Дом мы купили быстро, почти радостно. В объявлении всё звучало как мечта: «за городом», «лес рядом», «тихий посёлок», «срочная продажа». Цена была ниже, чем ожидалось, но не настолько, чтобы сразу кричать «развод». Риелтор показывал документы, говорил ровно, без суеты, будто сам устал от людей, которые в каждом дереве видят подвох. Дом был обычный, деревянный, ухоженный: веранда, два этажа, чердак с маленьким окном. Внутри пахло пылью, старым деревом и чем‑то ещё… тёплым, домашним, как будто здесь жили до вчерашнего дня. Аня сразу сказала: «Смотри, как светло», — и я поймал себя на мысли, что мне действительно хочется перестать жить «в коробке» и наконец иметь место, где можно молчать и не слышать соседей за стеной.

Первые два дня прошли так, как мы себе и обещали: коробки, смех, планы, споры, где поставить стол. Вечером, когда дошло до кухни, мы решили передвинуть плиту — буквально на полметра, чтобы удобнее стало открывать шкафчик и не упираться коленом в угол. Плита поехала с натугой, шланг натянулся, я ругнулся и сказал, что потом разберусь нормально, когда купим новые крепления. Ночью мне на секунду показалось, что в комнате есть запах газа, но я списал это на усталость и на то, что всё «новое‑старое» и непривычное. Утром у нас обоих была тяжёлая голова и сухость во рту, как после недосыпа. Аня сказала: «Наверное, воздух другой», — и я кивнул. Мы ведь так хотели, чтобы всё было просто.

На третий день — всё и стало не просто. Днём было тихо, даже уютно: где‑то далеко лаяла собака, в лесу шуршали птицы. А ночью началось. Сначала — шаги внизу. Потом — будто кто‑то сдвинул стул на кухне. Потом щёлкнул выключатель в коридоре, хотя света мы не включали. Мы оба сидели в кровати и смотрели в темноту, пока Аня не прошептала: «Коль… это… дом?» Я хотел сказать «да, дом», хотел превратить это в банальную историю про старые доски и ветер, но вместо этого просто слушал. Шаги снова прошли по первому этажу и остановились у лестницы, как будто кто‑то снизу смотрит вверх и решает, подниматься ли.

Следующие ночи дом будто проверял нас на прочность. В проёмах мелькали силуэты — не лица, не чёткие фигуры, а словно тень человека, который быстро прошёл мимо и исчез в стене. Иногда казалось, что кто‑то стоит на расстоянии пары шагов, и если повернуть голову чуть резче — увидишь. Но когда поворачивал, было пусто. Мы ходили с телефоном‑фонариком по комнатам, заглядывали в кладовку, под лестницу, на веранду. Я даже выходил во двор и обходил дом по периметру, чувствуя себя идиотом из дешёвого фильма, который обязательно получает по голове в следующей сцене. Ничего. Ни следов, ни открытых окон, ни сорванных замков. Только это ощущение, что ты в гостях, хотя у тебя на руках ключи.

В один из дней к нам пришли соседи из дома справа. Семья из трёх человек: мужчина лет сорока с доброй, но слишком «ровной» улыбкой, женщина с усталыми глазами и мальчик лет десяти, который с порога смотрел на нас так, будто мы ему давно знакомы. Они представились, сказали, что живут тут очень давно и решили познакомиться с новыми жильцами. Мы пригласили их на веранду, налили чай, поговорили о посёлке, о лесной дороге, о том, что зимой тут красиво и одновременно страшновато ездить по темноте. Они говорили спокойно, будто измеряя каждое слово, и всё было бы нормально, если бы мальчик вдруг не спросил совершенно будничным тоном:

— Вы уже слышите шаги?

Аня поперхнулась чаем. Женщина резко положила ладонь ему на плечо и сказала:

— Он фантазёр. Простите.

Мужчина посмотрел на нас и добавил, словно извиняясь за погоду:

— Если что‑то покажется… необычным, не пугайтесь. Тут иногда… бывает.

Сказал — и улыбнулся. Но улыбка у него получилась такая, будто он не умеет улыбаться или давно не пробовал.

Через пару дней мы вышли прогуляться за домом, чтобы хоть немного выдохнуть. Сначала просто вдоль забора, потом дальше, туда, где участок соседей сзади почти упирался в лес. Калитка у них с той стороны оказалась не заперта, а может, просто перекошена — мы сами не поняли, как оказались внутри. И там, в дальнем углу участка, под елями, был маленький семейный погост: три могилки, аккуратно ухоженные, с деревянными крестами. На каждом кресте — фотография. Я увидел первую и почувствовал, как у меня в животе всё проваливается. На снимке был тот самый мужчина, который пил у нас чай. На второй — его жена. На третьей — мальчик. Под фотографиями были имена. Те же, что они называли. Ровные буквы, будто выжженные или вырезанные ножом.

Я обернулся — и они стояли позади. Все трое. Совсем близко, будто не подходили, а просто оказались там, где им нужно. Мужчина сказал тихо, без злости:

— Мы хотели поговорить раньше. Правда.

Женщина смотрела на нас почти виновато. Мальчик улыбнулся — не по‑детски, слишком взрослой улыбкой, как будто ему уже надоело быть «маленьким» в этом разговоре.

Аня схватила меня за рукав так, что стало больно, и прошептала: «Бежим». Мы и побежали.

