиться с ней одной рукой было бы нереальной задачей. Ну, а если бы тигр не был людоедом, и не привык убивать встреченных им людей, то, осознав, что загнан в угол, стал бы пробивать себе дорогу на волю. И очевидно что пробил бы, положив конец жизни уже Джима Корбетта.

Пока его спутники поднимались к буйволу за верёвкой, которая была необходима для транспортировки тигриного тела к людям, он вернулся к гнезду козодоя и положил обратно яйца. По его же заверениям уже через полчаса, когда он снова проходил мимо гнезда, на яйцах уже спокойно сидела их мать.

Сама же чоугарская тигрица, по всей видимости, стала людоедом из-за банальной старости. Её когти были сломаны и стёрты, один из клыков сломан, а передние зубы стёрты до челюсти. Не имея возможности охотиться на обычную добычу, она перешла на человечину, и в этом ей помогала молодая тигрица. И при этом, как только та была застрелена Джимом Корбеттом, то и даже большинство людей старуха не могла уже собственными усилиями умертвить.

Как говорится, всё могло бы пойти совсем по-другому, решив охотник тогда стрелять в тигра с более тёмной шкурой.

***

Подпишись на сообщество Катехизис Катарсиса, чтобы не пропустить новые интересные посты авторов Cat.Cat!

Также читайте мои тексты первым на других ресурсах:

Сообщество ChapterOne

Индийская провинция Кумаон по какому-то странному стечению обстоятельств подарила миру больше всего крупных кошек-людоедов, чем любая другая территория Земли. И причиной этому, скорее всего, был простой британский джентельмен — Джим Корбетт. Родившийся на севере Британской Индии, в Кумаоне на границе с Непалом, что характерно — в семье ирландцев, и за свою жизнь дослужившийся до звания полковника британской индийской армии, он стал искусным охотником, который специализировался (если так будет корректно выражаться) на отстреле животных-людоедов. И именно благодаря его рассказам сейчас мы знаем про зверей, которые в силу жизненных обстоятельств вставали на путь охоты на двуногую дичь.

Широко известно, что людоедами хищники становятся не от хорошей жизни: травмы от неудачных выстрелов незадачливых охотников или же от схваток с дикими зверьми, не пожелавшими стать их добычей — всё это делало невозможным дальнейшую охоту на обычную лесную живность, а потому для своего дальнейшего пропитания эти животные вынуждены были начинать охоту на куда менее проворную и осторожную добычу. На человека.

И сегодняшний рассказ будет об одном из таких хищников — Чоугарской тигрице. История кровавых похождений которой, конечно, не дотягивет по числу отнятых жизней до её родственницы из Чампавата, однако, представляется куда более драматичной.

Итак, перед нами сюжет, протекавший с 15 декабря 1925 года до 11 апреля 1930го в восточном Кумаоне. За этот срок точно установлено, что от тигриных клыков и когтей погибло, по меньшей мере, 64 человека — без учёта тех, кто был изувечен и умер от ран уже после нападения. О скольких жертвах информация вовсе не дошла до нашего охотника, мы можем только гадать.

Красивый горный Кумаон

Наша история случилась, как уже было сказано, на востоке региона Кумаон, на территории, протяжённой с севера на юг на пятьдесят английских миль, и с востока на запад — на тридцать. Это всё примерно сопоставимо по площади с современными административными границами города Москвы. Именно здесь тигр-людоед устроил на пять лет своё царство террора.

Вообще эта земля, что сейчас, что тогда, находится на севере Индии — северней только Кашмир — на границе с Непалом в предгорьях Гималаев. Где-то неподалёку находится красивейшая Нанда-Деви, вторая по высоте вершина Индии.

Когда-то на этой местности происходило противоборство между королевством Гархвал на западе и королевством Кумаон на востоке. Потом пришли непальцы. Затем — британская Ост-Индская кампания, в итоге упразднённая и передавшая свои земли короне.

