Банду Черепа знали все. Не уважали — знали. Разница: уважают тех, кто играет по правилам, даже плохим. Череп не играл — Череп жрал. Территорию, людей, ресурсы. Восемь человек — отморозки с большой земли, пришедшие в Зону не за артефактами, а за тем, что проще: отнять у того, кто нашёл. Классическая схема — засада на маршруте, шмон, пуля в затылок, если жертва дёргается. Чистая, тупая, эффективная жестокость.

Череп — здоровый, бритый, с татуировкой на шее — череп, конечно, что ещё — был из тех, кого Зона не меняет. Зона меняет всех: делает тише, внимательнее, осторожнее. Череп — не менялся. Был мясником — остался мясником. Только мясо стало другим.

И у Черепа был попугай.

---

Какаду. Белый, хохлатый, с жёлтым гребнем и чёрными глазами. Сидел у Черепа на плече — всегда, в любой ситуации: на марше, на привале, на засаде. Не улетал, не боялся выстрелов. Сидел, как вырезанный из камня, повернув голову, и — смотрел.

Сталкеры, которые выжили после встречи с бандой, говорили про попугая. Все. Не про Черепа, не про стволы, не про жестокость — про попугая. «Белая тварь на плече, — говорил один, морщась, как от зубной боли. — Смотрит. Прямо в тебя. Как будто — считает.» Другой: «Мне снился потом. Неделю. Не Череп — птица. Сидит и молчит. И от этого молчания — хуже, чем от крика.»

Я слышал эти рассказы и — не придавал значения. Попугай. Экзотическая причуда бандита. В Зоне и не такое бывает — один сталкер таскал с собой хомяка, другой — рыбок в банке. Попугай — ладно. Странно, но — ладно.

Пока не столкнулся сам.

---

Нас было четверо. Я, Фитиль, Борода и Жук — молчаливый сталкер из одиночек, худой, жилистый, с лицом, на котором ничего не написано, потому что всё — стёрто. Жук ходил по Зоне двенадцать лет и за эти годы сказал, наверное, слов триста. Зато — стрелял так, что Лёха при жизни говорил: «Жук — единственный, за чьей спиной я бы закурил.»

Шли с Янтаря на Росток. Стандартный маршрут, днём, четверо — безопасно. Вчетвером по Зоне — как вдесятером в другом месте: четыре пары глаз, четыре ствола, четыре шанса заметить то, чего не заметишь один.

Засаду пропустили все четверо.

---

Череп умел одно — прятаться. Не как сталкер, не как зверь. Как паук. Его люди сидели в развалинах у дороги — в стенах, в подвалах, в щелях, которые не просматриваются ни с какой стороны. Сидели — тихо, без единого звука, без единого блика на стволе. Профессионально. Восемь стволов, направленных на нас, и мы — шли прямо в перекрёстный огонь, как в открытую дверь.

Первый выстрел — Борода. Пуля попала в рюкзак, в бронепластину, — Борода носит пластину в рюкзаке, паранойя, которая спасла ему жизнь. Удар свалил его с ног, но — живой.

Секунда — и всё стало другим.

Фитиль — упал, откатился, залёг. Жук — исчез. Именно исчез — был рядом, и вот его нет, как будто провалился сквозь землю. Через секунду я услышал его автомат — слева, из канавы, короткими, точными. Жук — работал.

Я — упал за бетонный блок. Пули — в бетон, в землю вокруг, в воздух над головой. Много пуль. Восемь стволов — это много. Это — стена огня, через которую не пройти и за которой не высунуться.

Борода — лежал, не двигался. Живой — я чувствовал — но оглушённый, выбитый из реальности ударом.

— Фитиль! — крикнул я. — Бороду тащи!

— Не могу! Простреливается!

Простреливалось — всё. Череп выбрал место идеально: открытое пространство, одна дорога, развалины с обеих сторон. Перекрёстный огонь. Мы — в центре. Как на сковороде.

---

И тогда я увидел попугая.

Белый. На стене разрушенного дома, метрах в тридцати. Сидел на обломке кирпичной кладки, ярко-белый на сером фоне, как клякса молока на бетоне. Хохолок — поднят. Голова — повёрнута.

Смотрел на меня.

И — моё чувство, то, которому нет названия — взвыло. Не так, как при погоне, не так, как при Пастухе. Иначе. Глубже. Тоньше. Как будто кто-то провёл ногтем по стеклу — внутри моей головы.

Попугай. Белый какаду. Сидит на стене и смотрит. Вокруг — стрельба, крики, пули. А он — сидит. И смотрит.

Чёрные глаза. Круглые, блестящие, без зрачка — как у птицы на Болотах, той, белой, которая дралась с пси-собакой. Только — другие. Те были горячие. Эти — холодные. Как два чёрных камня на дне колодца. Как два отверстия, через которые смотрит — что-то.

---

Жук стрелял. Фитиль стрелял. Я стрелял — из-за блока, короткими, по вспышкам. Один из бандитов — вскрикнул, замолчал. Жук — попал. Семь стволов. Лучше, но — не намного.

И — я не мог сосредоточиться. Попугай. Белый, на стене. Смотрел — и мой мозг, мои мысли, моё чувство — путались. Как помехи на радио. Как статика на экране. Я думал одно — и мысль соскальзывала. Начинал действие — и руки медлили. Я — Тихий, который чувствует аномалии, который читает будущее, который входит в контролёров и латает код — я не мог думать.

Попугай — мешал.

Не пси-волной. Не давлением. Чем-то — другим. Чем-то, чего я раньше не встречал. Как будто птица — создавала вокруг себя поле. Не пси — анти-пси. Поле, в котором — не работало. Ничего — не работало. Моё чувство — глохло. Мои способности — гасли. Как будто кто-то накрыл меня колпаком — непрозрачным, глухим.

Я не чувствовал аномалий. Не чувствовал людей. Не чувствовал Фитиля, Бороду, Жука. Не чувствовал — себя. Слепой, глухой, пустой — я был обычным человеком. С автоматом, за бетонным блоком, под обстрелом.

Обычным.

Впервые — с тех пор, как помню.

---

Это было — страшно. Не стрельба — это. Потерять то, чем я являюсь. Остаться — голым. Без чувства, без знания, без того шестого-седьмого-десятого, которое заменяет мне память, прошлое, имя. Без — себя.

Попугай сидел на стене и смотрел, и его чёрные глаза были — дырами. Не метафора — буквально. Я видел: вокруг птицы — пустота. Информационная, энергетическая, какая угодно — пустота. Как будто попугай — воронка, которая всасывает всё необычное, всё аномальное, всё — зоновское — и гасит. Обнуляет. Стирает.

Антианомалия.

Я слышал о таком — слухи, байки, из тех, в которые не верят. Говорили: в Зоне есть — обратное. Не только мутации, аномалии, чудеса — но и то, что их отменяет. Чёрные дыры для странного. Места — или существа — рядом с которыми Зона перестаёт быть Зоной. Артефакты не работают, мутанты становятся просто зверями, контролёры — просто калеками. И сталкеры, у которых есть что-то сверх обычного — теряют это.

Попугай был — таким. Живая антианомалия. Птица, которая гасила — всё.

Вот почему Череп — не менялся. Вот почему Зона его не трогала, не ломала, не учила. Попугай — защищал. Не от мутантов, не от аномалий — от Зоны. От того, что Зона делает с людьми — меняет, точит, перемалывает. Череп ходил по Зоне с белым какаду на плече — и Зона — не могла его коснуться.

И меня — не могла. Пока птица — смотрела.

---

Фитиль кричал. Что-то — не слышал, пули, бетонная крошка. Борода — шевелился, приходил в себя. Жук — стрелял, молча, методично. Ещё один бандит — замолчал. Шесть стволов.