Дом мы заперли на все замки, занавесили окна, выключили свет. Сидели на полу в гостиной, как дети, которые прячутся от грозы, только гроза была за дверью. И она пришла. Стук раздался сначала тихий, почти вежливый, потом настойчивее.

— Откройте, — сказал мужской голос. — Мы не хотим вас пугать.

— Нам надо объяснить, — добавила женщина. — Это важно.

Я видел, как у Ани дрожат пальцы, как она беззвучно шевелит губами, будто молится, хотя никогда не была религиозной. Мы не открыли. Мы даже не подошли к двери. Просто сидели и делали вид, что нас нет дома. Стук повторился ещё пару раз, потом стих. И почти сразу после этого по дому снова пошли шаги — уже не осторожные, а уверенные, громкие, будто тот, кто ходит, перестал прятаться.

Ночью нас поднял глухой удар сверху, с чердака, словно туда уронили что‑то тяжёлое. Мы лежали и слушали, как наверху что‑то шуршит, скребётся, а потом снова — короткий стук, как будто по деревянной балке ударили кулаком. Я не выдержал: «Пойдём посмотрим. Или оно само к нам спустится». Мы поднялись по лестнице на чердак с фонариком. Там было холоднее, чем внизу, пахло сухой пылью и старой бумагой. Мы ходили между коробками прежних хозяев и всяким хламом, пока луч не упёрся в перевёрнутый ящик у стены. Под ним, как будто специально спрятанное, лежало несколько старых газет, скрученных трубой. Мы бы их не заметили, если бы не этот шум — словно кто‑то наверху специально заставил нас полезть сюда.

Газета была местная, тонкая, бесплатная. Дата на верхнем углу ударила сильнее любого ужастика: месяц назад. Я машинально пересчитал в голове и не смог — у меня не сходилось. По моим ощущениям мы жили здесь… неделю? Пять дней? Но газета была месячной давности. Я развернул её, и в разделе «Происшествия» увидел знакомые слова: «отравление бытовым газом», «молодая пара», «загородный дом». Адрес совпадал до буквы — наш адрес. В статье писали, что в первую же ночь после переезда жильцы двигали плиту, повредили газовый шланг, утечку не заметили, и смерть наступила во сне. Ни криков, ни борьбы — просто сон, который не закончился. Ниже, мелким шрифтом, была приписка, от которой у меня стало пусто в груди: «Спустя три дня в дом заехали новые жильцы и начали жаловаться на шаги, шумы и ощущение присутствия».

Я перечитал это раз пять. Аня стояла рядом, держась за мой рукав, как за поручень на скользкой лестнице. Где‑то внизу раздались голоса — живые, обычные. Смех. Хлопок двери. Звук, как кто‑то ставит пакет на пол. И шаги — те самые, из‑за которых мы сходили с ума. Только теперь они звучали иначе: тяжёлые, настоящие, с бытовой небрежностью живого человека, который не боится наступить громко.

Мы спустились вниз медленно, как во сне. В коридоре нас ждали соседи. Не у двери, не снаружи — внутри, как будто им не нужно было стучать, чтобы попасть в дом. Мужчина кивнул на газету в моих руках:

— Теперь вы понимаете, почему мы стучались.

Женщина сказала тихо:

— Мы хотели, чтобы вы перестали бегать от нас. Мы не враги. Мы… такие же.

Мальчик посмотрел на лестницу и добавил, будто сообщает прогноз погоды:

— Шаги — это они. Те, кто живёт. А вы думали, что это призраки.

Я открыл рот, но не нашёл слов. Хотел спросить про могилы, про фотографии, про то, как они могут стоять здесь, если их похоронили там. Мужчина словно понял вопрос без слов:

— Мы давно тут. Очень давно. Кто‑то уезжает, кто‑то приезжает. Домам всё равно, кто внутри. А людям — нет. Мы стараемся объяснять тем, кто… задержался. Но большинство боится и прячется. Как вы.

Женщина посмотрела на Аню и почти шёпотом сказала:

— Вы умерли в первую ночь. Тогда, когда двигали плиту. Поэтому у вас и была тяжёлая голова, и эта сухость… Вы просто не успели понять.

— А шумы начались на третий день, — продолжил мужчина, — потому что туда заехали новые. Живые. И теперь они слышат вас так же, как вы слышали их.

Снизу, из кухни, вдруг донеслось:

— Слышь… ты опять топаешь?

Другой голос, женский:

— Я вообще стою. Тут… кто‑то ходит.

Пауза. И уже тише:

— Мне этот дом не нравится.

Я сделал шаг к кухне — и пол подо мной предательски скрипнул. Скрипнул громко, отчётливо, так, как он не скрипел даже тогда, когда мы заносили мебель. Мужчина‑сосед посмотрел на меня строго, но без злости:

— Не надо. Они ещё не привыкли.

Мальчик улыбнулся своей взрослой улыбкой и сказал:

— Теперь вы — то, чего вы боялись на третью ночь.

И самое страшное было не в этом. Самое страшное было в том, что, когда я на автомате глянул в зеркало у входа, чтобы убедиться, что я вообще существую… в отражении была только пустая прихожая и тёплый свет из кухни. А нас в зеркале не было.

Глава 1

По ночной улице, пошатываясь, шел мужичонка. Деревянные дома окутал белый свет луны, собаки брехали, устраивая перекличку, деревья гнулись под порывами налетающего периодически ветра. Даже птицы не думали ложиться спать и весело насвистывали песни друг другу.