Земля эта лежит среди гор и долин, где зимой лежит глубокий снег, а летом царит палящий зной. В то время там были разбросаны деревни совершенно разной величины: одни были в сотню и более человек, но другие представляли из себя буквально пару домов. Дорог в нашем привычном понимании между ними не было — лишь пешеходные тропы, утоптанные босыми ногами местных жителей. Густые леса, в изобилии росшие в этой местности, также пересекались такими тропами. И вот когда из-за тигра движение здесь стало опасным, все связи, как пишет Корбетт, между деревнями порой уменьшались до человеческих голосов. Встав на высоком месте — на скале или крыше дома — деревенский житель привлекал внимание соседей, а когда на его призыв откликались, то и передавал последние новости. Так вести и разносились по этой местности, притом порой в довольно короткий срок для таких обширных пространств.

В феврале 1929 года после совещания в уезде, где вообще-то на тот момент в трёх разных местах действовало три разных тигра-людоеда одновременно, Джим Корбетт направляется в Чоугар, как в зону наиболее вредящего и опасного хищника.

Хозяйничал зверь в деревнях, расположенных севернее и восточнее Калаагарского хребта. Этот горный массив имел протяжённость в 65 километров, а его вершины достигали высот до двух с половиной километров. Склоны гор здесь были покрыты густым лесом. Лесная дорога,по которой двигался охотник, проходила вдоль северной стороны хребта и местами тянулась через густой лес из дуба и рододендрона. У её поворота находилась калаагарская лесная сторожка, куда Джим Корбетт и прибыл апрельским вечером 1929 года.

На момент прибытия охотника последней жертвой тигра-людоеда был молодой человек двадцати двух лет. Зверь напал на него совершенно неожиданно — будто когда-то бывает иначе — когда юноша пас буйволов.

Саму же полосатую кошку последний раз видели примерно десятью днями ранее в деревне на расстоянии от охотничьей сторожки в 32 км на восточном склоне хребта. Там были убиты мужчина и женщина, однако никакого смысла искать по тем следам хищника просто не было — за десять дней тигр мог уйти совершенно в любом направлении и быть сейчас вообще в любой точке своих охотничьих угодий.

Так что после продолжительного разговора со старостами окрестных от Кала-Агара, где и располагалась сторожка, в которой сейчас остановился Корбетт, деревень было решено двигаться в деревню Далканиа на том же восточном склоне, с чьей стороны последний раз наблюдали людоеда. От Кала-Агара она отстояла на примерно 16 км, и на столько же от той деревни, где были убиты мужчина с женщиной. При этом число крестов на карте, обозначавших жертв людоеда, в самой деревни и в селениях вокруг неё, давало понять, что где-то именно там расположено тигриное логово.

На следующее утро Джим Корбетт вместе со своими носильщиками двинулся по лесной дороге, которая должна была довести путников для конца хребта, а затем перевалить через гору и спуститься уже в саму деревню. В виду нездоровой тигриной обстановки дорогой уже мало пользовались, а потому она порядком заросла, тем более, что проходила через густой лес.

Один тигр, два тигра…

На середине дороги группу Корбетта встретило несколько возбуждённых жителей Далканиа — они были в курсе, что охотник направляется именно к ним в деревню, и пришли рассказать, что вот только что тигр напал на группу женщин, занимавшихся у соседнего селения жатвой.

Идти напрямик через густой лес к месту нападения всей группой, вместе с носильщиками и поклажей, было бы странным решением, а потому послав остальных людей в деревню, Джим Корбетт направился налегке самостоятельно туда, где тигра видели последний раз.

В иных условиях, как он сам пишет, поход на добрые десять миль (примерно 16 км по нашему) — а именно такое расстояние было до искомой точки — это два с половиной часа спокойной ходьбы. Но сейчас условия были совершенно иными. Путь пролегал вдоль восточного склона гор, был извилистым и пересекал глубокие овраги. То тут, то там высились скалы, густые кустарники и деревья, а значит места, откуда на незадачливого охотника сможет прыгнуть людоед. А оттого Корбетту пришлось подобные места обходить с большой осторожностью, что замедляло и без того не очень быстрое передвижение.