Но мы были прижаты. Фитиль — за камнем, без возможности двинуться. Борода — на открытом месте. Жук — в канаве, с ограниченным сектором. Я — за блоком, слепой и глухой.

Мне нужно было — думать. Как обычный человек. Без чувства, без знания, без подсказок. Голова, глаза, уши — и больше ничего.

Обычный человек — что бы он сделал?

Обычный человек — посмотрел бы. Глазами. На позиции противника, на сектора обстрела, на возможные укрытия. Обычный человек — посчитал бы. Шесть стволов, четыре позиции, расстояние, угол, время перебежки. Обычный человек — решил бы. Не чувством — умом.

Я — попробовал.

---

Позиции бандитов: двое — справа, в окнах второго этажа. Двое — слева, за стеной, на уровне земли. Двое — впереди, за остовом грузовика. Два трупа — Жук. Итого — шесть стволов, три направления.

Борода — в пяти метрах, за моим блоком — мёртвая зона для правого фланга. Если Фитиль прикроет слева, я — смогу дотянуться. Жук — канава, уходящая правее. Если он продвинется вдоль канавы — выйдет во фланг тем, кто за грузовиком.

Я — за блоком. Если — быстро — перебежать к Бороде, затащить за блок, потом — дым? Нет, нет дымовой гранаты. Есть — болты. Болты в кармане, горсть. Бесполезные. Или —

Нет. Не бесполезные.

— Жук! — крикнул я. — Канава! Вправо! Во фланг!

Жук — не ответил, но через три секунды я услышал — шорох. Двигается. Молча.

— Фитиль! Прикрой левый!

— Понял!

Фитиль — очередь по левому флангу, длинная, заградительная. Бандиты слева — пригнулись. Секунда.

Я — вскочил. Пять метров до Бороды. Бежал — как обычный человек, без чувства, без предвидения, без знания, попадут в меня или нет. Бежал — и пули свистели, и одна — дёрнула куртку на плече, прошла по касательной, ожог, — и я схватил Бороду за разгрузку и потащил.

Тяжёлый. Борода — тяжёлый мужик, центнер с рюкзаком. Я тащил — на руках, которые у обычных людей болят и устают, ногами, которые у обычных людей подгибаются от веса, спиной, которая у обычных людей — ломается.

Дотащил. За блок. Борода — в укрытии. Я — рядом, хватая ртом воздух, с горящим плечом и руками, которые — тряслись.

Вот как это — быть обычным.

---

Жук вышел во фланг. Автомат — из канавы, короткие, точные. Бандит за грузовиком — дёрнулся, упал. Второй — развернулся на Жука, и в этот момент — Фитиль, маленький, вёрткий, — поднялся и побежал. Не к укрытию — к левому флангу. Прямо на них. С автоматом от бедра, крича что-то нечленораздельное, — Фитиль, который просачивается, Фитиль, который никогда не кричит, — бежал и стрелял, и бандиты — опешили.

На секунду. Секунда — Жук снял ещё одного. Четыре ствола.

Я стрелял — по окнам второго этажа, не прицельно, но достаточно, чтобы прижать. Борода — очнулся, дополз до блока, нащупал автомат. Пять стволов на четыре. Но — не прижаты. Уже — не прижаты.

---

Попугай — всё это время — сидел на стене и смотрел.

И тогда — Череп. Я его увидел — впервые, воочию. Здоровый, бритый, с татуировкой, с автоматом в руках. Стоял в проёме — первый этаж, правый фланг. Рядом — двое его. Четвёртый — наверху, в окне.

Череп — не стрелял. Стоял и — оценивал. Считал. Три трупа — из восьми. Перекрёстный огонь — потерян. Фитиль — на фланге. Жук — в канаве. Невыгодно. Черепу — невыгодно.

Он свистнул. Коротко, резко — и попугай взлетел. Со стены — на плечо, привычным движением, как садится дрессированная птица. Сел. Сложил крылья. Повернул голову — ко мне.

И — улыбнулся.

Нет. Попугаи не улыбаются. У попугаев — клюв, жёсткий, неподвижный. Но этот — я видел, я уверен, я — видел — этот раздвинул клюв, и в щели между верхней и нижней половиной показалось что-то — не язык, не зубы. Чернота. Глубокая, бездонная, как в колодце. Как в тех глазах. Птица открыла клюв — и внутри была — тьма.

Не темнота — тьма. Та, которая не является отсутствием света. Та, которая — присутствие. Чего-то. Обратного.

Череп — отступил. Его люди — отступили. Быстро, организованно, как отступают профессионалы: прикрывая друг друга, не поворачиваясь спиной. Ушли — в развалины, в щели, в стены.

И — с ними — попугай. Белый, на плече, с закрытым клювом, с чёрными глазами.

И когда птица исчезла за стеной — мир вернулся.

---

Как включили свет. Как сняли колпак. Как — вдохнул после того, как долго не дышал.

Моё чувство — вернулось. Одним ударом, целиком: аномалии — здесь, здесь, здесь, — люди — Фитиль слева, Жук справа, Борода рядом, — мутанты — далеко, не угроза, — будущее — чисто, Череп уходит, не вернётся, — всё. Всё — на месте. Как будто — не пропадало.

Но — пропадало. И я помнил — каково это. Каково — без. Каково быть — обычным. Каково бежать под пулями, не зная, попадут или нет. Каково тащить Бороду, не чувствуя, где опасность. Каково — думать. Просто — думать. Головой. Как все.

---

Мы сидели в укрытии. Борода — приходил в себя. Синяк на спине — с тарелку, но пластина — выдержала. Фитиль — целый, ни царапины. Жук — целый, молчаливый, перезаряжал магазин. Я — царапина на плече, ожог от касательной, ерунда.

Живые. Все четверо. Еле — но живые.

— Тихий, — сказал Фитиль. — Что это было?

— Засада.

— Нет. Не засада. Ты — был другой. Ты — не знал. Обычно ты — знаешь. Куда упадёт пуля, откуда прыгнет снорк, когда пригнуться. Ты — знаешь. А тут — не знал. Я видел. Ты бежал к Бороде, и тебя чуть не убили, и ты — не уклонился. Ты всегда уклоняешься. Всегда. А тут — нет.

Я молчал. Потому что Фитиль — прав. Я — не знал. Не чувствовал. Не видел. Был — как все. И чуть не погиб — как все.

— Попугай, — сказал я.

— Что?

— Попугай Черепа. Белый. Он — гасит. Всё, что необычное. Всё, что зоновское. Рядом с ним — я обычный. Нет чувства, нет — ничего.

Фитиль смотрел на меня. Борода — смотрел. Жук — не смотрел, чистил автомат, но слушал.

— Птица? — сказал Борода. — Птица тебя — выключила?

— Да.

Тишина. Потом Борода — медленно, тяжело:

— Тихий. Если эта птица тебя выключает — она выключает всё. Артефакты, аномалии, мутантов. Рядом с ней — Зона не работает. Рядом с ней — Череп неуязвим. Ни аномалия его не возьмёт, ни мутант, ни — ты.

— Да.

— Это... — Борода потёр шею. — Это хуже любого мутанта. Мутант — понятный. А это — дыра. Дыра в Зоне. Живая, на плече у отморозка.

Жук — молча — кивнул. Первый раз за весь бой.

---

— Но — Тихий, — сказал Фитиль. Тихо. Как говорят, когда думают и боятся того, что думают. — Тихий. Ты же справился. Без — этого всего. Без чувства. Ты — тащил Бороду, командовал, стрелял. Как обычный. И — мы выжили.

Я молчал.