В эту шумную ночь Слав Поришев решил как следует гульнуть с друзьями в кабаке Вероместья. Хозяин заведения был этому очень рад и только подливал дорогим гостям, решившим, по всей видимости, пропить все свои деньги. Когда выпито было столько, что ни в кого из компании уже не лезла ни капля, то мужики решили разойтись по домам. Поришев жил на дальнем конце деревни, поэтому добираться до дома ему было дольше, чем остальным.

По пути Слав мысленно поносил свою жену, которая сразу же начнет выедать ему голову за очередную пьянку. Хаял непослушных и не желающих его слушать детей так, будто они были рядом с ними. Споткнулся и чуть не расшиб себе голову о камень, лежащий на обочине. В общем, обычная его дорога домой из кабака.

Мужичку захотелось до ветру. До дома было еще порядочно, поэтому Слав остановился отлить возле деревца. Он вспомнил девку в кабаке, которая напитки подавала. Недавно там работать начала. Красивая — жуть! Ходили про нее слухи, что блудница она та еще. Любит мужиков зазывать к себе домой. Но Слав на нее как-то не засматривался до сегодняшнего вечера.

Внезапно на него накатило мучительное желание взять и оприходовать девку. Да прямо сейчас! Уже любую, неважно, лишь бы побыстрее. Пьяная голова не хотела идти домой, поэтому Слав не придумал ничего лучше рукоблудия. Все равно никто не увидит — все уже давно хрен его знает какой по счету сон видят.

Слав, не отходя от дерева, приспустил штаны и приступил к действию. Внезапно из тени, отбрасываемой деревом, к нему шагнул силуэт, в котором испуганный мужик узнал ту самую девчонку-подавальщицу.

— Нашла меня все-таки, — похотливо проговорил Слав и не думая натянуть штаны. — Иди сюда, мы сейчас с тобой повеселимся!

Девчонка улыбнулась, приблизилась к нему, нежно обняла и припала мягкими и теплыми губами к его шее. Слав полез руками под платье. Только он обхватил ягодицы, как почувствовал резкую и ослепляющую боль в шее. Почти вырвавшийся из его рта крик заглушился маленькая, но сильная девичья ладонь.

А потом боль стала во много раз сильнее и поглотила сознание Слава.

***

По наезженной дороге медленно скакала черная лошадь. Всадник с седыми волосами и короткой бородой довольно насвистывал какую-то песню, не особо следя за дорогой. Лошадь с пути не собьется.

Хорошее настроение у Нежича было отнюдь не просто так. Почти две недели он выслеживал одну очень неприятную и не слишком опытную ведьму, которая никак не хотела понимать, что ее время пришло. Но прятаться она умела, как никто другой. Даже Чур порой не видел следы колдовства, настолько она успешно их заметала. Плетение чар — само по себе нелегкая штука, а их сокрытие и того более.

Но в итоге охотник поймал свою дичь. Тащить ее на суд к ближайшей заставе Длани не было никакого смысла, поэтому он прикончил колдунью на месте. Девица была страсть как красива, поэтому дланника даже кольнула маленькая иголочка сожаления, что такой красоте нужно будет умереть.
Но долг есть долг.

Утробник не обращал внимания на посвистывания хозяина, хотя в другой раз обязательно бы съязвил на этот счет. Голодавший за почти два месяца без мяса Чур, сейчас тихо и мирно спал, накормленный до отвала. Глаза на ладонях Нежича и рот на его щеке не открывались уже больше суток. Дланник усмехнулся, вспоминая довольное чавканье утробника, и пропел:

— Ведомый луной

И мрачною мглой

Колдунью за тень ухватил...

Дальше слова песенки Нежич не вспомнил, поэтому просто продолжил насвистывать мотив.

Спустя версту, которую он проехал вдоль ухоженных полей, за поворотом показалась деревня со звучным названием Вероместье. Довольно большая и многолюдная по местным меркам. Охотник проезжал ее, когда гнался за колдуньей, но надолго не остался. Время поджимало. Запомнился ему только кабак, где он тогда пополнил припасы. Вспомнив про него, Нежич заулыбался сквозь густую бороду и поспешил туда. Кабак — именно то, что нужно было дланнику после изнуряющей охоты за проклятой ведьмой.

Народ в деревне спешил кто куда. Нежич заметил и идущих от реки баб с коромыслами, и разгружающих воз угрюмых мужиков. Чуть поотдаль малышня гонялась за удирающим от них котом, а один из ребятишек отстал от основной стаи и пытался отогнать палкой шипящего на него гуся.

Охотник усмехнулся. Обычное утро в обычной деревне со вполне себе обычными людьми, которых ему постоянно приходиться защищать от порождений древних и мертвых богов. Нежич любил людей и прекрасно помнил, что Длань основали именно для того, чтобы смертные могли жить в мире и спокойствии, не боясь того, что в любой момент придет какая-нибудь уродина, сплетет свою магию и перебьет всех.

Поэтому он все еще не мог понять, почему для Пустыра не нашлось наказания. Но он быстр отбросил мысли о том, что случилось месяц назад в Больших Курках, и тихонько поскакал дальше.

Дорога была застроена домишками по левую сторону, тогда как по правую протянулось поле. На самом его краю возле хоженной части стоял огромный старый раскидистый дуб. Мимо него шла женщина с пустыми еще ведрами. Нежич почти поравнялся ней, как вдруг селянка уронила коромысло, метнулась к корням дерева, припала к земле и взвыла так, как не плачет в лесу раненный лось.

