Если вы хотите годнейшую книгу по истории - то у нас есть она. Наш второй авторский сборник уже в продаже! В этот раз еще больше авторов, больше объемы текстов, ну и тема под стать амбициям этой книги: «Нельзя облажаться, но облажались»

Мои подписчики знают (потому что я весь месяц об этом пишу где только можно), что впервые в жизни меня опубликовали в настоящем историческом сборнике, да не простом, а в наборе огненных историй, которые назвать можно только как “Нельзя обосраться, но обосрались.

Но сегодня я бы хотел рассказать не о себе, а о тех, кто писал книгу вместе со мной и о чем, потому что каждая история из сборника - золото на тему “как делать не надо”. Итак, погнали:

1. @Azirsan. Известный на весь Пикабу автор, который годами изучает военное дело в истории, и в этот раз он развенчает мифы о пехотной революции в Средние века. Где там конные арбалетчики?

2. Я, ваш покорный слуга, экономист по образованию и рассказываю поистине грандиозную историю о том, как один человек едва не умудрился разорить целую Францию и как он по собственной тупости лишился буквально всего.

3. Александр Соцкий, журналист и автор текста о том, как шведы попытались сыграть в Александра Македонского, а устроили натуральный  марш смерти на арене цирка

4. Максим Вишневенко расскажет об одном уголке нашей родины, который называется Таймыр. Сами понимаете, многое можно рассказать о крае, где на 8 человек экспедиции приходится обычно 12 белых медведей.

5. Михаил Рыжок поведает о группе британских джентльменов. Вы едва ли знаете, что такое экспедиция Джона Франклина, равно как и то, каким образом можно довести до каннибализма любителей чая по вечерам.

6. Валерия Тутаева, @GreenBastet и пишет в основном о книгах и культуре, в этот раз поделится историей про пьяницу, ставшего президентом США.

7. Алексей Борзенков напишет о трех штурмах Плевны. Вот только подробности в этот раз, как и бывает в жизни, будут совсем не героическими.

8. Историки Кирилл Латышев и Ася Бажутина расскажут о том, как в борьбе с нацизмом можно едва ли не превзойти карателей - про месть женщинам-коллаборантам в послевоенной Норвегии

9. Дмитрий Катаругин поведает о криптографах, которые оказались настоящим троянским конем спецслужб.

10. Роман Воронов, специалист по бельгийской Африке, который знает обо всем, что делала Бельгия в Конго, расскажет, как так вышло, что после ухода Бельгийцев Конго не стала раем.

11. Александр Старостин напишет про поистине проклятую экспедицию на станцию “Мир” в 1997 году.

Каждая из этих историй - как хороший пост, а то и целая серия (как со станцией Мир), и этих людей я сам с удовольствием читал и продолжаю читать, поэтому с чистой совестью рекомендую их вам (и себя вприкуску). Если любите историю или хорошие истории - то здесь эта книга точно есть:

Засим благодарю всех еще раз и откланиваюсь. До встречи!

Первый и единственный пересказчик всего лора Вахи на Пикабу @MorGott уже успел похвастаться, что стал писателем благодаря @Cat.Cat и это так. У нашего сообщества вышел уже второй авторский сборник с чудесным названием «Нельзя было облажаться, но облажались» — больше и лучше первого. И если вы житель Москвы, то в эту субботу у вас есть уникальная возможность послушать исторические байки и что осталось за кадром авторов сборника в дружеском формате.

Кто будет:

• @Azirsan написавший в сборнике текст с рассказом о том почему не взлетела гипотеза о «стремянной революции» и при чем тут таранный удар рыцарей.

• @GreenBastet написала о том, как герой войны, у многих ассоциирующийся с победой в ней, оказался паршивым президентом, да еще и алкоголиком — речь об Улиссе Гранте;
  

• Александр Соцкий (наш бессменный организатор сходочек, кстати в сентябре точно будет очередная) написал про фееричную цепочку неудач, приведшую шведского короля Карла под Полтаву;
  

• Александр Старостин снова с космической темой — на этот раз про самую проклятую миссию на станцию «Мир», где все что могло пошло не так. И вы скорее всего о ней вообще не слышали!
  
  Послушать авторов, позадавать им вопросы, а также получить автографы можно будет в субботу 4 июля в книжном магазине «Листва» в Москве (улица Жуковского, 4, стр. 1, Вход со двора) в 19:00 состоится презентация нашего второго сборника. Приходите — будет интересно и весело!
  
  Подробнее по условиям смотрите тут (телега) + ВК тут.

Автор: Иван Дорофеев

Итак, ты сел писать историю. Поздравляю, это хорошее начинание. Ключевое слово - писать, потому что до тебя, этого никто не делал. Предания передавались из уст в уста и не имели хронологии - только последовательность событий.

Твоя задача сложна. Конечно, надо хорошо сказать о князе, особенно о его предках. Это и целесообразно - храмы сами себя не построят, и богоугодно - его предки приняли христианство. Сам князь, как глава избранного Богом народа, обязан вести себя правильно. И летопись должна показать, как именно правильно, а как нет. Ибо Господь судит народ по делам его правителя. Ты видишь в князе Владимире нового Константина, в братоубийце Святополке –нового Каина. Ты не ищешь сходства –ты видишь продолжение одной и той же истории, где русские князья участники библейской драмы.

Но куда важнее иная мысль. То, что твой народ принял христианство так поздно, определенно не случайно. Ты пишешь не только для вечности, но и для современников. Греки говорят, что ваша земля не знала апостолов? Ты напомнишь им о святых Борисе и Глебе, о преподобном Феодосии. Истина не в древности, а в благодати, которая воссияла и здесь.