Не дойдя пары-тройки километров до цели, он был застигнут заходящим солнцем, а потому ему пришлось сделать остановку. Чтобы вы понимали, заход солнца здесь в это время года происходит примерно без четверти семь вечера, а восход, соответственно, наступает примерно в половине шестого утра. А потому сейчас охотнику предстояло заночевать буквально под звёздным небом, и в других условиях сон на открытой местности на сухих листья почти наверняка гарантировал бы полноценный отдых, но спать на земле там, где в окрестностях может находиться опасный тигр, было верхом безумия. А оттого он выбрал крепкий раскидистый дуб, залез на него и удобно устроился на ветке.

Через два часа сон был прерван вознёй каких-то зверей внизу. Звуки перемещались то туда, то обратно. В том числе слышно было царапанье когтей по коре дерева ниже на склоне. К счастью, этими зверьми оказались не тигры, а семейство гималайских медведей, ищущих, где бы поесть. В процессе поиска они издавали столь мнолго звуков, что спать в такой обстановке было совершенно невозможно, пока они не наелись и не ушли в другое место.

С утра примерно к восьми часам Джим Корбетт наконец-то добрался до искомой деревни. Она была небольшой — лишь пара хижин и загон для скотины.

Появление охотника в селении вызвало буквально взрыв восторга — люди были полны надежды, что наконец-то появился герой, который избавит их от ежедневного ужаса. Ему незамедлительно указали на то место в поле в паре метров от жилищ, где лежавший в засаде тигр был замечен, как раз вовремя. Ещё немного и он бы напал на троих женщин, собравших урожай.

Человек, заметивший хищника и поднявший тревогу, рассказал, что зверь ушёл в джунгли, где к нему присоединился второй тигр, и они уже вдвоём спустились по склону горы в лежащую ниже долину. Всю ночь хищники, явно недовольные неудавшейся охотой, ревели, не давая заснуть жителям. Звуки эти стихли лишь незадолго до появления в селении охотника.

Нахождение на охоте сразу двух хищников с одной стороны подтверждало более ранние сведения о том, что людоеда сопровождал вполне уже выросший тигрёнок. Но с другой делало предприятие по поимке зверя куда более опасным и непредсказуемым мероприятием.

Простояв по просьбе индийцев на страже до полудня, пока они завершали сбор пшеницы, Корбетт направился в долину, где ночью ревели тигры. Вслед ему неслись добрые пожелания жителей и всё та же надежда на избавление от людоеда.

Сама по себе долина начиналась от водораздела трёх рек: Ладхия, Нандхаур и Восточная Гоула — и тянулась на юго-запад на 32 километра. Вся она была покрыта густым лесом, а потому идти по следу было невозможно. Тигров надо было выманивать на более открытое место. Двигаться же в густые заросли, где находится целых два зверя, целенаправленно питавшихся человеческим мясом, было просто самоубийством.

До вечера Корбетт провёл в джунглях, наблюдая за поведением животных и птиц, которые могли бы выдать нахождение тигров поблизости, но джунгли хранили молчание. А оттого достигнув северного края долины и обнаружив там загон для скота, стоявшем высоко на склоне, охотник расположился там на ночлег. Через пару часов после захода солнца послышался тигриный рёв, а спустя пару минут с пастбища внизу донеслись два ружейных выстрела и крики, но после всё вновь стихло. Вплоть до утра.

На следующий день, около полудня, когда Джим Корбетт продолжал обследовать травянистый склон долины, уже собираясь возвращаться в Далканиа, чтобы присоединиться к своим носильщикам, он услышал крики со стороны того загона для скота, где провёл ночь. Крики повторялись, и когда охотник ответил на них, то увидел, как на высокую скалу забрался какой-то человек и стал кричать в долину, призывая сахиба, прибывшего в их местность застрелить людоеда. Когда Корбетт ответил, что он и есть тот сахиб, то индией ему рассказал, что совсем недавно из оврага с этой стороны долины выбежал скот. Оказалось, что местные жители не досчитались одной белой коровы и сразу подумали на искомых тигров.