— Нет, родне-е-енький, — закричала незнакомка. Нежич сразу же спрыгнул на землю и подбежал к ней.

Женщина сидела и обнимала белый, как луна, труп мужчины, лежащий на земле возле ствола дерева. Почти половины шеи у мертвеца не было, словно ее выгрыз дикий зверь. Нежич машинально отметил, что кровь, залившая его кожу, уже успела подсохнуть. Он принюхался. Ничем таким выделяющимся, кроме начинающегося разложения тела, не пахло.

Охотник присел рядом с убивающейся селянкой и положил ей руку на плечо. Не всегда человеку, которого только что обуяло страшное горе, нужно что-то говорить. Его прикосновения она даже не заметила.

Вокруг них собралась толпа деревенских. Некоторые испуганно стояли поотдаль, заметив на плаще Нежича знак Длани — рука с четырьмя вытянутыми вверх и сжатыми вместе пальцами. Пятый же — большой — был плотно прижат к ладони, к тому месту, где у Нежича располагались глаза Чура.

— Расступитесь... Разойдитесь я сказал, сукины дети! — раздался зычный голос. Люди нехотя расступились и к дереву вышел крепкий и высокий мужчина с длинной бородой и убранными в недлинную косу волосами. Лицо перекосило сразу же, как он увидел труп. Он пару мгновений боролся с собой, а затем его вырвало в ближайший овраг.

По мелькнувшему знаку на груди в виде тройной стрелы Нежич понял, что перед ним корчится на коленях местный сотник.

Проблевавшись, сотник повернулся обратно и теперь сначала посмотрел на охотника.

— Что тут, блять, случилось? — оторопело спросил он, завидев знак дланника.

Нежич пожал плечами и кивнул на плачущую до сих пор над телом женщину.

— Ехал мимо. Вон лошадь моя стоит. Увидел, что баба к дереву метнулась резко. Зарыдала. Я, как порядочный человек, подошел, а тут вот.

Сотник кивнул и начал разгонять народ. Зеваки поворчали, но разошлись. Возле дерева остались только воин, охотник и уже не рыдающая, а всхлипывающая селянка. Сотник мягко взял ее за плечи и отвел подальше. Несколько минут что-то шептал ей на ухо, после чего женщина, вытирая слезы, куда-то медленно пошла.

— Куда ты ее отправил? Уважаемый, э-э-э...

— Польш. Мешич Польш. Сотник третьей сотни шестой армии государя всея Северного царства, — представился тот, коротко кивнул, изображая поклон, и показал на откусанную шею мертвеца. — Зверь постарался, видимо.

— Вообще не похоже, — задумчиво пробормотал вглядевшийся в рану на умершем Нежич. — Зверь не ограничится одним куском. Волк, лиса или какая-нибудь бешеная собака обглодали бы лицо, руки, да ноги. Для медведя слишком маленький укус. Тут ведь только шея, а остальное — нетронуто.

Сотник молчал и слушал. Нежич попытался разбудить Чура, чтобы посмотреть следы чар, на всякий случай, но тот бессовестно дрых и не реагировал на приказы хозяина.

— Куда ты отправил беднягу? — отстраненно спросил Нежич, продолжая разглядывать разорванную шею.

— За мужиками. Чтобы тело забрали и к ней домой отнесли. На поминки, — ответил Мешич.

— Правильно, — кивнул охотник и обернулся на война. — Знаешь, сотник. Честно скажу. Я после тяжелой охоты. Хотел отдохнуть у вас в кабаке. Возможно окунуться в чьи-то мягкие сиськи. И я хочу это сделать непременно. Пойдем-ка со мной. А я с тобой поделюсь подозрениями. Ну и выпьем заодно. Да хорошенечко. Расскажешь, как Вероместье ваше живет.

— К-какими еще подозрениями? — опешил Мешич.

— А такими, — Нежич взял свою лошадь за поводья и повел тихо по дороге. — Мужика-то упырь покусал. Голову свою даю.

Хей-хей, в эфире традиционная рубрика "все равно в выходные никто не читает". А тем, кто все-таки прочитает, тем приятного)

Книга продолжается вашими стараниями, да) И теми людьми (людем одним), кто донат закинул, хех. Я бы и так писал, но в этом случае писать веселее и легче.

Короч. Всем кайфовых выходных, оторвитесь хорошенечко, ну и меня читать не забывайте. Ссылочки тоже не забываем-с:

https://author.today/u/nikkitoxic

https://t.me/anomalkontrol

https://vk.com/anomalkontrol

Глава первая. Начало пути

Владимир Петрович Степанов, обычный инженер-конструктор из провинциального российского городка Кимовска, любил свою работу, семью и свободное время проводил за чтением книг и просмотром фильмов. Однажды вечером, возвращаясь домой после трудного рабочего дня, Владимир случайно обнаружил странный предмет — небольшой металлический шарик, лежащий прямо посреди дороги. Любопытства ради он поднял находку и положил её в карман куртки.

Прошло несколько недель, жизнь шла своим чередом, пока однажды утром Владимир проснулся совершенно другим человеком. Вместо привычной квартиры он оказался в незнакомом месте, окружённом густым лесом и древними постройками. Понимая, что попал куда-то далеко от дома, Владимир начал искать выход из сложившейся ситуации.

Через некоторое время он понял, что находится в параллельном мире, населённом людьми, живущими в условиях средневекового общества. Однако было одно важное отличие — этот мир находился на грани уничтожения. Древнее зло, называемое Чёрным Драконом, угрожало уничтожить всё живое. Местные жители были бессильны перед лицом угрозы, поскольку давно забыли искусство магии и технологий.