— Может — это не «выключает», — сказал Фитиль. — Может — это показывает. Что ты — можешь и без. Что под — всем этим — ты. Просто ты. Человек. Который — тащит друга. Который — бежит под пулями. Который — боится, и всё равно — бежит.

Я смотрел на Фитиля. Санька. Мелкий, вёрткий, с горящими глазами и белым пером в контейнере. Который сам — бежал на фланг, крича, с автоматом от бедра. Без всякого чувства, без всякого шестого-седьмого-десятого. Просто — бежал. Потому что надо было.

— Может, — сказал я.

Но внутри — в том месте, где живёт слово от мыши — что-то отозвалось. Тихо, тревожно. Потому что когда попугай смотрел — и внутри птицы была тьма — я узнал. Не птицу. Тьму. Ту, обратную, которая не является отсутствием. Которая — присутствие. Чего-то, что старше Зоны, старше колодца, старше дыхания земли. Чего-то, что — не хочет, чтобы земля дышала. Не хочет, чтобы антенна пела. Не хочет, чтобы дети играли за голубым забором.

Не хочет — чтобы я был тем, кто я есть.

Обратное.

На плече у бандита.

В клюве попугая.

---

Бармен — когда я рассказал, коротко, без подробностей — протёр стойку и сказал:

— Череп. С попугаем. Значит, правда.

— Что — правда?

— Старая байка. Ещё от первых ходоков. Что в Зоне есть — обратное. Не тёмное, не злое — обратное. Как минус к плюсу. Как тишина к звуку. Зона — создаёт. Обратное — гасит. Зона — меняет. Обратное — стирает. И обратное — тоже ищет. Тоже — ходит. Тоже — выбирает. Выбрало — Черепа. Выбрало — птицу. Или — птица выбрала.

Он помолчал. Налил мне чаю. Кружка — с трещиной. Свет — через трещину.

— Тихий. Если обратное — есть. И оно — тебя гасит. Значит — ты его противоположность. Значит — ты — то, что оно хочет погасить. А гасить — есть смысл только то, что — горит.

Я пил чай. И думал — нет, чувствовал: он прав. Я — горю. Чем — не знаю. Как — не знаю. Но — горю. И обратное — знает. И обратное — пришло. В виде белой птицы на плече мясника.

Как — это — по-зоновски. Свет — в детском саду, в колыбельной, в белом пере. Тьма — в клюве попугая на плече бандита. Всё — рядом. Всё — одновременно. И между ними — я. На стуле. С чаем. С трещиной в кружке.

Между — как всегда.

---

Череп ушёл. С попугаем, с остатками банды, — ушёл. Куда — неизвестно. В Зоне легко пропасть, если хочешь. А Череп — хотел. После трёх трупов — хотел.

Но — вернётся. Я это знал. Не чувством — умом. Обычным, человеческим, тем, который работал, когда всё остальное — не работало. Тем, который — оказывается — тоже неплохо работает. Когда нужно.

Вернётся — и птица будет на плече. И тьма — в клюве. И я — снова стану обычным, если окажусь рядом.

Обычным.

Странное слово. Раньше — пугало. Теперь — нет. Потому что обычный — это тот, кто тащит друга под пулями. Кто бежит на фланг с криком. Кто чистит автомат молча. Кто — не знает, попадут или нет, — и всё равно бежит.

Может, обычный — это не минус. Может — это основа. То, на чём всё остальное — стоит.

Может, попугай показал мне — фундамент.

А может — я себя утешаю. А тьма в клюве — настоящая, и она придёт ещё, и в следующий раз я не успею дотащить Бороду, и пуля пройдёт не по касательной.

Не знаю. Не чувствую.

Пью чай.

---

*Банду Черепа видели на Дикой территории через два месяца. Пятеро — вместо восьми. Попугай — на плече. Сталкеры обходят их широко — не из-за стволов, а из-за птицы. Говорят: рядом с ней — КПК глючит, артефакты гаснут, детекторы мертвеют. Один сталкер — из новых, не знающий — подошёл близко. Потом рассказывал: «Птица посмотрела на меня, и я забыл, куда шёл. Не — потерял ориентир. Забыл — зачем. Зачем иду, зачем в Зоне, зачем — вообще. Стоял и не мог вспомнить. Минуту, может, две. Потом они ушли, и — вспомнил. Всё вспомнил. Но — минуту — был — никем.» Его спросили: «А попугай?» Он задумался. Долго. Потом сказал: «Красивый. Белый. Как — ничего.» Его спросили: «Как — что?» Он не смог объяснить. Махнул рукой. Ушёл. На Ростоке рассказал Бармену. Бармен налил чаю, протёр стойку, помолчал. Потом сказал: «Белый, говоришь. Ну-ну.» И посмотрел на кружку с трещиной. На свет, проходящий через трещину. И ничего больше не сказал.*

Надо было срочно что-то сожрать, и Артём побрел к столу. Он начал жадно пожирать те чипсы в перемешку с бычками и пеплом. От удовольствия, даже радостно хрюкнул. Жадно сгребая эти помои руками, пришло осознание, что руки стали превращаться в копытца. Но это его не остановило, он уже начал жрать прямо так, облокотившись копытцами на стол.

Кто-то начал просыпаться, и непонятно промычал себе под нос про свинарник. Свинья вынуждена была спрятаться под столом. Артем смотрел как кто-то подходит к столу, но никак не мог вспомнить, кто это? Неизвестный осмотрел хрючево на столе. Осознание пришло быстро. Этот незнакомый сейчас схавает его помои, медлить было нельзя.

Свин вырвался из-под стола и укусил не известного за ногу. Но сразу все пошло не по плану, ухо как будто зажали в клещи, а его самого потащили к двери. Свинья громко визжала, но пинком ее выгнали на лестничную клетку.

Артём проснулся.

Продолжение следует.

"Ни тень под глазами, ни хилые нервы,

Ни траурный марш забывших дорогу домой.

Не ранят навылет, как пуля, как дождь над Невой."

-Исцеление!

Женщина вырывалась из объятий супруга, вертелась как уж, била его по груди и не делала ни шагу назад. Анатолий вталкивал её в спальню всем телом, но даже мельком Коля увидел настоящую детскую. Обои с медвежатами, следы карандашей на стене, маленький столик для письма, нежно голубые занавески. Женщину нужно было разговорить.

-Успокойтесь, оба! -Николай сунул руку под ветровку дернул клипсу кобуры.

Супруги ещё секунду боролись, но заметив жест Тихвина остановились. Первым из оцепления вышел Анатолий.

-Николай... Вы чего? Она не в себе...

-Нам нужно поговорить. Всем троим. Поэтому, граждане, останавливаемся, приводим себя в порядок и готовимся к диалогу.

Марина судорожно закивала. Видимо, страх пересилил в ней эмоциональный взрыв. Естественно, пускать оружие в ход Коля не планировал, но просто не придумал лучшего способа навязать разговор, чем этот. Мать девочки видела её последней, а теперь еще и фактически призналась, что сама отвела девочку "к ним". Осталось только понять, кто это такие, и где их искать, а дальше дело техники - дождаться пробуждения Чернова и выцепить одного из культистов.

Супругам хватило пяти минут. Женщина привела себя в порядок, как смогла. Грязные волосы собрала в пучок, переоделась. Супруг же прятал глаза и в основном смотрел в пол.

-Сразу скажу вам, Николай. Сами видите, она не в себе.

Анатолий был прав, женщина выглядела раздавленной. Её взгляд был пуст, в нём не мелькала даже тень мысли. Это и к лучшему, подумал Николай, значит ничего выдумывать не будет.

-Марина, расскажите о дне, когда последний раз вы видели свою дочь.

Женщина задрожала на вдохе, губы затряслись. Эмоции захлестывали её, когда она думала о своей дочери, впрочем, как и любую мать.