Получив такие, без сомнения, ценные сведения, охотник направился к оврагу. Пройдя вдоль его края, он нашёл следы бежавшего в панике стада, а ещё чуть дальше — место, где была убита корова. После убийства, её тело тигры оттащили в овраг по крутому склону. Идти по следу волока было черезчур самонадеянно, оттого Корбетт заложил крюк и подошёл с противоположной стороны оврага к месту, где, как он думал, должна была лежать туша.

Склон был менее крутым, чем тот, которым пользовались хищники, а также густо порос кустарником, а оттого возможности для скрытого подхода были наилучшими. Крадучись через кусты, охотник двинулся вперёд, и когда до самого оврага оставалось каки-то тридцать метров, его внимание привлекло какое-то движение. Внезапно у кустарников показалась белая нога коровы, затем раздалось ворчание — хищники были у добычи и явно выясняли, кому какой кусок достанется на съедение.

Идти вперёд было опасно — даже если бы удалось застрелить одного тигра, то второй неминуемо бросился бы в атаку, а укрыться в кустарнике, доходившем охотнику примерно до пояса, было попросту негде.

Однако в двадцати метрах левее возвышался скальный выступ примерно в 3-4 метра высотой, а потому Корбетт решил воспользоваться им. Аккуратно на корточках пройдя расстояния до выступа и взобравшись на него, он наконец-то увидел обоих хищников: один поедал заднюю часть коровы, второй же лежал вблизи и облизывал лапы. Оба тигра были приблизтельно одинаковых размеров. А шкура того, который лизал лапы, была более светлой окраски, а оттого в голове охотника возникло предположение, что именно это — старая самка. А потому он тщательно прицелился и выстрелил именно по ней.

После выстрела тигр подпрыгнул и упал на спину, второй же успел исчезнуть из поля зрения быстрее, чем Корбетт нажал на второй спуск.

Казалось бы — полдела сделано! Но в реальности оказалось не всё так радужно — убитый зверь оказался молодой тигрицей. Быть может, она сама и не ела человечину, но определённо помогала своей старой матери на охоте. И это хоть и не избавляло местные деревни от угрозы людоеда, но хотя бы снижало эффективность нападений. Но и одновременно с этим осложняло охоту на старую тигрицу — та неизбежно стала вести себя более осторожно.

Судя по следам она была очень старой. Проведя всю свою жизнь в местности, где имелось столько же ружей, сколько и людей, тигрица многое знала о человеке и его повадках. А Джим Корбетт оказался вдали от цивилизации с убитым тигром и одним лишь складным ножом, который не очень-то подходил для снятия шкуры с поверженного зверя. Кроме того, он вполне резонно опасался того, что всё ещё живая людоедка вернётся к этому месту и попробует на него напасть.

Не успев управиться со снятием шкуры до наступления темноты, охотник нашёл подходящее, хоть и максимально неудобное из возможных, дерево и заночевал на его ветвях. Ночью под пошедшим дождём он слышал, как ревёт тигрица. По мере наступления утра звук его звук становился всё слабее, пока наконец не прекратился где-то на хребте, возвышавшемся над долиной.

Утром озябший, усталый и голодный охотник прикрепил промокшую тигровую шкуру к своей куртке и направился в Далканиа.

В поисках старухи

Добравшись до Далканиа и отдохнув, Корбетт приступил к поискам оставшейся тигрицы. В тамошних лесах был дозволен свободный выпас скота, а потому он решил использовать своих буйволов, что привёл с собой, как приманку, привязав их там, где часто проходил скот.