Владимиру предстояло выяснить, почему именно он оказался здесь и какую роль играет загадочный металлический шарик, найденный ранее. Постепенно стало ясно, что этот шарик являлся ключом к древней технологии, способной спасти мир от гибели.

Глава вторая. Учёба и испытания

Чтобы научиться управлять силой шара, Владимиру пришлось пройти долгий путь испытаний и учёбы. Сначала он обратился к местным мудрецам, которые согласились помочь ему раскрыть тайны древнего знания. Они рассказали ему историю своего мира, где магия была частью повседневной жизни, но постепенно исчезла вместе с развитием цивилизации.

Учёба оказалась сложной задачей. Нужно было освоить древние языки, изучить принципы устройства древних механизмов и научиться взаимодействовать с энергетическими полями планеты. Но благодаря своему упорству и природному таланту к механике, Владимир смог быстро прогрессировать.

Одним из первых испытаний стала задача восстановить старый замок, разрушенный предыдущими нападениями дракона. Используя современные методы строительства и свои инженерные навыки, Владимир сумел создать укреплённую крепость, защищённую мощными барьерами энергии.

Однако успех привлёк внимание врагов. Появился тёмный волшебник, желающий завладеть силами шара, чтобы подчинить себе весь мир. Теперь Владимиру приходилось сражаться не только против природных угроз, но и против человеческой алчности и злобы.

Глава третья. Окончательная битва

Наступило время решающей битвы. Четыре королевства объединились под руководством Владимира, осознавая необходимость совместной борьбы против общего врага. Битва началась рано утром, когда солнце едва поднялось над горизонтом. Солдаты выстроились вдоль крепостных стен, готовые защищать своё будущее.

Первым делом нужно было нейтрализовать армию дракона. Благодаря восстановленным технологиям, Владимир создал мощные орудия, способные поражать цели издалека. Стрелы, выпущенные из специальных катапульт, уничтожали сотни солдат противника одним выстрелом.

Затем пришло время разобраться с самим драконом. Вооружившись металлическим шариком, наполненным энергией, Владимир поднялся в воздух на специальном аппарате, похожем на реактивный самолёт. Поднявшись высоко в небо, он выпустил мощный луч света, направленный точно в сердце чудовища. Дракон закричал от боли и рухнул наземь, освобождая землю от своей тени навсегда.

Победив главного злодея, Владимир вернулся в замковый зал, где его ждали благодарные жители. Они признали его героем и попросили остаться правителем нового объединённого государства. Но у Владимира были другие планы. Он хотел вернуться домой, к своей семье и работе, понимая, что его миссия выполнена.

Эпилог

Вернувшись обратно в Кимовск, Владимир долго думал о пережитом опыте. Он решил сохранить память о своём приключении, записывая воспоминания в дневнике. Иногда он задумывался, могло ли такое путешествие повториться снова, но понимал, что главное — жить настоящим моментом и ценить то, что имеешь.

Так закончилась удивительная история обычного инженера, ставшего защитником целого мира. Его приключения стали легендой среди жителей параллельного измерения, а сам Владимир остался верен своим принципам и мечтам.

Нежич вынырнул из нахлынувших воспоминаний, смешавшихся с полудремой. Камень холодил голову, но от этого она хотя бы меньше гудела.

Очаг давно погас. Комнатушку захватили цепкие лапы сырости и холода. Оголенный по пояс охотник поежился и попытался размять затекшие руки. Однако больше, чем просто повращать кистями, сделать ему ничего не удалось. Он вздохнул встал, отошел недалеко, насколько позволяла цепь, от каменного выступа, служившего ему и кроватью и стулом, и помочился.

В камере завоняло. Охотник за свою долгую жизнь изучил множество научных трактатов по лекарству и прекрасно знал, что по запаху мочи можно обнаруживать болезни, поселившиеся во внутренних органах людей. И вонь эта не сулила ничего хорошего.

Нежич сел обратно на камень, поморщился и подумал, что сейчас бы он много отдал, чтобы отказаться от своего обостренного нюха. Обоняние дланников делало их похожими на собак-ищеек, но здесь в темном месте вынюхивать было нечего. В соседней камере давно уже кто-то сдох. Причем довольно крупный, судя по запаху. Скорее всего — человек.

И подобная участь, скорее всего, ждет самого Нежича.

Зашитый рот Чура на щеке охотника зашевелился, но рвать грубые нити не стал. В голове дланника вспышками начали возникать образы: чистое голубое небо, поля, накатанная дорога. Так обезмолвленный утробник пытался общаться с хозяином — посылал ему свои мысли.

— Да знаю я, Чур, что нам на свободу нужно, — Нежич поднял свои ладони и посмотрел на подмигивающие ему глаза. — Да куда там. Нельзя сбежать отсюда. Никак. У меня не то что оружия не осталось, так даже молвиков —  и тех нет. Не отрывать же мне язык у первого попавшегося, чтобы заговорить. Не сработает.

Глаза на ладонях хитро прищурились.

— Тебе бы лишь бы пожрать, ненасытная ты скотина, — горько усмехнулся охотник. Чур довольно зажмурился, будто бы соглашаясь.