-Мы вышли погулять, в одиннадцать часов вечера. Она так радовалась, так радовалась, что наконец снова гуляет, -женщина всхлипнула, смахнула рукой подступающие слезы. -Мы решили покататься на речном трамвае. Экскурсия была, про мосты рассказывали. Она так радовалась, когда мы под ними проплывали, вы бы видели. А потом мы встретились с Катей...

Женщина замолчала, будто оцепенела. Из её глаз хлынул поток слез, а кухню наполнил тихий вой. Анатолий мгновенно подскочил и через несколько секунд вернулся с валерьянкой в руках. Каплили лились в стакан с пол минуты, не меньше. Пол стакана воды, все остальное - успокоительные. Конская доза, но Марина выпила и даже не поморщилась. Потеря ребенка стачивала ее, как точильный камень металл. Ещё немного и действительно сойдет с ума, если не получит хотя бы надежду. Но оказывать чете Беляевых такую услугу Николай не собирался.

-Марина, соберитесь, это действительно важно. Вы встретились со старой знакомой?

-С сокурсницей. Тысячу лет не виделись, с момента окончания училища. Мы с ней дружили очень, вместе в общежитии жили, закончили с отличием. Жизнь развела на долго, заболтались, ну я ей и рассказала про нашу Женечку… -Женщина вновь замолчала, уставившись в столешницу.

-Она вам что-то предложила?

Её губы задрожали.

-Да. Сказала, что в медицине с училища, случаев таких очень много и обычное лечение не помогает, только продлевает муки. Она предложила выход. Народные методы... Женечка на меня посмотрела так тогда... "Мама, а я правда не буду болеть?". Я не смогла отказать. Она обещала исцелить её, понимаете?

Анатолий закрыл глаза руками и умер локти в стол. Он эту историю явно слышал и не раз. Судя по жесту - считал жену, мягко говоря, дурой. Тихвин был солидарен. Нужно быть просто законченной идиоткой, чтобы поверить старой знакомой, так неожиданно появившейся рядом.

-Думаете я дура, да? Я знаю. -Она мгновенно успокоилась, голос стал тверд. -Я дура. Но я бы на вас посмотрела, когда вам дают надежду, не смотреть на угасание дочери, а спасти её! Хотя... Он то меня не понял, -она кивнула в сторону своего мужа. -А вы тем более. У вас есть дети, Николай?

-Нет.

-Я так и думала. Вам меня не понять.

-Я не спорю. Но мне важно, куда вас отвели.

-Особняк Лазарева. Красивое здание, бирюзовое.

-А вы можете описать, как выглядела ваша подруга? Может фотографии сохранились?

Глава семейства молча удалился в другую комнату. Через минуту вернулся с тремя старыми фотографиями.

-Вот, это она. -Его палец тянулся в одну из карточек.

Симпатичная девушка, сейчас уже наверняка изменилась под давлением времени и стресса, но это уже было хоть какой-то крохой информации.

-Она почти такая же, морщинки только появились.

Николай кивнул. Тем лучше.Фотографии со стола перекочевали во внутренний карман.

-А вы помните, что было потом? Когда вас привели в дом?

Женщина снова разрыдалась.

-Я не помню! Помню как открылись двери, а потом ничего! Я дома очнулась, в парадной!

Она неожиданно резко начала бить себя кулаками по лицу, не сдерживая сил. Анатолий бросился, перехватывая её руки.

-Это из-за вас! Идите вон!

Он прижимал жену к себе, та рвалась, но с каждым разом все слабее. Николай молча встал, кивнул главе семейства и пошел к выходу. Вся необходимая информация была у него на руках, а дальше - дело техники и разведки. Он немного задержался у двери, из кухни доносились всхлипы и вой.

-Прости меня... Прости...

-Мы ее найдем Марин, обязательно.

Тихвин хлопнул дверью. Он точно знал, что родители никогда её не найдут. После завершения дела девочку просто отправят в крематорий. Если ее правда использовали как проводника, то в ней осталась частичка Той Стороны. А значит, если вдруг произойдет какой-то всплеск или целенаправленное взаимодействие с её трупиком - она переродится и как бы глубоко её не зарыли - выберется. На кладбища приходит много разных дурней. Кто-то совершает ритуалы бездумно, а у кого-то наоборот, есть действенные методы. Разумеется, вероятность того, что обряд проведут именно над ней - ничтожна, но никогда не равняется нулю. Такой случай уже происходил, в подмосковном Подольске. Группа подростков решила поиграть в черную магию на безымянной могиле. Троих нашли раскиданными по ближайшим оградкам и кустам, одного просто сожрали. Буйного мертвеца ловили четыре дня. Кто мог знать, что в этой могиле в своё время прикопали главу малюсенькой секты, коих после распада страны советов появилось огромное множество. Этот экземпляр был пытлив и обожал экспериментировать над собой. А на их девчонке ещё и символ, рисковать нельзя.

Если случаи случайных воскрешений редки, то всплески с Той Стороны происходят ещё реже. Спровоцировать их может только масштабный инцидент и если это происходит, жарко становится всем. Чуть меньше года назад такое случилось в одном из филиалов отдела. Там за пол года было больше десятка случаев обращения и все по спонтанным причинам. До сих пор разгребают последствия, ещё и Носов, местечковый воротила отдела, приказал долго жить, но на сколько Тихвин помнил, слухи оттуда ходили противоречивые. По его мнению, у филиалов было слишком много автономии. Что хотят, то и воротят.

Николай толкнул дверь на улицу, но выйти так и не решился. Лило плотно, дождь не позволял разглядеть даже дом напротив. Он прикурил легкую, тонкую сигарету.

-И как ты это сено куришь? -спросил он в пустоту.

Напарника с ним, разумеется, не было. Да и на связь он так и не вышел, значит ещё лежит без чувств в гостинице.

-В теплом номере. Сухом. Сука.

Через пелену дождя стал различим силуэт высокого мужчины. Он шёл, прикрываясь каких-то сверхъестественных размеров зонтом. Лицо Михаила стало различимо метров с четырёх, может пяти, так что Тихвин уже успел напрячься.

-Ну как, удалось?

-Более чем. Мать сама отвела девочку культу. Встретила старую подругу, а та пообещала вылечить девочку.

-Обычная история. Родители готовы на все, ради своих чад.

-В том числе верить в лютую дичь?

-У тебя нет детей, Николай.

-Верно. А у тебя типа есть?

-Есть.

-Неожиданно. Так вот, возвращаясь к нашим жертвенным агнцам. Девочку отвели в некий "особняк Лазарева", после чего маман ничего не помнит, само собой.

-Ты рассказал им?

-Нет, да и не надо им знать, тело все равно не отдадите.

Михаил кивнул, переступил с ноги на ногу.

-Едем на адрес? Или дождемся Ивана?

-Придется дождаться этого кретина. Его бездумность может оказаться полезна.

-И как?

-Оттянет на себя удар, например.

***

На поиск двери в башню он убил, по ощущениям, с десяток минут. Подножье оказалось широченным. Вайс вышагивал бодро, а вот Ваня то и дело скользил, отставая от воображаемого, как оказалось, шефа.

-Чего молчаливый такой, Иван? Не интересно, что все это такое? -бросил тот через плечо.

-Интересно. Но меньше знаешь - ямку не копаешь.

Отпечаток Петра Александровича засмеялся.

-Что есть, то есть. Можешь как-нибудь обсудить это все со мной. Если вспомнишь, разумеется.

-Ага, обязательно. Сразу после того, как вы меня натянете за Зиночку.

-Ну, такова моя природа, направлять вас. А имя у твоей подруги красивое, ну, настоящее.

-И какое же? - Иван вновь поскользнулся, рухнув на одно колено. -Блять.