Однако в течение последующих десяти дней никаких известий о тигрице не поступало. На людей никто не нападал, а буйволы оставались целыми и невредимыми.

На одиннадцатый день, однако, в овраге неподалёку от деревни была убита корова. Но тут охотника ждал сюрприз — осмотр тела и следов вокруг него показал, что виновник смерти животного никак не тигр, а старый крупный леопард. Его следы попадались и раньше при обходе местности, но сейчас, когда жители рассказали, что этот зверь уже в течение нескольких лет брал с них тяжёлую дань скотом — словно было мало опасности индийцам в виде двух тигров-людоедов, так ещё и леопард скотину воровал — Джим Корбетт решил извести и его. Тем более, что зверь нападал на приманку, расставленную на тигрицу, а значит откровенно мешал основной охоте.

Возле мёртвой коровы в неглубокой пещере охотник устроил засаду и довольно быстро увидел спускавшегося с противоположной стороны оврага пятнистого хищника. Однако как только Корбетт вскинул ружьё, со стороны деревни раздались встревоженные голоса, звавшие его на помощь. Очевидно было, что причиной криков могло быть только появление тигра, а потому охотник мигом выскочил из пещеры — к крайнему изумлению леопарда — и помчался в деревню. Пятнистый хищник же сначала от неожиданности распластался на земле, а потом исчез на противоположном склоне.

Тигрица же наконец-то прервала свой перерыв охоте на людей — она напала на девушку примерно в километре от дальнего края деревни. Когда Корбетт оказался в селении, туда уже привели пострадавшую: она сидела на земле во дворе одного из домов, часть платья с неё была сорвана, а с лица и затылка обильно текла кровь. Пока охотник осматривал пострадавшую, ему рассказали подробности случившегося.

Оказывается, что тигрица атаковала девушку на довольно открытой местности на виду у многих жителей, и даже мужа молодой индианки. Это и спасло ту от гибели — испуганный криками зверь бросил её и скрылся в лесу. Люди, посчитав свою соседку мёртвой, бросились в деревню звать сахиба на помощь, но жертва нападения смогла прийти в себя и вернуться в деревню. Её жители же уже посчитали, что девушка и так скоро умрёт от ран, а потому предлагали Джиму Корбетту отнести её тело на место нападения, чтобы там он смог устроить засаду и подстрелить тигрицу.

Однако такое предложение тот отверг, решив попробовать спасти жизнь пострадавшей. Её раны были страшными: одна начиналась между глазами и шла прямо по голове к затылку и шее — здесь кожа свисала двумя половинами; вторая же начиналась вблизи от первой и шла по передней части головы к правому уху. Кроме них ещё были глубокие царапины на правой груди, правом плече и правой же стороне шеи, а вместе с тем — глубокий порез на тыльной стороне правой руки, которой женщина пыталась прикрыть голову от зверя.

Обмыв голову женщине и обработав раны антисептическим раствором, который когда-то был подарен тому его другом доктором, и который по счастью ещё оставался при охотнике, он закрепил кожу, перевязал бинтами и отнёс пострадавшую в дом, где она могла находиться в покое и безопасности. Что характерно, она выжила. Уже через десяток дней все её раны, кроме той, что на шее, зажили.

Но пока возле деревни где-то продолжала бродить тигрица, а оттого был найден специальный козёл и привязан на месте нападения к кусту в надежде приманить хищника. Корбетт же влез на небольшой дуб — единственное дерево на этом открытом пространстве — где и обустроил себе место для стрельбы. Прободрствовал охотник на дубе всю ночь — спать было опасно, тигрица оставалась без обеда (и без ужина), а ветка дуба не так чтобы сильно возвышалась над землёй, чтобы представлять из себя безопасное место. Однако всю ночь было тихо — как потом выяснилось при осмотре окрестностей утро, тигрица ушла вверх по долине до места, где протоптанная скотом дорога пересекала реку Нандхаур, после прошла почти четыре километра по этой тропе до места соединения её с лесной дорогой на хребте над Далканиа, где её следы окончательно и затерялись.