У тебя перед глазами несколько греческих хроник, самая известная и авторитетная из которых - Хроника Георгия Амартола. В ней ты находишь первое упоминание о своем народе - поход Руси на Константинополь 860 года. Но историю (то есть, расклад по датам) ты начнешь не отсюда, а с начала правления Михаила. Ведь именно после начала его правления начались, согласно книге апокалипсиса, последние, временные годы. И хотя, ты знаешь, что сказал Христос: «Несть вамъ разоумевати времяныхъ летъ, яже Отць положи своею областию», полагаешь, что мир закончится в 7000 (1492) году. А до тех пор надо вести историю, которая суть, борьба Бога с врагом, за душу человеческую.

Ты знаешь несколько старых мужей, что ходят в храм и с удовольствием рассказывают о делах своей молодости, предания и басни о глубокой древности, один из которых – знаменитый Ян Вышатич. Наконец, у тебя в руках некоторые заметки твоих предшественников, разрозненные записи и заметки.

Задумавшись, ты вспоминаешь и свою долгую жизнь, где пришлось побывать по всей Руси от Новгорода до Тмутаракани. Ты знаешь, что твой труд –не просто переписывание, а сотворчество с Богом, а твой труд – такое же послушание как работа в монастыре - свидетельство твоей веры. Помолившись и еще раз мысленно все повторив, ты берешь в руки перо и уставом по пергамену выводишь: "Се повести времяньных лет, откуду есть пошла Руская земля, кто въ Киеве нача первее княжити, и откуду Руская земля стала есть".

Мы никогда не узнаем, звучали ли в голове летописца именно эти мысли, ибо всё это –художественная реконструкция, основанная на пусть и весьма достоверных, но зачастую не проверяемых гипотезах (а автор здесь вообще смешан из гипотетических Никона, Нестора и Сильвестра). Но мы точно знаем, что его труд с первых же строк породил один из самых захватывающих детективов в истории русской словесности. Потому что от того самого «пера по пергамену» не осталось ни одного листа.

Главная проблема - до нас не дошло ни одного по‑настоящему древнего списка летописи. Всё, что мы имеем, –поздние переписки, а переписчики относились к тексту творчески: могли сократить, дополнить, а то и поправить по своему разумению. Поэтому учёные до сих пор спорят: какой текст был первым и как он менялся.

Классическую гипотезу выдвинул ещё в начале XX века А. А. Шахматов. Он заметил, что в Новгородской первой летописи сохранился странный двойник «Повести временных лет» –текст очень похожий, но местами более короткий, грубоватый и с другой хронологией. Там, например, Олег не самостоятельный князь, а всего лишь воевода при Игоре, и нет ни договоров с греками, ни сказания о славянской грамоте. Шахматов решил, что это и есть отражение более древнего Начального свода –предшественника «Повести временных лет», составленного в 1090‑х годах в Киево-Печерском монастыре. Позднее, по его мысли, автор «Повести» этот свод расширил, украсил и выстроил по византийским хроникам.

Красивая версия, но со временем появились сомнения. Главный современный критик, Т.Л. Вилкул, взглянула на дело иначе: а что, если новгородский текст вовсе не древний протограф, а просто позднее и довольно вольное сокращение «Повести временных лет»? Что если новгородский книжник без затей выбросил то, что ему было неинтересно (например, подробности киевской истории), заодно исказив хронологию и понизив Олега в звании? Самое главное – она провела действительно серьезную текстологическую работу, опровергнув одно из важнейших положений Шахматова о том, что полной хроникой Георгия Амартола пользоваться начал лишь автор ПВЛ. Спор разгорелся нешуточный: одни стояли за «первородство» новгородского текста, другие видели в нём лишь испорченный вариант киевского.

Разрубить этот узел попытался А.А. Гиппиус. Он подошёл к летописям как лингвист‑криминалист и стал искать в них речевые «отпечатки пальцев» –архаичные языковые формы и обороты, например, «реша» - «рекоша». И оказалось, что в Новгородской первой летописи такие древние черты сохранились гораздо лучше, чем в «Повести временных лет». Переписчик XII–XIII веков, который сознательно сокращал бы готовую «Повесть», ни за что не стал бы столь последовательно воспроизводить языковые детали ушедшей эпохи –он бы неизбежно их осовременил. Значит, перед нами не сокращение, а самостоятельная ветвь, восходящая к общему с «Повестью» корню, но не прошедшая киевскую литературную шлифовку.

Так родилась примирительная картина, которая сегодня выглядит самой убедительной. Древнейшее ядро –разрозненные записи и устные предания середины XI века. Позже, около 1070‑х годов, в Киево-Печерском монастыре составляют первый цельный свод. Затем, в 1090‑х, его перерабатывают –и именно эта редакция, а не более поздняя «Повесть», попадает в Новгород и консервируется там почти без изменений. А уже в 1110‑х годах создаётся та самая «Повесть временных лет», которую мы знаем: её автор берёт за основу похожий, но не тождественный новгородскому текст и целенаправленно перестраивает его. Автор получает договоры с греками, вычитывает из них имена и даты и переписывает всю хронологию заново, дописывает богословское введение, превращает Олега в полноправного князя, выстраивая безупречную династическую цепочку от Рюрика до Мономаха.

Выходит, что правы оказались все –каждый по‑своему. Шахматов угадал существование до-Несторова свода. Вилкул доказала, что новгородский текст нельзя считать простым зеркалом этого свода –у него своя судьба. А Гиппиус помирил обе стороны, показав, что новгородская версия –не испорченная «Повесть» и не «чистый» протограф, а параллельная ветвь, сохранившая более грубые, но оттого и более ценные для историка черты.