-А вот этого я тебе не скажу. Но точно не то, что ты назвал.

-Да-да. Не блядь, а спать одна боится.

-На самом деле, её не нужно вспоминать по имени. -Вайс оставил колкость Чернова без внимания. -То, чем она стала, придет на зов. В том или ином виде. Обязательно придет, если позвать. Даже если умрет.

-Блестяще, Пётр Александрович. Восторг.

Глядя под ноги, Чернов не заметил, как шеф остановился. Влетев ему в спину Иван ругнулся, но быстро понял причину остановки.

Дверь была самой обычной и что-то ему напоминала. Глухой зов из прошлого, будто эту дверь он увидел самой первой в жизни.

-Пришли. Что дальше, Пётр Александрович?

-А что может быть дальше? Ступай в неё. Твоя дверь, ты ее и открываешь.

-А вы типа не можете?

-Нет. Без тебя я туда не зайду. Да и без приглашения тоже. Это твоя башня, Ваня.

-Кайф. -Чернов шагнул к двери. -Никогда не думал, что вам что-то неподвластно.

-Бывает и такое.

Чернов встал к двери в упор. Дощатая, крашеная в десятки слоев краски. Вместо обычной ручки - какая то резинка, по виду напоминающая одноручейковый ремень генератора с отечественных "ретро" колымаг, только больше.

-С трактора что-ли какого?

Он взялся за ручку и потянул дверь на себя, но та не поддалась. Задумчиво хмыкнув, Чернов попробовал толкнуть дверь внутрь. Появившаяся узкая щель, через которую не было видно ровным счетом нихрена, подсказала, что он на верном пути. Ещё бы, кто в деревне двери наружу открывает?

Он подскочил на кровати, покрытый липким, холодным и дурно пахнущим потом. На удивление, чувствовал он себя лучше, чем обычно после пробуждения. Будто проспал не обычные шесть-семь часов, а с полсуток. Только вот сна он снова, по ощущениям, не увидел. По окну вовсю молотил ливень.

-О, питерский дождь.

Чернов наконец поднялся с кровати и открыл окно настежь. В тот же момент грянул гром и ливень начал хлестать со всей силы.

-И грянул гром, проснулся Тор. - пропел Иван с фальшивой хрипотцой.

Эта песня Ступина почему-то особенно ему нравилась. С минуту послушав шум за окном он отправился в душ, оттирать с себя всю грязь вчерашнего дня. Стоя то под горячим, то под холодным потоком, Чернов вспоминал его обстоятельства. Зинаида ловко захлопнула капкан, как только Иван сунул в него голову. Пенять оставалось только на собственную невнимательность. Судя по тому, что он проснулся, Николай все же упал им на хвост. После душа, он немедля набрал ему на мобильный.

-Алло? Я тут.

-О, спящий долбоеб! Доброе утро!

-Радушно.

-Я тоже так думаю. Мы на подъезде, спускайся, нужно поесть.

Желудок на этих словах призывно заурчал. Голод подкрался к нему, словно на кошачьих лапах, тихо и без лишнего шума. В одежду Чернов запрыгивал, а не надевал. И чем больше времени это занимало, тем больше он нервничал, будто вот-вот не успеет, и у него отберут заветную пищу. Лифт спускал его на первый этаж дьявольски медленно, Чернов метался между двумя вещами: курением и едой.

На улице заливало так, будто Господь задумал утопить этот город. Первая сигарета была выкурена за минуту. От такого количества никотина, резко попавшего в организм кружило голову, но Иван прикурил следующую, готовясь нырнуть под ливень. Ему адски хотелось чебуреков и кружку ледяного пива. Он намок моментально, не спасла даже водоотталкивающая куртка.

-Вот тебе и "рипстоп" блять! -выпалил он на бегу.

В баре было немноголюдно. За стойкой тусовался тот самый бармен, отправивший его к Барбуру.

-О, я так и думал, что ещё увидимся. -поприветствовал он Чернова.

-У вас атмосферно, вот и пришлось вернуться. -сказал Иван с улыбкой, вешая куртку на тремпель.

Сев за стойку Чернов затребовал пива и три чебурека, для начала. Напарнику он бросил сообщение с адресом и названием заведения. Пиво пенилось в кружке, чебуреки парили и истекали соками на тарелке. Рот наполнился слюной и Иван набросился на еду с рвением давно голодающей псины. В голове почему то мелькнула фраза и старенького мультика, "Теперь, это моя любимая еда."

Первая тройка чебуреков исчезла моментально, Иван заказал ещё три. Дверь открылась, впуская коллег. Михаил нёс в руке огромных размеров зонт, который объяснял, почему их одежда суха. Начать диалог Чернов решил с колкости, зная, что вчерашний инцидент подкинул Николаю поводов для издевок.

-Милый, где ты был? Бегал? Но почему твоя футболка сухая?

-Вот он, Петросян сраный. -Николай едко улыбался. -Очнулся, герой любовник?

-Твоими молитвами. Спасибо.

-О, одним "спасибо" не отделаешься, мудила.

Михаил лишь водил глазами с Николая на Ивана.

-Пока ты там хлебальник свой плющил, мы с Михаилом работали. Да и вчера, пока ты там кайфовал под хуй пойми чем, тоже.

Бармен удивленно наблюдал за перепалкой. Иван повернулся к нему.

-Дружище, мы за столик прыгнем?

-Да, без проблем... Хостес вас проводит. Шая!?

Смуглая, симпатичная девчушка появилась из ниоткуда, тряхнула гривой и уперев руки в бока спросила:

-Чего орешь, Макунга?

-Размести гостей пожалуйста. Где-нибудь в тихом углу.

Девушка действительно нашла самый удаленный и тихий столик, принесла меню, отошла на почтительное расстояние и ждала, пока они созреют для заказа. Когда с этим дельцем было покончено и они остались в своём узком кругу разговор продолжился.

-Ну как тебе, Иванесенс, получил свою дольку собачьего кайфа?

-Получил, не сомневайся. Это она прибаранила Тюленева.

-Я знаю. Бармен поделился. Хорошо успел за тобой, если б опоздал - задолбался бы объяснительные писать, почему ты сдох.

-Да-да, заебешь. Так вот. Зина, как она мне представилась, была ëкаем.

-Да ну? Тут? Ты что-то попутал наверное. Поражение мозга от отсутствия кислорода, точно.

-Там нечего поражать, остряк. Её привезли до русско-японской.

Иван пересказал все, что услышал от девушки. И про то, кем она была, и о её знакомстве с Распутиным, и о медальоне.

-Хмм. Цацка у нас. -задумчиво произнёс Николай. -Хочу её Вайсу показать.

-Это лучший вариант. -вмешался Михаил. -Пётр Александрович крайне опытен. Неудивительно, с его-то возрастом.

Чернов и Тихвин уставились на него в упор.

-Больше я вам ничего не могу сказать. Я скреплен договором.

-Бля... стяще. -зарезюмировал Иван. -Тогда и не начинал бы.

-Я намекнул, что вы на верном пути.

-А в целом, связь твоей подружки с Распутиным - интересная тема. - сказал Николай. -Как никак, а главный адепт Той Стороны за последние... Сколько там?

-Сто тридцать четыре года. -Вставил свои пять копеек Михаил.

Про Распутина знали все сотрудники каждого филиала отдела. С такой угрозой род людской сталкивался очень редко. Его явление было равноценно природным катаклизмам или взрыву атомной бомбы, если переделывать на современный лад. Его шепот, лившийся в уши семьи и самого помазанника Божьего не успел принести столько вреда, сколько был должен, спасибо князю Юсупову, но оставил такой отпечаток на всей стране, что словами не описать. Кровь лилась реками ещё полвека после его смерти, а если бы жреца не умертвили, лилась бы ещё столько же. Даже человек, отчисленный из художественного училища, не дотягивал и до четверти сил Григория. Благодаря стечению нескольких судьбоносных обстоятельств, он просто не смог осознать всю полноту власти, которой мог пользоваться, из-за чего и был принят холодной водой Петроградской реки.