Пленник снова вспомнил события в Больших Курках. Тогда эта история закончилась донельзя странно. Пустыр проявил непростительную для дланника ярость. И гнев этот был направлен на простых смертных, которые вообще никак не были связаны с волшбой. По-хорошему, Брога нужно было судить за преднамеренный обман Длани. Но самое жестокое наказание, которое ему могли бы присвоить, — отрубание пальца. Не смерть.

Пустыр же отделался гневными речами Скура, пришедшего к власти в Длани не так давно. Однако после выговора его сразу же отправили на охоту в паре с другим дланником. Нежич тогда почти полгода ходил один, пока к нему не приставили Пустыра опять.

Снаружи в коридоре послышался шум, который отвлек охотника от размышлений. Дверь лязгнула и внутрь зашел его бывший друг.

— А вот и ты. Сколько тебя не было? День? Два? Знаешь, тут под землей сложно следить за тем, когда солнцу вздумается взойти, а когда — уйти за горизонт.

Пустыр скривился:

— Ты больно многословный и пафосный для пленника, который отсюда выберется только в могилу.

— Настроение, знаешь ли, хорошее.

— Да? И с чего бы это?

— Меня уже несколько часов не били. Почему бы и не порадоваться такому отличному событию?

— Шутить изволишь?

— Что-то я еще могу себе позволить, — усмехнулся Нежич.

— Это ненадолго, — Пустыр пригладил взъерошенные волосы и продолжил. — Ты настолько выбесил Скура, что он послал к тебе своего лучшего дознавателя. Он прибудет примерно через неделю, поэтому спокойной... Если это можно так назвать, конечно, жизни, у тебя осталось немного.

Нежич удивился. То, за что он загремел в темное место, безусловно каралось казнью. При этом обвиняемого нужно было перед смертью хорошенько попытать. Но тратить время лучшего палача, безумного Агарка Талича, на рядового отступника? Не похоже это на Скура. Если только он не прознал... Но эти мысли дланник тут же погнал от себя подальше. Нельзя. Нельзя ни в коем случае даже думать об этом. Никто не знает, может быть где-то в коридоре стоит мыслечтец. Поэтому Нежич усилием воли повернул свои думы подальше от запретной темы. И далось ему это так сложно, что легче было бы изменить течение реки.

— Агарк? — спросил он Пустыра. Тот кивнул с мерзкой улыбкой. Подумал, видимо, что Нежич испугался.

Слава у Агарка Талича, по прозвищу Ублюдок, ходила самая дурная. Прозвище было у многих членов Длани. Их давали сразу же после того, как охотник или кто-то иной смог заслужить себе фамилию. И прозвища эти были самыми что ни на есть говорящими. И у Нежича оно было, но дланник предпочитал его не вспоминать сейчас.

Ублюдок был редкостной тварью. Нежич неоднократно хотел его закопать под осиной на святом месте, так как некоторые колдуны, по его мнению, не творили таких страшных вещей, как Талич. Палач как-то до смерти запытал одного паренька-охотника, который просто отказывался говорить, где находится его мать, уличенная в колдовстве. Но в этом не было ничего удивительного, ужасы пошли позже. Он отрезал ему голову и детородный орган. Выколол глаза, вставил вместо них яйца, а в рот засунул его хрен. И посадил голову на кол на площади его родного городка.

Охотникам тогда оставалось только ждать, когда старуха-мать явится за головой своего сына.

— Но до того, как Ублюдок сюда приедет, я хочу кое-что узнать у тебя для себя лично, — сказал вдруг Пустыр. — И поверь, лучше тебе пойти мне навстречу и рассказать все, как есть.

Нежич чуть не вздрогнул. Неужели его бывший друг узнал то, что он тщательно скрывал? Не может этого быть ни при каких обстоятельствах, попросту невозможно.

— Мне нужно знать, где ты спрятал сердце, — пристально глядя в глаза Нежичу, сказал черноволосый.

Дланник мысленно выдохнул, но вида не подал. Даже напротив, собрался и напустил на себя удивленное выражение лица.

— Какое еще сердце, друже? Ты пьян?

Вместо ответа Пустыр отвесил пленнику пощечину.

— Сердце той вшивой шлюхи, на которую ты залез.

— Я много на каких вшивых шлюх залезал. Хочешь всех перечислю? — усмехнулся Нежич, и голова его мотнулась от нового удара.

— Мстилава Горевич. Ты хорошо ее помнишь. Ты дал ее сыну, выблядку, сбежать! А теперь эта тварь выросла, как внешне, так и в силах. И нам нужно доделать твою работу! — его голос резко опустился до шепота. — Но мы не можем сделать это без сердца его матери. Где ты его спрятал? Отвечай!

Нежич думал. В конце концов история старая, ему уже нет дела до сына какой-то девчушки из очередной богами забытой деревни. Хотят убить? Пусть. Тем более из него действительно мог вырасти довольно сильный ворожей. Задатки были.

Охотник вздохнул и стал рассказывать.

Хей-хей, обещал сегодня проду, держите) А я погнал отмечать. Что? Пятницу конечно же) И донат, закинутый мне сегодня добрым человеком. Спасибо тебе, добрейший человек) Ну и ссылочки пойдут со мной:

https://author.today/u/nikkitoxic

https://t.me/anomalkontrol

https://vk.com/anomalkontrol

Сигарета дотлела до фильтра и обожгла пальцы, но я даже не дернулся от резко нарастающей боли. Просто смотрел, как пепел падает в лужу пролитого на липкой клеенке «Жигулевского». Рядом со мной, хрипя как пробитый радиатор, сидел Дед. Его рука с рюмкой дешманского коньяка тряслась так, что содержимое расплескивалось через край, попадая на стол, на его засаленные брюки, на мои ботинки.