Перед летописцем, с которого мы начинали, лежали не только греческие хроники и устные предания, но и, по сути, две разные версии родной истории –киевская и новгородская. И его настоящая гениальность состояла не в том, чтобы просто выбрать одну и забыть другую, а в том, чтобы из этого многоголосия, из споров и разночтений создать единый, стройный текст. Текст, который на столетия стал главной книгой о происхождении Руси –и одновременно продолжением священной истории. И каждая буква, выведенная уставом на пергамене, была его ответом и греческим хронистам, и новгородским книжникам, и самому времени, которое уже тогда казалось последним. Мы же, спустя столетия, всё ещё разгадываем этот ответ, находя в нём новые слои и смыслы.

Еремин И.П. Лекции по древней русской литературе. Классика, без которой трудно понять, чем вообще жила словесность до монголов. Спокойный, глубокий взгляд на летопись не как на склад фактов, а как на литературный памятник.

Шайкин А.А. «Повесть временных лет»: История и поэтика. Для тех, кому интересна художественная сторона летописи: как образы, сюжеты и стиль работали на главную идею –показать Русь частью священной истории. Хорошее продолжение мыслей Данилевского в более литературоведческом ключе.

Ранчин А.М. Нестор Летописец. Попытка разглядеть за текстом живого человека –монаха, книжника, агиографа. Отдельная история о том, кем на самом деле мог быть тот, чьё имя мы привыкли ставить на обложку «Повести временных лет».

Данилевский И.Н. Повесть временных лет: герменевтические основы источниковедения летописных текстов. Книга, которая учит читать летопись так, как её задумывал автор. Не как хронику событий, а как богословское высказывание. Здесь вскрываются библейские параллели, аллюзии и та логика, для которой Святополк –действительно новый Каин, а Владимир –Константин. Если первая часть статьи вас зацепила –это чтение для вас. Только осторожно. Иногда автор толкает ОЧЕНЬ специфичные вещи.

Гиппиус А.А. Два начала Начальной летописи: к истории композиции Повести временных лет. Наш «лингвист-криминалист» показывает, как из двух разных замыслов –древнейшего сказания и богословского введения –сложился единый текст. Именно здесь ищутся те самые речевые «отпечатки пальцев».

Вилкул Т.Л. Летопись и хронограф: Текстология домонгольского киевского летописания. Та самая исследовательница, что бросила вызов Шахматову. Читать сложно, сразу скажу, много довольно мутороной, но столь важной текстологии.

Подпишись на сообщество Катехизис Катарсиса, чтобы не пропустить новые интересные посты авторов Cat.Cat!

Также читайте нас на других ресурсах:

Телеграм ↩ – новости, заметки и розыгрыши книг.
ВК ↩ –наша Родина.

Автор: Юрий Силоч

Если смотреть сверху, с самолёта — город как город. Крыши, каналы, зелёные парки, широкие проспекты. Но есть одна линия, которую не спутаешь ни с чем. Она проходит через весь город и разрезает улицы и дворы. Это Берлинская стена. И она — главная причина, по которой сюда едут.

Город окружён территорией Германской Демократической Республики со всех сторон. Сто пятьдесят пять километров периметра, бетонных плит, колючей проволоки и вышек с автоматчиками – но это если смотреть со стороны ГДР. Изнутри же стена разрисована графити и призывами заниматься любовью, а не войной.

Добраться из ФРГ сюда можно либо по воздуху, либо по строго контролируемым сухопутным коридорам, где пограничники ГДР проверяют документы так, будто ты прибыл на другую планету (в каком-то смысле именно так и есть), так что по воздуху сильно проще.

Международный аэропорт Тегель небольшой и немного провинциальный. В паспорте ставят штамп, говорят «Willkommen», и вот ты в городе, который не должен был выжить, но выжил. Городе, который живёт по собственным правилам потому, что у него нет другого выбора.

Добро пожаловать в Западный Берлин.

Что такое Западный Берлин в 1987 году

Немного исторического контекста.

После Второй мировой войны Берлин был разделён на четыре оккупационные зоны: американскую, британскую, французскую и советскую. Потом союзники поссорились, и в 1949 году из трёх западных зон образовалась Федеративная Республика Германия, а из советской — Германская Демократическая Республика. Западный Берлин формально остался под управлением трёх западных держав и оказался анклавом на территории просоветской ГДР.

В 1961 году правительство ГДР за одну ночь возвело заграждения, а потом и настоящую стену, чтобы остановить массовое бегство граждан на Запад. До этого момента три миллиона человек покинули ГДР через Берлин. Стена стала ответом на этот исход, но не остановила его.

С 1961 по 1989 год при попытке пересечь стену погибли больше ста сорока граждан ГДР. Берлинцы знали эту цифру и знали, что она продолжает расти.

Ещё жители знали, что в случае конфликта между соцстранами и НАТО они окажутся на поле боя в первые же секунды, и жили с ощущением неизбежной скорой катастрофы. Больше сорока лет Берлин находился на самом острие противостояния супердержав.

Всё это накладывало свой отпечаток, поэтому город жил с ощущением, что нормальные правила здесь не действуют. Атмосфера действовала угнетающе, поэтому, в отличие от остальной ФРГ, здесь люди не строили карьеру, не копили и не планировали на десятилетия вперёд — вместо этого они делали искусство, тратили и жили сегодняшним днём, потому что завтра могло не наступить.

К 1987 году стена существует уже двадцать шесть лет. Она стала частью городского пейзажа и частью психологии всех, кто здесь живёт. Целое поколение берлинцев выросло, не зная, что такое единый город. Молодые западные берлинцы никогда не были в Трептове или Пренцлауэр-Берге. Молодые восточные — в Кройцберге или Шарлоттенбурге. Одни и те же улицы оказались в разных мирах.

Но именно это разделение и породило Западный Берлин как культурный феномен. Изолированный и субсидируемый федеральным правительством, живущий в постоянном страхе, что уже завтра стену проломят советские танки, он стал городом, где обычная логика жизни не работала.

Зачем же сюда едут?