-Зинаида никак не была связана с культом. А жаль, зацепка могла быть просто отличная.

-Ага, убийственная я бы сказал. Жаль, что Михаил её хлопнул, правда? Ты кстати, знал, что мы - бичи в сравнении с северными коллегами? У них пугали поинтереснее, чем наши "стечкины" и "макарычи".

-Да ну? Я думал всех одинаково комплектуют.

-К счастью - нет. -Ответил Михаил спокойно.

-К слову, Михаил, а фамилия то у тебя какая? - в Николае проснулось любопытство.

-Есть. А вам зачем?

-Из интереса.

-Клёнов. Михаил Михайлович.

-Канадой повеяло...

-Вернемся к нашим баранам. Чем сегодня занимались?

-Не поверишь, Ванечка. Краску тебе для волос искали.

-Зачем?

-А ты не заметил что-ли? Ты состарился, теперь дед, все дела.

Чернов с минуту рассматривал свою голову во фронтальную камеру мобильника. Действительно, местами были седые волосы.

-Зинаида хлебнула сил. Ещё посмаковать хотела, как хорошее вино.

-Иванесенс, не путай хорошее вино и себя. Ты скорее "виноградный день". -Николай вновь оскалился.

-Да, не говори. И когда-нибудь я ударю тебе в голову. Но не сегодня.

-Мы ездили к семье пострадавшей девочки.-Михаил пропустил их перепалку мимо ушей.

-И как?

-Занимательно. Девочку отвела на убой её же маман. Встретила старую подругу, после прогулки на реке, и пошло-поехало. Наобещала ей исцеление от болячки народными методами, отвела на адрес и больше ничего не помнит.

-Женщину жаль. -Иван смотрел сквозь пивную кружку.

-Не жаль. Сама дура, уши развесила и доверилась хер пойми кому.

-Ей надежду дали.

-И теперь у неё нет зайки и лужайка сыпется.

-Заебал ты со своим "цинизмом".-Иван показал кавычки жестом.

-Заебал ты мозгами не пользоваться.

-У вас всегда так? -Михаил наконец озвучил свои мысли.

-Ага. - Выдали они в один голос.

-Мда.

Повисла тишина. Принесли еду и на несколько минут они отвлеклись от насущных проблем. Дожевывая второй чебурек Иван размышлял о родителях и девочке. Она выбилась из цикла явно не случайно. Осталось понять, почему.

-Не думал, что девочка удачно подвернулась под руку культу? -обратился он к Николаю.

-Поясни?

-Она вышла из цикла убийств, был нанесён символ, связанный с перерождением или изменением. А еще она была больна.

-Интересная мысль. Думаешь ей правда пытались помочь?

-Не знаю.

-Если задуматься... То как будто похоже на правду. Долгая подготовка и жертва, которую нашли случайно, но отвели на место в торопях, будто боясь упустить удачу.

-А может цель не перерождение, а исцеление кого-то? Или инкарнация в новом теле?

-Версия неплохая... Но подтверждения нет. Плюс то, что ты нарыл в квартире того шиза. Все эти "негодяй" И "смотрит". Странная история.

-А где девочку и маму нашли?

-Недалеко от дворцовой площади. Рядом с Певческим мостом.

-Значит гипотеза с вербовкой у каналов становится крепче. Начнем с моста?

-Начнешь. Лично мы с Михаилом на сегодня наработались. -Николай смотрел на него с легким презрением и улыбкой. -У нас есть, к слову, есть фото подозреваемой. На вот, не ошибешься.

Николай бросил на стол старую фотку.

-Да как скажешь, милый. Отдохни, восстанови силы, ага.

-Лично я присоединился бы к Ивану. Если никто не против. -Михаил легонько качал стакан с водой, запуская там маленькую воронку.

-Абсолютно за. -Иван одобрительно кивнул.

-Тогда увидимся вечером. Я пожалуй действительно отдохну. К слову, как там у нас с графиком убийств? Сколько у нас времени до следующего?

-Много. Думаешь, есть риск не найти там никого?

-Вероятно. Но, если они действительно клюют на болезных, то ты станешь отличной приманкой. Ты буквально плодоносишь слабоумием.

Чернов лишь закатил глаза, а Михаил глубоко вздохнул. Рассчитавшись за еду оперативники вышли на улицу. Ливень прекратился, оставив после себя прохладу, лужи и густой запах озона.

-Так, значит план на остаток дня. -начал Иван. -Послоняться возле этого самого моста, а после присмотреть за тем домом. Адрес какой?

-Тебя в Гугле забанили что-ли? Сам разберешься. Я спать пошёл.

Николай не прощаясь развернулся и зашагал в сторону гостиницы. Михаил и Чернов лишь проводили его взглядом.

-Иван, я должен заглянуть в офис. Отчитаюсь о вашем прогрессе заодно. Доберешься самостоятельно?

-Да, само собой. Тогда встретимся на месте.

Кивнув друг другу и они разошлись в разные стороны. Дойдя до перекрёстка Чернов достал наушники и включил рандомное воспроизведение треков. Услышав знакомый мотив улыбнулся и не спеша побрел вдоль сырых питерских улочек.

"Я смотрю в темноту, я вижу огни.

Это где-то в степи полыхает пожар.

Я вижу огни, вижу пламя костров.

Это значит, что здесь скрывается зверь.

Я гнался за ним столько лет, столько зим.

Я нашел его здесь, в этой степи."

Лирическим героем Балабанова Чернов себя не считал. Да и Багров был скорее последним вздохом уходящего времени, но песня подходила под ситуацию как нельзя лучше. Им удалось напасть на след Культа, а значит как и зверю из песни, злодеям осталось совсем недолго. Нужно было просто подтвердить информацию, постараться хотя бы примерно понять их численность и цели. А дальше можно вызывать профильных специалистов и заметать их по кутузкам. Чернов вспомнил вид из окна своей квартиры, вспомнил спуск в метро. Вспомнил тот взгляд, вышибающий из него дух.

-Ещё немного.

Женщина в дождевике посмотрела на него с легкой долей подозрения. Ещё бы, сам с собой разговаривает, так и до дурдома недалеко. До психушки действительно было рукой подать. Это один из трёх возможных вариантов завершения карьеры в отделе. Два других были менее прозаичны. Увольнение с последующей горой документов о неразглашении и постоянным наблюдением таких же бедолаг как и ты или заслуженная пенсия, как у Гордецова. Только был один нюанс. Его наставник вышел как и положено их сотрудникам, в пятьдесят пять, но был и остается легендой. Эдакой притчей во языцех. За тридцать лет он раскрыл целую прорву разных дел, от обычных обращённых, до сект, которых в момент распада союза развелось просто море. Даже Вайс прислушивался к его мнению, касательно тех или иных инцидентов, а это уже стоило дорого.

Иван остановился, как громом поражённый.

Сон.

Он вспомнил его моментально. Точно, сегодня была не просто тьма. Чернов вспомнил и башню, и слова Вайса и дверь. Что это была за дверь? Он этого вспомнить не смог, сколько не пытался. Но видел он её очень часто. Сколько таких предметов в жизни человека? Которые он видит каждый день, взаимодействует с ними, но вспомнить и описать их не может? Вот с дверями точно также. Мы видим их ежедневно. Межкомнатные, двери кабинетов, магазинов, входные, но никогда не запоминаем их в деталях. Чернов свернул на набережную, размышляя.