Следующие два дня население всех окрестных деревень держалось так близко от жилищ, как могло, порой вовсе не покидая свои хижины. Однако третье утро принесло известие о том, что тигрица унесла жертву из Лохали, деревни в восьми километрах к югу. Туда охотник спешно и выступил в сопровождении четырёх местных мужчин.

Длинный крутой подъём вывел их на гребень хребта к югу от Далканиа, отсюда открывался вид на лежащую в пяти километрах дальше долину, где произошло убийство. При этом сами проводники-индийцы ничего не знали о случившемся, они сами были из соседней от Лохали деревеньки, и им было поручено добежать до сахиба-охотника и как можно скорее привести его к месту трагедии.

Вершина горы, на которой их группа сейчас остановилась, была безлесой. Вблизи неё под прикрытием большой скалы стояла небольшая уже разваливающаяся хижина, окружённая изгородью из колючих кустов. Четыре года тому назад, по рассказам местных, какой-то чужеземец, занимающийся зимой отправкой грузов сахара, соли и подобных им товаров, построил этот домик для отдыха в пути и откорма стада коз в летний дождливый период. В первый сезон как-то козы спустились с гор и поели посевы индийцев, что рассказывали белому сахибу историю этого места. Индийцы закономерно возмутились и направились к дому чужеземца требовать компенсацию, однако нашли жилище покинутым. Только большая пастушья собака того, привязанная к крепкому железному колышку, была найдена мёртвой. Очевидно было, что в этом месте случилось что-то нехорошее, а потому были начаты поиски. И примерно в четырёхстах метрах от дома под дубом были найдены останки чужеземца: череп, обломки костей и одежда. Он стал первой жертвой чоугарской тигрицы.

Но как бы то ни было, Джим Корбетт с провожатыми двинулся дальше. Спуститься по обрывистому склону сразу от места остановки не представлялось возможным, а потому согласившись с мнением проводников, которые советывали двигаться далее по гребню, чтобы вскоре перейти на тропинку, шедшую вниз мимо их деревни сразу до Лохали. Пройдя примерно с половину километра охотник без видимой на той причине ощутил, что их преследуют. Притом с явно недружественными намерениями. И вроде бы с одной стороны в окрестностях скрывался лишь один людоед, и он явно сейчас находился подле своей добычи, но чувства Корбетта так явно говорили об опасности, что отмахнуться от них было просто невозможно. А потому, двинув свой отряд дальше, сам он пошёл в его арьергарде, сжимая ружьё и держа палец на спуске.

То ли это было следствие общего нервного напряжения, то ли какое-то обострённое, но не осознаваемое разумом чувство давало о себе знать, но когда они наконец-то дошли до родной деревни проводников-индусов, и там проводники попросили разрешения остаться, он был бесконечно счастлив согласиться. Не смотря на уже исчезнувшее к тому моменту ощущение преследования, предстоящий путь в добрые полтора километра через густой кустарник его совершенно не радовал. И в такой гнетущей атмосфере было куда как проще отвечать только за свою жизнь, а не только ещё за четвёрку индусов, которые даже не имели ружей при себе.

Сразу по выходу из деревни ниже края террас с деревенскими полями возле родника, откуда жители брали себе воду, обнаружились свежие тигриные следы. Притом вели они от деревни в том направлении, откуда пришли путники, а это значит, что с добычей всё-таки тигрице каким-то образом не повезло. И чувство преследования было не таким уж и пустым.