Первое впечатление

Первое, что замечает любой приезжий: здесь дёшево. Парадоксально, необъяснимо дёшево. Пиво в баре стоит меньше, чем стакан воды в приличном лондонском заведении. Огромная квартира с высокими потолками в районе Кройцберг — столько же, сколько тесная комната в Брикстоне.

Это экономическая база для всего остального. Художники, музыканты, поэты, писатели — люди, которым нужно время и пространство, а не стабильный доход — стекались сюда со всей Западной Европы. Дэвид Боуи приехал в 1976-м. Игги Поп — вместе с ним. Ник Кейв перебрался в 1984-м. И это лишь самые громкие имена: количество «звёзд» рангом пониже и безымянных творцов исчислялось сотнями, если не тысячами.

Западный Берлин предлагал то, чего не мог предложить никакой другой крупный город мира: возможность жить и работать, почти ничего не зарабатывая, и при этом быть в центре чего-то важного.

Молодые западные немцы ехали сюда ещё по одной причине: регистрация в Западном Берлине освобождала от призыва в Бундесвер. Так город превратился ещё и в убежище для тех, кто не хотел надевать форму – и из этих людей сложился целый слой молодёжи без карьерных амбиций, зато с избытком свободного времени и творческой энергии. Именно они наполняли клубы, студии и галереи.

Где жить?

Прежде чем идти на концерт или в клуб, надо было найти, где бросить чемоданы.

На Курфюрстендамм — главном туристическом бульваре — стоял отель Kempinski Bristol. Открытый в 1952 году как первый послевоенный роскошный отель города, он успел принять Джона Кеннеди, Лайзу Минелли, Аву Гарднер и Альфреда Хичкока. В 1987-м здесь останавливался Боуи, приехавший с туром Glass Spider.

Там был собственный бар с живой музыкой и первый в Германии гостиничный бассейн с подогревом.

Но для большинства туристов, разумеется, он был финансово недостижим.

Основная масса туристов жила в пансионах — небольших семейных гостиницах, занимавших два-три этажа обычного жилого дома.

Вместо ресепшена — хозяйка, которая лично выдавала ключи и принимала оплату, вместо шведского стола — та же хозяйка варила по утрам кофе и иногда готовила завтрак.

Пансионы можно было найти повсюду: в Шарлоттенбурге — ближе к туристической инфраструктуре, в Шёнеберге — ближе к центрам ночной жизни, а в Кройцберге... Нет, о нём мы поговорим попозже.

Цены были везде плюс-минус одинаковыми и при этом смехотворно низкими, если сравнивать с аналогичными европейскими гостиницами того времени.

Для художника, музыканта или просто человека, приехавшего на несколько недель, существовал третий способ: снять комнату напрямую у местных жителей.

Никаких агентств, только объявления на столбах, сарафанное радио и личные знакомства. Можно было приехать в город и в первый же вечер, заговорив со случайным незнакомцем в баре, найти себе жильё на долгий срок.

В 99 случаях из 100 это самое жильё находилось в Кройцберге.

Марк Ридер, британский музыкант из Манчестера, переехавший в Берлин в 1979 году и проживший там всё десятилетие, описывал это как абсолютно естественный процесс. Берлин был городом, куда ты мог приехать вообще без плана, первую ночь провести на диване у нового знакомого, а вторую – уже в арендованной за символические деньги комнате. Так начинали почти все, кто приехал и остался.

Почему именно тут?

Так получилось, что в районе вокруг станции метро Коттбуссер Тор осталось множество пустырей и полуразрушенных со времён войны зданий. Он мало интересовал застройщиков: слишком близко к Стене, не подходит для нормальной жизни — и именно это сделало его идеальным для жизни ненормальной.

Здесь жили турецкие семьи. Они приехали в Западную Германию как гастарбайтеры в 1960-х, когда страна нуждалась в рабочих руках, и остались навсегда. К 1987 году турецкая община Западного Берлина стала одной из крупнейших в Европе: почти сто пятьдесят тысяч человек. Их лавки, рестораны и кофейни стояли рядом с галереями и репетиционными точками, добавляя экзотического колорита.

Рядом с турецкими семьями обитали художники в арендованных мастерских и панки в сквотах. В начале 80-х эти парни с ирокезами захватили целые кварталы и даже умудрялись отстаивать их в уличных столкновениях с полицией.

Главной артерией района была Ораниенштрассе. Пройтись по ней ночью значило увидеть полвека городской истории и несколько культур и субкультур. Ресторан, турецкая чайная, панк-бар, галерея, открытая до двух ночи, пекарня, открывающаяся в пять утра, и повсюду — граффити от уровня асфальта до третьего этажа.

Неподалёку, кстати, расположено одно из самых странных и самых «берлинских» мест того времени — Tempodrom. Огромный цирковой шатёр, поставленный прямо у Стены на пустыре рядом с Потсдамер-платц. Его основала в 1980 году Ирен Мозер — женщина, перебравшаяся из ГДР на Запад. Никакого фундамента, никакого долгосрочного плана — только парусина, канаты и сцена.

Потсдамер-платц в 1987 году — место жуткое и угнетающее. До войны это была самая оживлённая площадь Берлина, его Times Square. После — разбомбленные руины и пустырь прямо у Стены. Вот на нём как раз и стоял шатёр.

Здесь давали джазовые концерты, здесь устраивали цирковые представления и театральные перформансы, здесь же проводили политические дискуссии. Публика была самой разной. Сидеть вечером в шатре, слушать музыку и знать, что за брезентовой стеной, буквально в ста метрах начинается другое государство с враждебной идеологией, было ни на что не похоже.

Куда сходить поесть?

Главным открытием для любого туриста была турецкая кухня. Кройцберг, известный как «Маленький Стамбул», был домом для крупнейшей турецкой общины в Европе — около ста пятидесяти тысяч человек. Их рестораны, гриль-хаусы, чайные и пекарни определяли вкус (и запах) всего района. Причём дело не ограничивалось одной традиционной кухней: дёнер-кебаб, например, был придуман уже в Берлине. Стоил он буквально несколько марок и продавался круглосуточно, потому и стал самым популярным видом стритфуда.