"А может это и есть ключик?" Мелькнула в голове мысль. Вайс говорил, что нужно огромное усилие разума и воли, чтобы открыть дверь туда, куда она не ведет, но может и память об этой двери важна? Нужно было поразмыслить на досуге. Следущая песня была уже не настолько атмосферной, Иван отвлекся от своих мыслей на город и людей вокруг. Лица некоторых казались смутно знакомыми, как будто где-то уже встречались. Память у Чернова была отличной. Особенно на лица. Глядя на людей в толпе он играл в игру, своеобразную угадайку. Ловя каждый взгляд, Чернов размышлял, хороший перед ним человек, или не очень. Естественно, узнать правдивы ли догадки, можно было только в личном общении, но и в этих случаях он редко ошибался. Всего трижды в жизни.

Певческий мост был полон туристов. Шустрый китайский доносился со всех сторон, заглушая любую иную речь, но пару раз в толпе он слышал английский, немецкий и даже испанский. Город притягивал путешественников как мух - варенье. Чернов уперся руками в перила моста, через минуту закурил. Пробил адрес того здания, о котором говорил Николай, полистал фотографии. Дом был красив снаружи, но внутри раскинулось истинное великолепие . Высоченные потолки, лепнина, антиквариат тут и там. Культ подобрал шикарное местечко для своих сходок. Не давала покоя только одна мысль. Сколько человек состоит в его рядах? Из этой мысли проистекала следущая, а сколько человек имеют понимание, что они вообще делают? Естественно, чем их меньше, тем лучше, но проблемы могут начаться даже с одним прошаренным сектантом.

Час шёл за часом, толпа сменялась толпой. Михаил занял позицию на другой стороны моста, также вглядываясь в толпу. Каких-то договоренностей между ними не требовалось. Клёнов, очевидно, был специалистом высочайшего класса. Спустя ещё пол часа Иван заскучал окончательно. Наушники разрядились, сигареты почти подошли к концу.

В толпе мелькнуло лицо.

Он его видел, один раз, но этого было достаточно.

Женщина почти не изменилась, лишь в уголках глаз появились мелкие морщины.

Вне всяких сомнений, это была та самая "старая подруга" матери погибшей девочки.Чернов пропустил её мимо себя, дождался взгляда Михаила и подал ему знак. Тот кивнул, и двинулся в его сторону, готовясь присоединиться к слежке. Внезапно Ивана схватили за локоть, отчего он вздрогнул.

-Бу. Чё невнимательный такой, Иванесенс?-Николай улыбался, шутка казалась ему максимально удачной.-Я что, не такой страшный, как твоя подружка?

-Тётка. В толпе сейчас затеряется, идем!

-Да ну? Все-таки попалась?

Иван лишь кивнул в ответ. Они нагнали её быстро. Женщина шла довольно быстро, одета была неброско. Таких вокруг сотни, а в спальниках в часы пик - тысячи. Да и никогда не угадаешь, кто двигается с тобой в одном людском потоке. Психопат? Порядочный семьянин? Будущий убийца? Член культа, принёсшего маленькую девочку в жертву?

Судя по навигатору, шла она прямо к нужному дому. Оперативники растянулись цепочкой, чтобы максимально отвести от себя подозрение. Через десяток минут они все же добрались до особняка Лазарева. Здание действительно было великолепным. В чернове проснулось странное нетерпение, увидеть внутреннее убранство. Он быстро отмахнулся от себя эту мысль. "Не о том думаешь, Вань."

Женщина исчезла за входной дверью. Троица рискнула собраться.

-Собрание ещё до захода солнца? Как необычно. -Николай слегка шмыгнул носом.

-Весьма. -подтвердил Михаил.

-Тогда ждем сумерек. Может ещё кто придет. -Зарезюмировал Иван.

И люди шли. Чернов насчитал двадцать два человека. Можно было свалить часть на туристов и ценителей прекрасного, только вот за все это время ни один из них не вышел. Огромное количество. А сколько уже успело придти?

-Ниже солнце уже не сядет. -Михаил просветил напарников. -Белые ночи.

Николай бросил окурок под ноги.

-Значит, сегодня у нас будет увлекательнейшая ночная экскурсия.

Продолжение следует.

Спасибо за прочтение! Больше подобного в моем ТГ

https://t.me/chernoe_na_belom

Они приехали, когда солнце ещё стояло высоко, но уже не пекло, а грело по‑осеннему мягко. Деревня лежала в тишине, будто её накрыли куполом из толстого невидимого стекла, которое глушило все звуки. Дома стояли поодаль друг от друга, и каждый из них жил своей отдельной, застывшей жизнью: покосившиеся крыши, пустые проёмы окон, ставни, повисшие на ржавых петлях. Между ними тянулись заросшие тропинки, давно забытые людьми, а бурьян поднялся так высоко, что почти скрывал от непрошенных гостей оставшиеся строения. Казалось, деревня не просто опустела — она затаилась, и каждый дом теперь стоял как часовой на своём посту, охраняя какую-то тайну.

Иван снимал фотокамерой общий план, комментируя на ходу: — Смотри, какой кадр! Это то, что нужно! Просто бесподобно для нашей рубрики «Там, где время остановилось». О! А это фото идеально подойдет на заставку!

Зина шла чуть позади, оглядывалась, будто ждала, что кто‑то окликнет. Но окликать было некому. — Странное место, — сказала она. — Такое ощущение, что тут что-то или кто-то есть, и оно наблюдает за нами! А окна, как пустые глазницы, смотрят за каждым нашим движением... Жутко, аж мурашки по коже бегают!

Они обошли деревню по кругу, заглядывали в провалы дверей, снимали покосившиеся наличники, старые замки, доски с выцветшими надписями, старую и брошенную мебель... И чем дальше шли, тем меньше шутили. Шутки как будто застревали в этом густом, неподвижном воздухе, а может, все же сказывалась усталость...

Вскоре ребята увидели необычный дом. Он стоял немного в стороне и выглядел… не то чтобы ухоженным, но самым целым из всех. Немного покосившиеся стены, лопнутая кладка кирпича, окна были под стеклом и даже висели какие-то шторки. Создавалось впечатление, что этот домик покинули совсем недавно.

— Вот он! — Иван ткнул пальцем. — Самый перспективный. Пойдем поближе посмотрим! Если что, то в нем и заночуем!

Он подмигнул напарнице правым глазом, улыбнулся и направился напролом через заросли бурьяна к дому.

Зина нахмурилась: — А может, не надо? Жуткий он какой-то...

Иван рассмеялся: — Ты серьёзно? Это просто дом! Брошенный дом, но с хорошей сохранностью! Давай днём всё осмотрим, и если ты не согласна тут ночевать, то просто вернемся и снимем небольшое видео этого дома ночью. У нас есть возможность выпустить целых два ролика: «Деревня днем» и «Деревня ночью». Идеально! Как «Инь и Янь»! Будет круто!

Дом был старым, но необычным. От него повеяло холодом, и появилось странное чувство то ли волнения, то ли страха, то ли присутствия чего-то необычного и манящего... Он встретил ребят настежь открытыми дверями и, казалось, был рад непрошенным гостям, приглашая их в свои объятия. Скрипели половицы, пахло сыростью. По углам висела паутина. То тут, то там валялись брошенные вещи из домашней утвари, разбитое стекло хрустело под ногами. На окнах все еще висели замазанные временем и пылью ситцевые занавески... Ребята прошлись по комнатам. Иван снимал старую, брошенную хозяевами мебель, трещины на стенах, облупившуюся краску, похожую на жуткий замысловатый узор, нарисованный временем, ржавые старинные кованные гвозди, торчащие из досок, с необычно большими шляпками. В самой большой комнате стоял старый стул. Тяжёлый деревянный стул с резной спинкой.