Он опрокинул стопку в себя — резко, словно вылил в помойное ведро. Я молча взял бутылку и налил ему еще. Он никак не отреагировал, даже не крякнул в благодарность. Просто снова обхватил стекло скрюченными пальцами и замер. Почему он зависает — я за столько лет так и не понял. Может, на пару секунд. Может, полчаса так просидит, уставившись в одну точку. Никогда не угадаешь.

В углу шалмана, под мигающей гирляндой, орала компания малолеток. Смотрели какую-то фигню на телефоне, ржали, толкались. Обычная картина для наливайки в ночь на первое января. За окном — черная слякоть, панельные дома и редкие салюты, больше напоминающие выстрелы из ружья.

— Ну, будем, — просипел Дед.

Я кивнул на рюмку. Он выпил. Потом громко, с натугой пернул. Звук был влажный, мерзкий. Я сделал глоток пива, стараясь не дышать носом.

К нам подошла Ленка — официантка с варикозом, который было видно даже через плотные колготки. Она сгребла пустые тарелки с засохшими корками черного хлеба.

— Слышь, — она наклонилась ко мне, обдав запахом дешевых духов. — Может ему хватит? Третья бутылка уже. Он кони не двинет у меня тут? Мне жмуры перед самым боем курантов не нужны, у меня переучет.

— Не двинет, — я допил выдохшееся пиво и поставил кружку ей на поднос. — Точнее, двинет, но не так, как ты думаешь.

Ленка скривилась:

— Главное, чтоб не в мою смену. Или сам будешь его отсюда вытаскивать.

Она ушла, виляя широкими бедрами. Ленка ничего не понимала. Никто не понимал. Этот вонючий, пускающий газы старик был моей проблемой. Моим бременем. И моей работой.

Каждый год одно и то же.

В зале сгущался тяжелый дух перегара. Малолетки угомонились, уткнувшись в свои телефоны. Зато оживились завсегдатаи — мужики с раскрасневшими от горячительного лицами. Назревал конфликт, я это чувствовал кожей. Воздух стал густым, как кисель.

Дед снова испортил воздух. На этот раз так, что у меня заслезились глаза.

— Твою мать, старый, — прошипел я, прикрывая нос рукавом. — Ты там, внутри, сдох уже, что ли?

— Время, — прошамкал он, пытаясь налить себе еще, но бутылка звякнула о край рюмки и пролилась на край скатерти. Все мимо.

Со стороны малолеток прилетела пустая банка из-под энергетика. Звякнула о наш стол.

— Э, старичье! — крикнул один, в спортивном костюме «Абибас», с выбритыми висками. — Вы чё там, обосрались? Воняет на всё заведение!

Я глянул на Деда. Под ним расплывалось темное пятно. Джинсы промокли насквозь. Жидкие фекалии стекали по ножке стула.

— Вставай, — скомандовал я, хватая с пола объемную спортивную сумку. — Пошли мыться!

Дед попытался встать, но поскользнулся в собственной луже. Я подхватил его под мышки. Он весил не больше мешка с сухарями. Мы потащились к туалету, проходя мимо столика молодняка.

— Фу, бл*, ну и жесть! — пацан в спортивке зажал нос. — Слышь, мужик, ты своего пердуна хотя бы в памперс одевай! Или пристрели, чтоб не мучился!

Вся компания заржала. Я же тащил Деда, стараясь не смотреть на них. Но Дед вдруг уперся ногами в липкий кафель. Вкопался намертво. Он медленно повернул голову к пацану. Глаза у старика были мутные, но смотрел он с осознанным взглядом.

— А! Артемка, — четкий голос Деда неожиданно заглушил шум бара. — Ты сам до весны не доживешь. Вскопытишся от передоза. В вонючем подъезде на улице Ленина. Мамка твоя тебя и найдет. Синим, лежащим в засохшей луже рвоты. В гробу заколоченном тебя хоронить придется, потому что крысы все твое лицо обгрызут.

В баре внезапно стало тихо. Слышно было только, как гудит холодильник с пивом.

Артем вскочил, опрокинув стул. Лицо у него пошло красными пятнами.

— Ты чё сказал, гнида старая?! Ты откуда мое имя знаешь?

— А ты, — Дед перевел взгляд на его дружка, толстого парня в худи. — Никитка. Всего через три месяца сядешь. За то, что пьяный девочку маленькую насмерть собьешь на пешеходном переходе. Пять лет общего режима. Опустят тебя зеки в первую же неделю.

— Заткнись! — Артем рванул к нам, занося кулак. — Я тебя щас урою!

Он не успел. Я перехватил его руку на лету. Не стал бить в лицо — это грязно и слишком шумно. Просто выкрутил кисть и нажал на локтевой сустав. Хрустнуло сухо и громко. Артем взвизгнул как подрезанный поросенок, и упал на колени.

Я наклонился к его уху:

— Еще раз дернешься — я тебе кадык вырву. Понял?

Он заскулил, нервно кивая. Я толкнул его обратно к дружкам. Те сидели бледные, вжавшись от страха в стулья.

— Еще желающие есть на пенсионера наехать? — спросил я спокойно.

Тишина.

— Вот и славно.

Мы зашли в туалет. Здесь воняло хлоркой и мочой, но даже этот запах был лучше, чем исходящий от Деда смрад. Я закрыл дверь и запер шпингалет, потом расстелил на грязном полу клеенку, достал влажные салфетки и памперсы для взрослых.