Турецкие чайные на Ораниенштрассе и Коттбуссер Тор работали с раннего утра до поздней ночи. За одним столом здесь могла сидеть турецкая семья, художник с папкой набросков и панк после ночи в SO36. Никого это не удивляло: Кройцберг давно привык к таким сочетаниям.

Теперь немного о знаковых заведениях.
Если завтраки — то в кафе Андерес Уфер на Хауптштрассе, 157 — в двух шагах от бывшей квартиры Боуи. Кофе, газеты, атмосфера ленивого неспешного утра. Сам Боуи в годы берлинской жизни регулярно приходил сюда завтракать.

Для обедов и ужинов — ресторан Exil на набережной Пауль-Линке-Уфер.

Его держал австрийский писатель и критический теоретик Освальд Винер, и кухня была соответствующая: шницели, гуляш, кислая капуста — словом, добротная центральноевропейская еда в богемной обстановке, где за соседним столиком мог сидеть Киппенбергер или кто-то из Bad Seeds. Но сюда приходили не только и не столько есть, сколько разговаривать.

Долгие беседы обо всём на свете начинались в восемь вечера и заканчивались под утро, незаметно перетекая от искусства к политике и обратно.

Турецкие пекарни открывались в четыре-пять утра и становились финишной точкой для берлинских тусовщиков.

Культурная жизнь

Допустим, мы разместились и поели. Куда дальше?

Западный Берлин 1987 года — один из главных центров современного искусства в мире. Не потому, что здесь много денег (их как раз мало), а потому что здесь много мастерских с копеечной арендой и художников, которым некуда деваться.

По четвергам и пятницам в галереях Кройцберга, Шарлоттенбурга и Шёнеберга открывались выставки. Вход бесплатный. Вино в пластиковых стаканчиках — зачастую тоже. Берлинский художественный мир был невелик, все знали всех, и это делало его достаточно открытым для человека со стороны: если познакомился с одним художником, критиком или галеристом, то через час будешь знать всех.

Мартин Киппенбергер — главная фигура берлинской художественной сцены тех лет. Скандальный, остроумный, неудержимо энергичный. Он превращал в перформанс всё, к чему прикасался, включая собственную биографию. Его живопись была провокацией, его высказывания — провокацией вдвойне. Встретить его можно было в ресторане Exil на набережной Пауль-Линке-Уфер: там художники собирались так же регулярно, как в мастерских, если не чаще.

Мартин Киппенбергер. В карусели - несколько его работ.

Ещё выделялась группа так называемых «Молодых диких» — Junge Wilde — немецкие неоэкспрессионисты, чьи работы к 1987 году уже висели в лучших музеях Европы и Америки. Их картины были яркими, скандальными, почти агрессивными. Берлинский дух — напряжённый, мрачный, с неожиданными вспышками абсурдного юмора — читался в каждом холсте.

Дом художников Кюнстлерхаус Бетаниен располагался в бывшей больнице в Кройцберге. Через программу DAAD — немецкую службу академических обменов — сюда приглашали иностранных художников, музыкантов и писателей, чтобы они на протяжении года жили и работали в Берлине. Через эту программу в своё время прошли Боуи, Брайан Ино и американский композитор Мортон Фелдман.

В 1987-м в огромных полуиндустриальных пространствах всегда что-то происходило: то перформанс, то лекция, то выставка.

Стена как объект искусства

Если вдруг с выставками у вас не сложилось, можно просто пройтись вдоль самого большого арт-объекта в мире.

Для жителей восточной части города нарисовать что-нибудь на Стене было нереально: она тщательно охранялась, и почти на всех участках приближаться даже к полосе отчуждения перед ней без специальных пропусков было строго запрещено.

Но западная сторона – совсем другое дело.

Обращённую на запад часть Стены к 1987 году на протяжении многих километров покрывал сплошной слой граффити. Художники со всего мира специально приезжали, чтобы оставить свой след. Для авторов это была возможность сказать что-то по-настоящему важное, потому что использование Стены в качестве холста воспринималось одновременно и как художественный акт, и как политический жест.

Американец Кит Харинг — один из самых известных уличных художников 80-х — работал здесь в 1986 году. Его яркие, энергичные фигуры на жёлтом фоне протянулись на целую сотню метров. А вот знаменитое граффити с целующимися Брежневым и Хонеккером появилось уже после падения Стены, в 1990-м году, и с восточной стороны. Его автор – российский художник Дмитрий Врубель.

Участок Стены у Рейхстага имел особое значение. Туристы обычно задерживались тут подольше, и именно здесь была самая высокая концентрация надписей на всех языках мира. «Свобода». «Мы вернёмся». Имена. Даты.

Послания, которые люди писали, не зная, будут ли они когда-нибудь прочитаны с другой стороны.

Клуб SO36

Теперь немного о клубах.

В Лондоне 1987 года пабы закрываются в одиннадцать вечера. Это закон, действующий со времён Первой мировой войны, когда правительство решило, что рабочие не должны пить допоздна и прогуливать смены на военных заводах. Но семьдесят лет прошло, а закон остался, поэтому берлинская ночь для британца — настоящий культурный шок.

Клуб SO36 открылся в 1978 году на Ораниенштрассе, 190. Небольшой — мест на пятьсот. Для сравнения: примерно такая же вместимость у московского клуба «16 тонн».

Место откровенно грязное, но живое и вайбовое, напитавшееся энергетикой тысяч безбашенных концертов. Название, как вы можете догадаться, почтовый индекс района Кройцберг.