Деревня Лохали стояла на краю кустарниковых зарослей и состояла из пяти хижин. Когда Корбетт наконец-то до неё добрался, то у дверей каждой стояли люди и смотрели на него. К охотнику вышло несколько человек, и один из них, старик, бросился ему в ноги и начал со слезами на щеках умолять спасти жизнь его единственной дочери. Та часов в десять утра пошла набрать сухих сучьев, чтобы приготовить обед. Там, где она это делала, протекал небольшой водяной поток, на противоположном берегу которого круто возвышалась гора. Сама девушка начала собирать ветки от межи крайнего поля примерно на расстоянии 140 метров от собственного дома. Ничего не предвещало беды, как чуть спустя женщины, что стирали на реке, услышали крик и увидели тигра, уносящего девушку в колючие кусты. Очевидцы подняли тревогу, прибежали в деревню, но никто из местных жителей не решился идти самостоятельно на поиске — они лишь криками передали в соседнюю деревню выше по долине просьбу о помощи.

Через полчаса раненая девушка приполза домой. Там она рассказала, что тигрицу она заметила уже в момент перед самым её прыжком. Бежать было поздно, потому индианка прыгнула вниз с отвесной скалы, но ещё в воздухе тигр её настиг, и они оба покатились кубарем по склону. Что случилось дальше оставалось загадкой, потому что пришла в себя она уже на берегу реки, откуда и приползла домой.

И вот теперь Джима Корбетта просили её спасти — он же сделал это уже в Далканиа, быть может, сделает и теперь? Но нет, тогда у него ещё был запас антисептика да и от момента нападения до момента оказания помощи прошло от силы час времени, здесь же охотник честно пишет, что даже будь на его месте квалифицированный врач со всеми необходимыми инструментами, даже он не смог бы спасти жизнь девушки. Глубокие раны от зубов и когтей на лице, шее и других частях тела в жаркой и непроветриваемой комнате дома, куда приползла пострадавшая, за почти полсуток с момента нападения превратились явно в септические. Оттого Корбетт больше для успокоения отца умирающей, чем с надеждой реально помочь, очистил раны при помощи перочинного ножа и раствора марганцовки, а после направился искать себе ночлег. Лагерь в Далканиа был слишком далеко, вернуться туда этим днём было никак невозможно, а оттого он выбрал росшее невдалеке от места, где женщины стирали бельё, дерево пипал, обложенное каменной кладкой, и выбрал местом ночёвки его подножье. Да, это было малоподходящее под ночёвку в месте рядом с людоедом, но куда лучше, чем в самой деревне, а тем более той зловонной комнаты с роями жужжащих мух, где раненая доживала последние часы своей жизни.

Ночью она скончалась.

Эта история, и история предыдущего нападения натолкнули Корбетта на одну довольно очевидную мысль — старая тигрица была слишком зависима на охоте от своей дочери, а потому сейчас охотиться ей стало труднее. Но и оттого сейчас число изувеченных, но не убитых сразу, чоугарской старухой будет только расти — обычно из лап тигра-людоеда крайне сложно сбежать, а здесь уже второй случай буквально подряд. Но из всего этого среди прочего наш охотник сделал крайне нетривиальный вывод — ближайшая ко всем этим лесным деревушкам больница находилась в Найни-Тале, откуда собственно Корбетта и направили разбираться с людоедом. Очевидно, что всех пострадавших не навозишься в неё, а значит надо предложить администрации разослать по населённым пунктам запас дезинфицирующих средств и перевязочных материалов, пусть старосты деревень их получат и используют по назначению.

Что характерно, прибыв в Найне-Тал и переговорив с администрацией насчёт всего этого, его просьбу удовлетворили.

Но это всё будет чуть погодя, а сейчас снова в тигриной охоте наступило затишье. Неделю Корбетт провёл в Далканиа и в субботу объявил, что в ближайший понедельник направляется домой — всё же находился он во владениях людоеда почти месяц и напряжение, ночёвки в непредназначенных для этого местах, многомильные дневные переходы — всё это стало отражаться на его самочувствии и, в первую очередь, на его нервах. Телу и разуму требовался отдых, тем более, что тигрица очевидно затаилась, а найти её в таком положении было просто нереальной задачей. Как бы цинично это не прозвучало, было бы куда проще, если бы она продолжила нападать на людей, но нет, в кровавом бесчинстве наступил перерыв. А оттого хоть охотник и пообещал индийцам при первой возможности вернуться обратно, всё же собирался домой.