— Стой смирно, пророк хренов, — буркнул я, стягивая с него обосранные штаны.

Дед хихикал, пуская слюни.

— Они все мертвы. Все, кто там сидит — мертвы, — как заведенный шептал он. — Они мертвы, просто этого не знают.

Я вытирал его дряблую задницу, стараясь не блевануть. Это была самая паскудная часть работы. Каждый год, тридцать первого декабря сначала он пьет, потом гадит, потом пророчит, потом… потом наступает полночь.

Когда мы вернулись в зал, Ленка стояла у нашего столика с ведром и тряпкой. Она молча указала на лужу на стуле.

— С тебя штука за уборку, — сказала она ледяным тоном. — И еще косарь сверху за то, что я ментов не вызвала.

— Справедливо, — я достал деньги. — На, держи. Еще две бутылки того же самого принеси.

— Вы больные, — она сунула купюры в карман фартука. — Оба. Валите отсюда после полночи, чтоб духу вашего тут не было!

Мы сели. Дед уже тянулся к новой бутылке. Я глянул на часы. 23:45. Осталось совсем немного.

К нам подсел какой-то тип. Тощий, дерганый, глазки бегают. Я сразу понял — нарик. Ломка начинается.

— Мужики, — зашептал он, облизывая сухие губы. — Выручайте. Не хватает сотки. Умираю.

Я молча достал сто рублей и положил на стол.

— Вали.

Он жадно схватил купюру, но Дед тут же накрыл его руку своей ладонью. Холодной и тяжелой.

— Паша, — сказал Дед. — Оставь эти деньги. Тебе они уже не помогут. В 00:05 ты найдешь закладку в гаражах. Но там будет не мефедрон, а крысиный яд с толченым стеклом. Тебя будет тошнить кровью три часа, пока не случится разрыв сердца.

Наркоман резко выдернул руку, выронил сотку и с ужасом уставился на старика.

— Ты чё гонишь, дедуля? Ты чё каркаешь?!

— Иди, — сказал я. — Иди, Паша.

Он убежал, спотыкаясь о порог.

Дед налил себе полный стакан.

— Грядет, — сказал он, глядя в мутную жидкость. — Конец близок.

— Давай без пафоса, — попросил я. — Ты каждый год это говоришь.

— В этот раз будет хуже, — он посмотрел на меня. Впервые за вечер его взгляд стал осмысленным. Страшным. — Ты устал, сменщик?

— За*бался, — честно ответил я.

— Потерпи. Вечность — штука долгая.

23:55.

В баре включили телевизор погромче. Президент на фоне Кремля что-то говорил про трудности и сплоченность. Люди наполняли тару, чокались, фальшиво улыбались.

Я полез в сумку. Достал чистые детские ползунки. С рисунком — маленькие танки и самолетики. Других в «Детском мире» не нашлось.

— Готов? — спросил я.

Дед кивнул. Его лицо начало стремительно сереть. Дыхание стало прерывистым с присвистом.

— В следующем году... — прохрипел он, хватая меня за рукав. — В следующем году будет много огня. Готовься!

— Куранты бьют! — заорала из-за стойки Ленка.

Все начали хором считать:

— Десять! Девять!

Дед судорожно вздохнул. Его тело начало мелко дрожать.

— Восемь! Семь!

Он опрокинул в себя последний стакан. Глаза закатились, обнажая желтые белки.

— Шесть! Пять!

Его одежда обвисла. Плечи опали. Он словно сдувался изнутри. Запахло как в родильном отделении.

— Четыре! Три!

Я наклонился над столом, закрывая его спиной от остального зала. Не хватало еще, чтобы кто-то снял это на телефон.

— Два! Один!

— УРА-А-А-А! — взревел бар. Звон бокалов, крики, кто-то запустил хлопушку.

Я смотрел на кучу грязного тряпья на стуле. Старое пальто, проссанные джинсы, растянутый свитер. Внутри что-то шевелилось.

Послышался тонкий, жалобный писк. Потом — громкий плач, перекрывающий шум веселья.

Я раздвинул тряпки. Там, среди грязной одежды, лежал младенец. Красный, сморщенный, орущий во все горло. И он уже успел обгадиться.

— С Новым годом, уродец, — прошептал я без какой-либо злости, но с привычной усталостью.

Я ловко, отработанным движением, вытащил его из кучи старья, вытер влажной салфеткой и начал натягивать ползунки с танками. Ребенок орал, брыкался, пытаясь ударить меня крошечным кулачком.

Ленка подошла к столику с подносом, чтобы забрать пустую тару. Она замерла, глядя на меня, держащего орущего младенца над кучей вонючей одежды. Старика нигде не было.

Я видел, как ее глаза полезли на лоб.

— Ты… — прошептала она. — Ты откуда его достал? А дед где? Ты что, его родил?!

Младенец на секунду замолчал, посмотрел на Ленку взрослым, циничным взглядом и смачно срыгнул на мою куртку.

— Тряпку неси, — спокойно сказал я, вытирая плечо. — И счет закрывай. Нам пора уже.

Я засунул новорожденного "Номер 2022" в спортивную сумку, оставив снаружи голову, перешагнул через лужу на полу и направился к выходу.

Больше не было слышно ни чьих голосов. Только из телевизора все еще доносился бой курантов, который теперь напоминал звуки грохочущих на поле боя орудий.