В конце семидесятых здесь появлялись инкогнито Дэвид Боуи и Игги Поп. Боуи жил в нескольких кварталах отсюда, в обычной квартире на Хауптштрассе, и иногда приходил сюда как обычный зритель. К 1987 году это стало городской легендой и фактом, который привлекал в клуб новых людей. Это было практически паломничество для тех, кто хотел пройти по следам своих кумиров.

Входной билет стоил пять марок, но часто, если выступала не особенно известная группа, можно было пройти и бесплатно.

Главная берлинская группа тех лет и один из главных аргументов в пользу поездки в город — Einstürzende Neubauten. Они играли на металлоломе, строительных инструментах, кусках промышленных конструкций — словом, на всём, что можно было найти на берлинских стройках и пустырях. Их музыка звучала как сам город: жёстко, непредсказуемо, зачастую уродливо, но с моментами неожиданной красоты.

Для человека, воспитанного на рок-н-ролле и постпанке, это было откровением. Не просто новое звучание — новое понимание того, что вообще может быть музыкой.

Dschungel — клуб без адреса

Dschungel открылся в 1978 году на Нюрнбергер-штрассе, в Шарлоттенбурге. Это не Кройцберг — другой конец города, другая атмосфера. Если SO36 был клубом художников и панков, то Dschungel был клубом людей, которые делали вид, что плевать хотели на внешний вид, но на самом деле очень тщательно выбирали, что надеть.

Никакой вывески снаружи: адрес знали только «свои». Кто же были «свои»? Очевидно, те, кто знал адрес.

Внутри тропические растения, красный свет и зеркала. Музыка — постпанк, новая волна, первые эксперименты с электроникой, которая через несколько лет станет техно. Публика — модели, фотографы, музыканты, иностранные журналисты, люди неопределённых профессий и очень определённой эстетики.

Постоянным клиентом тут был Антон Корбейн — нидерландский фотограф, снявший все главные обложки постпанковой эпохи.

Joy Division, Depeche Mode, U2, Ник Кейв — его портреты определили визуальный язык целого десятилетия. Корбейн работал в Берлине и приходил в Dschungel с камерой. Границы между работой и жизнью в этом городе вообще не существовало.

Depeche Mode во время своих берлинских гастролей тоже появлялись здесь. Их электронный звук был прямым наследником немецкой музыкальной традиции — Kraftwerk, Боуи времён Берлинского периода — и здесь их музыку принимали как родную и понимали совсем иначе, чем в Лондоне или Манчестере.

Музыка

Говоря о музыке, нужно разделить две реальности, существовавшие в одном городе одновременно и почти не пересекавшиеся.

В обычных барах, дискотеках и на радио звучал мейнстрим, который был знаком любому туристу.

1987 год вообще оказался урожайным на хиты. «Never Gonna Give You Up» Рика Эстли провёл пять недель на первом месте британских чартов и возглавил чарты в двадцати пяти странах, включая ФРГ. Уитни Хьюстон с «I Wanna Dance with Somebody» — тоже большой хит во всём мире. У Мадонны в чартах было сразу две позиции: «La Isla Bonita» и «Who's That Girl». Джордж Майкл выпустил альбом «Faith» и скандальный «I Want Your Sex». Pet Shop Boys — «It's A Sin», возможно, лучшую синти-поп песню года. Scorpions — кумиры немецкой публики — держали свои позиции в местных чартах.

Всё это звучало в «цивильных» местах: на Курфюрстендамм, в туристических ресторанах и на обычных танцполах, так что турист мог приехать в Берлин и услышать ровно то же, что слышал дома.

А мог шагнуть в сторону — и узнать, насколько глубока кроличья нора альтернативы и андеграунда.

В клубах альтернативной сцены звучал Hi-NRG — быстрая, энергичная, почти механическая электронная музыка. Divine, Bobby O, Patrick Cowley, Lime — имена, известные за пределами Германии лишь посвящённым, а в берлинских клубах звучавшие по десять раз за ночь. Диджей мог поставить Kraftwerk или Man Parrish прямо после них — и публика принимала это как должное. В клубе Dschungel звучали The Cure, New Order, Siouxsie and the Banshees. В SO36 — живые концерты, шум и промышленный грохот Einstürzende Neubauten.

И совсем на краю, невидимый широкой публике, первый acid house. В 1987 году он ещё не взорвал Берлин: это случится в 1988-м, когда в подвальном клубе UFO в Кройцберге Доктор Мотте и Вестбам начнут свои первые вечеринки. Но почву для них уже вовсю готовят.

Ник Кейв — берлинец по выбору

Стоит отдельно сказать о Нике Кейве, для которого этот город стал знаковым.

Ник Кейв появился в Западном Берлине в 1982 году вместе с группой The Birthday Party. После её распада в 1983-м он остался в городе, и с 1984-го работал здесь с новой группой — The Bad Seeds. Ему было двадцать пять лет. Берлин предложил ему то же, что он предложил Боуи несколькими годами раньше: дешёвую квартиру, анонимность и атмосферу, которая подпитывала его творчество.

Он жил в Кройцберге, на Дрезденер-штрассе, в нескольких кварталах от SO36. По утрам писал тексты в кафе, ночами работал над романом. Берлинские альбомы Bad Seeds — «The Firstborn Is Dead», «Your Funeral... My Trial», «Tender Prey» — записаны в студии Hansa, в том же зале у Стены, что и трилогия Боуи. В альбомах хорошо слышен этот город: грязный, мрачный и приземлённый, и в то же время возвышенно-литературный.

Его регулярно можно было встретить в андеграундных клубах, вроде модного Dschungel или мрачного Risiko, но не как приглашённую знаменитость, а как завсегдатая. Человека, который пьёт за соседним столиком и иногда смотрит на тебя так, что становится ясно: он запоминает. Всё, что происходит вокруг него, рано или поздно превратится в песню или текст романа.