Обратный путь из Далканиа группе Корбетта посоветовали идти через Хайракхан — на этой дороге был только один подъём на гребень выше деревни, а далее дорога шла всё время вниз до Ранибага, где можно было сесть на поезд в Найни-Тал. Сам же охотник, отправив этим маршрутом своих слуг, направился иной тропой, по которой крестьяне ходили на базары в предгорьях. Извилистый путь проходил среди леса и густого кустарника, то спускаясь в овраги, то выходя из них. Отсутствие вестей о тигрице заставляло его быть осторожным, однако же, очевидно, в тайне Корбетт надеялся на встречу со своим противником.

Через час после выхода из лагеря он вышел на открытое место, которое обитатели джунглей использовали для водопоя. Оставив тропу и подойдя к воде, охотник обнаружил следы тигрицы на мягкой почве берега. Судя по ним, она была потревожена Корбеттом, перешла через воду и углубилась в заросли на другой стороне поляны. И здесь настало время охотнику ругать самого себя — очевидно, что если бы он смотрел вперёд также внимательно, как назад, то смог бы увидеть тигрицу прежде, чем она его. Но нет, зверь ушёл и сейчас наблюдал за человеком из укрытия.

Считая, и, скорее всего, вполне справедливо, что за ним сейчас наблюдают, Джим Корбетт зачерпнул воды, потом собрал сухих веток, отошёл в сторону и запалил небольшой костёр, ведя себя нарочито беспечно в надежде выманить тигрицу. Он выкрил папиросу, дождался, пока костёр прогорит, а потом лёг, опёршись головой на левую руку и положив ружьё на землю, а палец — на спуск. Положение охотника было вполне безопасным: гора над ним была слишком крутой, а с фронта нигде не было густой растительности ближе, чем в двадцати метрах.

Отставшие от Корбетта его люди, которым было дано укзание держаться вместе и громко петь с момента выхода из лагеря, по прикидкам охотника должны были появиться через час или полтора, а за это время тигрица должна была себя выдать. Но нет — джунгли снова хранили молчание. А люди пришли слишком рано. Когда они появились, все надежды добыть людоеда пошли прахом — тигрица ушла.

После того, как группа продолжила движение они прошли ещё порядка трёх километров, пока не встретили за поворотом дороги человека, пасшего буйволов. Деревня, где жил пастух, располагалась у края той же самой долины, где стояла Лохари, где последний раз от клыков тигра погибла девушка, но с тех пор о тигре ничего не было слышно, а потому лично он считал, что зверь уже ушёл в другие земли.

Несмотря на такие речи, Корбетт рассказал ему о недавнем обнаружении следов тигрицы и посоветовал поскорее собирать буйволов и возвращаться в деревню, но тот отвечал, что отправится в обратный путь лишь как только буйволы, разбредшиеся по зарослям, снова соберутся вместе.

Когда отряд охотника ушёл, пастух закурил подаренную ему папиросу. Поднялся ветер, и чтобы огонь не потух, мужчина наклонился — в этом положении его и схватил тигр за правое плечо. Схватил и повалил назад. Индиец закричал в надежде, что ушедшие не так давно люди услышат его крики, но это было напрасно — они его не слышали. Однако услышали буйволы — как только раздались человеческие крики и рычание тигрицы, они бросились на дорогу и прогнали людоеды. Рука и плечо мужчины были сломаны, но он всё же смог забраться на смину одного из своих быков и в сопровождении стада добраться до дома.

Крестьяне, как могли, перевязали ему раны и отправили в больницу в Халдавани, где он, к сожалению, вскоре умер.

Продолжение следует

***

Подпишись на сообщество Катехизис Катарсиса, чтобы не пропустить новые интересные посты авторов Cat.Cat!

Также читайте мои тексты первым на других ресурсах:

Сообщество ChapterOne