Танцы

Metropol на Ноллендорфплатц был самым большим танцевальным залом Западного Берлина: огромное пространство с потолком в двадцать метров, галереями, барами на разных уровнях и огромным танцполом. Открытый в 1978 году и сознательно смоделированный по образцу нью-йоркского Studio 54, к 1987-му он стал главной площадкой и для концертов, и для танцевальных вечеров. Один из завсегдатаев вспоминал, как привёл сюда Бернарда Самнера из New Order примерно в начале 80-х, и тот был потрясён настолько, что после Берлина сразу отправился в Нью-Йорк посмотреть на оригинал.

Публика на танцполе не была однородной: существовало несколько субкультур, вынужденных делить одно общее пространство.

«Парни в коже — в углу, — вспоминал один из завсегдатаев. — С другой стороны — дети «новой волны»».

В эпоху Hi-NRG в ходу были веера: ими размахивали в такт музыке, и нужно было следить, чтобы не получить в глаз. Чуть позже появятся неоновые палочки.

Общая черта всех тусовочных мест — полное отсутствие какого-либо регламента. В Лондоне клуб закрывался ночью, потому что так написано в лицензии, выданной ещё в эпоху Первой мировой войны.

В Берлине ничего подобного не существовало: вечеринка продолжалась, пока в зале были люди. Люди оставались, пока продолжалась вечеринка.

Похоже ли это на современный рейв?

Коротко — нет. Но здесь он родился.

В 1987 году на западноберлинском танцполе не было почти ничего из того, что определяет современный рейв: ни единого темпа и бита на всю ночь, ни аудитории в едином трансе, ни звука, который поглощает и растворяет.

Техно как жанр появится здесь позже. Интересные вещества, радикально изменившее отношение людей на танцполе друг к другу, тоже придут в Берлин потом — после падения Стены и одновременно с появлением индустриальных заброшек на востоке.

Западноберлинский танцпол 1987 года был другим. Это было место, где несколько субкультур сосуществовали в одном пространстве, где музыка менялась непредсказуемо, и никто не ждал от тебя ни определённого образа, ни определённого состояния. Можно было танцевать, можно было пить в углу, можно было просто наблюдать.

Но при всей непохожести именно люди, которые устраивали вечеринки в Западном Берлине 80-х, откроют первые техно-клубы на заброшенных восточных фабриках и привнесут туда философию «живи сейчас», пренебрежение к коммерческому успеху и привычку к ночи без конца.

Западный Берлин 1987 года был черновиком. Грубым, живым и неотёсанным черновиком того, что через несколько лет изменит европейскую ночную жизнь навсегда.

Берлинская трилогия: как это началось

А теперь поговорим о главном концерте года.

Чтобы понять, что произошло в июне 1987 года, нужно вернуться на одиннадцать лет назад.

В 1976 году Дэвид Боуи приехал в Западный Берлин. Ему было двадцать девять, он был одной из главных рок-звёзд мира и находился в тяжёлом личном кризисе. Несколько лет в Лос-Анджелесе, образ жизни, разрушавший его физически, работа, которая давалась всё труднее.

Он искал выход.

Берлин предложил ему нечто неожиданное: возможность быть невидимым. В Лос-Анджелесе или Лондоне он не мог выйти на улицу, не будучи узнанным, а здесь – мог. Он снял обычную квартиру в Шёнеберге, на Хауптштрассе, 155, вместе с Игги Попом. Ездил на велосипеде. Ходил в музеи. Готовил еду. Впервые за много лет жил как обычный человек.

Вместе с британским продюсером и музыкантом Брайаном Ино он начал работу над новым материалом. Студия Hansa — огромный зал в бывшем концертном доме на Кётенер-штрассе, 38, в Кройцберге — стала их рабочим местом. Она стояла приблизительно в ста пятидесяти метрах от Берлинской стены, настолько близко, что из окон в бинокль были видны ГДР-овские пограничники, а те, в свою очередь, наблюдали за сессиями.

Это расстояние — сто пятьдесят метров до другого мира — отразилось на музыке. Альбом Low, вышедший в 1977 году, получился очень самобытным и ни на что не похожим. Потом был альбом Heroes, единственный из трёх, записанный целиком в Берлине. И финальный Lodger — он создавался уже в Монтрё и Нью-Йорке, несмотря на то, что Боуи по-прежнему жил в Берлине. Три альбома, которые критики назовут «берлинской трилогией» и которые через двадцать лет войдут в каждый список важнейших записей в истории рок-музыки.

Берлин сделал эту музыку возможной.

Тур Glass Spider — возвращение

К 1987 году Боуи давно не жил в Берлине. Он провёл в городе три года — с 1976 по 1978-й — и уехал. Жил в Нью-Йорке, Лондоне, Швейцарии. Выпускал новые альбомы. Glass Spider был самым масштабным туром в его карьере: многомиллионное производство, огромные стадионы, сложные театральные декорации. Боуи 1987 года — это уже не тот Боуи, что ездил на велосипеде по Шёнебергу, сейчас он в своей прайм-эре.

Организаторы выбрали особенную площадку: открытое пространство перед Рейхстагом, прямо у Бранденбургских ворот. В нескольких сотнях метров —Стена. За ней — Восточный Берлин. За ним — весь советский блок.

Рейхстаг в 1987 году — здание в процессе перманентной реконструкции, стоящее у самой границы. Здание, с балкона которого в 1918-м была провозглашена Веймарская республика и поджог которого дал Гитлеру повод установить диктатуру и начать репрессии. Памятник немецкой истории и немецкой травмы. Концерт у его стен в любом случае был бы политическим жестом, даже если бы никто не вкладывал такой смысл. Но его, разумеется, вкладывали.

Тот самый вечер

Около шестидесяти тысяч человек собрались на Плац дер Републик перед Рейхстагом. Западноберлинская публика, туристы из разных стран, журналисты. Стояло лето, поэтому стемнело позже обычного.

Организаторы приняли решение, которое превратило концерт в нечто большее: звуковики настроили систему так, чтобы музыка была слышна далеко за Стеной, на улицах и в жилых кварталах Восточного Берлина.

Это сработало: сразу после начала концерта в восточной части города на прилегающих улицах начали собираться люди. Молодые восточные берлинцы не видели сцену, но слышали музыку и чувствовали себя частью этого грандиозного представления.

Власти ГДР не могли не отреагировать на это: восточногерманская народная полиция жёстко разогнала собравшихся. Более двухсот человек были задержаны, многих избили. В следующие дни у Бранденбургских ворот молодёжь скандировала «Стену долой».

Неделю спустя в двух шагах отсюда, на Парижер-плац выступит Рональд Рейган с речью, в которой обратится к Горбачёву: «Снесите эту стену!» Два знаковых политических события подряд в одно и то же лето и практически в одном и том же месте.

Боуи, по имеющимся свидетельствам, знал, что происходит по ту сторону. После шестой песни сета — Time Will Crawl — он произнёс по-немецки, обращаясь к тем, кого не мог видеть: «Мы передаём наши наилучшие пожелания всем нашим друзьям, которые находятся по другую сторону стены».

Потом зазвучала Heroes: песня о торжестве любви над паранойей; песня о двух людях у Берлинской стены, которые могут стать героями хотя бы на один день. Песня, написанная совсем рядом десятью годами раньше.

Боуи говорил, что вдохновился реальной сценой: продюсер Тони Висконти тайно встречался с бэк-вокалисткой Антонией Маасс, и Боуи однажды увидел их — целующихся прямо у Стены под прожекторами: трогательный момент любви на фоне бетона и колючей проволоки.

Два года, пять месяцев и три дня спустя Стена падёт. Но никто из стоявших по обе стороны в тот июньский вечер этого ещё не знал. Они просто слушали музыку.

Ночь продолжается

В Лондоне это был бы конец вечера: пабы закрыты, метро тоже, такси не поймать, если только не готов переплатить вдвое. Пора домой.

Но движуха в Берлине была круглосуточной.

Ресторан Exil работал до утра. Это было одно из тех мест, куда люди приходили, потому что ноги сами их несли. За столиками — художники, обсуждающие чужую выставку со сложной интонацией, сочетавшей восхищение и зависть. Музыканты, ещё не написавшие свои главные хиты. Случайные люди, ставшие за ночь близкими .

Около пяти утра турецкие пекарни на Котбуссер Тор начинали выпекать хлеб, и его запах расходился по всему кварталу. Столики в ближайших кафе заняты работниками ночных смен, художниками, тусовщиками и людьми без определённого статуса. Свежий хлеб, крепкий чай.

За окном светает. Стена на рассвете выглядит совсем не так, как ночью: не так грозно и почти обыденно.

Серый бетон, покрытый граффити, в розовом раннем свете. Птицы сидят на верхнем крае: они, очевидно, не знают, что перелетать запрещено.

Площадь у Рейхстага. Работы Кийта Харинга — яркие фигуры на бетоне, нарисованные прямо здесь, год назад.

Берлин 1987 года жил с убеждением, что так будет всегда. С момента возведения стены прошло двадцать шесть лет: целая человеческая жизнь. Разумеется, в течение этих двадцати шести лет политики говорили о скорых переменах, но политики всегда говорят о скорых переменах, а стена как стояла, так и стоит.

Ни те, кто находился по эту сторону с пластиковым стаканом в руке, ни те, кто слушал музыку с той стороны, не мог представить, что стена падёт в прямом эфире, на глазах у всего мира, под звуки ликования, которое окажется громче любого концерта.

КОДА

9 ноября 1989 года член Политбюро ЦК СЕПГ Гюнтер Шабовски объявил на пресс-конференции, что граница открывается немедленно. Он сам не до конца понимал содержание бумаги, которую ему передали незадолго до начала: предполагалось, что новые правила вступят в силу на следующее утро — но он, отвечая на вопрос журналиста, сказал: «Немедленно, без промедления». Слово было сказано. Через несколько часов тысячи людей вышли к пропускным пунктам с обеих сторон. Пограничники, не получившие никаких инструкций, пропустили всех.

Германия воссоединилась.

Дэвид Боуи выступит в объединённом Берлине в 1990 году.

Клуб SO36 работает до сих пор. По тому же адресу на Ораниенштрассе, 190. Сменились поколения, сменились стили музыки, но дух сохранился.

Студия Hansa, где Боуи и Ино записывали берлинскую трилогию, также работает. Позже здесь будут записываться U2, Depeche Mode, REM. Вид из окна уже не тот: там, где была ничейная земля, теперь новые кварталы объединённого города.

Ник Кейв покинул Берлин в 1990 году. Позже он объяснял, что без Стены, город перестал быть тем местом, которое он любил. Атмосфера осаждённой крепости исчезла и остался просто большой европейский город — хороший, но всё-таки другой.

Мартин Киппенбергер умер в 1997 году, в сорок четыре года. Его работы хранятся в Музее современного искусства в Нью-Йорке, в Тейт Модерн в Лондоне, в крупнейших частных коллекциях мира. Ресторан Exil, где он проводил вечера, закрылся.

Западный Берлин 1987 года был городом, который существовал вопреки. Вопреки географии, вопреки истории, вопреки нормальной логике того, как должны работать города. Это делало его живым, это притягивало людей, и это исчезло вместе с разделением, породившим особую, невоспроизводимую свободу.

Подпишись на сообщество Катехизис Катарсиса, чтобы не пропустить новые интересные посты авторов Cat.Cat!

Также читайте нас на других ресурсах:

Телеграм ↩ – новости, заметки и розыгрыши книг.
ВК ↩ –наша Родина.