— Вань! Смотри, какой стул! По брошенным вещам и не скажешь, что люди тут жили богато, а стул необычный! Такой красоты я еще не видела! Это ж ручная работа! Ты уже снял это чудо?

— А ты сомневаешься? Как я могу такое пропустить?! Конечно! И не только снял, а еще и заметил, что на сиденье этого стула отсутствует пыль, вроде как кто-то на нем недавно сидел! Сама посмотри!

Зина подошла к стулу. На резной поверхности спинки стула, покрытой черным лаком, лежала толстым слоем пыль, но сиденье играло бликами лучей света, проникающих через пыльное стекло старых деревянных оконных рам, и выглядело так, как будто его протерли влажной тряпочкой. Она осторожно провела пальцем по спинке стула, стерла пыль и тут же отдернула руку, будто обожглась.

— Что? — спросил Иван.

— Ничего… Просто холодный. И... действительно странно... пыли нет... Или это ты вытер?! Решил приколоться?!

Он хмыкнул, не придав значения ее словам, и записал очередной короткий комментарий для ролика.

— Ваня, что это? — окликнула его Зина.

— Где?!

— Да вот тут! Рядом со стулом! Тут что-то нарисовано и какие-то знаки!

Иван подошел поближе. Под толстым слоем пыли и осыпавшейся штукатурки была нарисована пентаграмма и написаны какие-то слова на непонятном им языке.

— Вау! Вот это находка! Тут точно кто-то ритуалы проводил! Всё! Решено! Нам обязательно нужно вернуться сюда, когда стемнеет!

— Мне страшно... Я не хочу сюда возвращаться... — чуть не плача, тихонько проговорила Зина. — Если это не ты вытер своим задом пыль со стула, то, значит, тут кто-то живет!

— Не бойся! Кто может жить в такой развалюхе?! Да и следов жизни тут нет! Всё будет хорошо! А вдруг мы снимем что-нибудь потустороннее?! Это будет наше самое крутое видео, и такой шанс упускать нельзя!

Когда солнце село за горизонт, деревня изменилась. Тени стали глубже, углы — острее, а тишина сделалась плотной, почти осязаемой. Они вернулись к дому, прихватив с машины приготовленные заранее фонари и камеру. Иван включил запись, свет фонаря выхватил крыльцо, покосившуюся ступеньку, тёмный провал двери.

— Начинаем ночной этап, — голос Ивана звучал уверенно, но Зина заметила, как дрогнул луч фонаря. — Сейчас проверим, есть ли тут что-то… необычное.

Они вошли. Дверь скрипнула, впуская их вовнутрь. В доме пахло не просто пылью и сыростью — а чем-то затхлым, старым, давно забытым.

Сначала всё было тихо. Только их шаги, только дыхание. Иван водил камерой по комнате, ловил блики на облупившейся краске, пытался поймать в кадр темноту так, чтобы она выглядела живой.

И вдруг в соседней комнате что-то щёлкнуло.

Звук был такой, будто кто-то осторожно повернул дверную ручку.

— Это… сквозняк? — голос Зины дрогнул.

Иван не ответил. Он медленно повернул камеру туда, откуда донёсся звук. В кадре мелькнула тень — или просто игра света.

Потом в комнате, в которой стоял стул, раздался тихий, отчётливый звук: скрип. Будто дерево неохотно поддалось под чьим-то весом. Иван замер с камерой в руках, объектив ловил темноту, но ничего не видел. А стул шевельнулся и отъехал немного. Просто отъехал на пару сантиметров...

Зина схватилась за рукав Ивана.

— Выключи камеру и пошли отсюда! — прошептала она.

Но он не успел. В коридоре что-то прошлось — именно шаги, размеренные, неторопливые. Сухие хлопья штукатурки дружно посыпались на пол, вроде как кто-то невидимый провел по облупившейся стене рукой.

Шкафчик у стены закачался и замер, а его дверца распахнулась с протяжным скрипом, от которого сердце замерло и пыталось спрятаться в пятки.

Ребята замерли. Они стояли в темноте, боясь пошевелиться. Волосы на теле встали дыбом, и легкий озноб бил их от страха. Иван упрямо пытался уловить на камеру какие-то движения, но у него слабо получалось.

С печки посыпались камни — не все сразу, а по одному, с сухим, чётким стуком, будто отсчитывали секунды. По полу прошлёпали шаги. Не тяжёлые, не звериные — обычные, человеческие. Только в доме никого не было... А потом был шёпот... Тихий шёпот... Такой неразборчивый, на непонятном языке... Обрывки на полуслове... Он завис в воздухе, наполняя всё пространство, и казалось, что он повсюду!

В этот момент камера моргнула и погасла. Экран стал чёрным, и в этой темноте на долю секунды что-то мелькнуло... И ощущение чужого прожигающего взгляда.

Зина схватила Ивана за рукав. Её руки дрожали...

— Пошли, — прошептала она.

Они не побежали сразу. Сначала пятились, не сводя глаз с темноты, будто если отвернуться — она схватит. А потом что-то стукнуло по окну снаружи — резко, звонко, как будто кулаком. И они сорвались. А сзади них нечеловеческий смех... Казалось, что сама преисподняя разверзлась и смеялась над ними.

Бежали через бурьян, не разбирая дороги, спотыкаясь о старые доски и корни. Репьи цеплялись за одежду, тянули назад, будто деревня не хотела их отпускать. Фонарики метались из стороны в сторону, выхватывая из темноты то покосившийся забор, то чёрную пасть сарая, то что-то, что точно не должно было там стоять.

Машина показалась спасением. Ключи звякнули в дрожащих пальцах, фары резанули темноту. Они ввалились внутрь, захлопнули двери, будто это могло их защитить.

Мотор ревел, а они сидели и смотрели, как свет фар упирается в темноту и не может её победить.

Деревня молчала. Но молчание было не пустым. Оно было полным — полным чего-то, о чём лучше не знать. Когда машина, наконец, сорвалась с места и полетела прочь, Зина обернулась. Её била мелкая дрожь, а слёзы сами текли из глаз. Она ещё долго смотрела в зеркало заднего вида на удаляющиеся силуэты ночных деревьев, и ей чудилось, будто среди стволов скользят живые тени — бесформенные, стремительные, словно спешат догнать машину... Словно сама деревня дышала в спину, пряча в темноте то, что не должно было увидеть ни одно человеческое существо...

Если разумный человек замечает между гаражами существо, которого боится демон, живущий у него в голове, то закрывает окно, вызывает кого-нибудь более компетентного и остаток вечера проводит в таком месте, где есть крепкие стены, люди и желательно круглосуточная доставка еды.

Я побежал вниз. В своё оправдание могу сказать только одно: разумным человеком никогда себя особенно не считал, а более компетентных специалистов в городе всё равно не наблюдалось.

— Олег! — крикнула Верочка мне вслед.

— Я только посмотрю!

— Он сказал это, — мрачно заметил Лукавый. — Прямо вслух сказал. Всё, теперь можно считать, что нас похоронили.

— Ты же сам сказал, что он нас заманивает.

— И из этого ты сделал вывод, что надо немедленно попасться?

— Я ещё ничего не решил.

— Ты бежишь вниз по лестнице, перескакивая через две ступеньки.

Я едва не столкнулся с лейтенантом, который поднимался навстречу с кружкой чая. Он успел прижаться к стене, чай выплеснулся ему на рукав, а я, не останавливаясь, крикнул:

— Извините!

— Да ничего! — растерянно ответил он мне вслед.

Хороший человек. Вежливый. Другой на его месте хотя бы поинтересовался, почему из кабинета капитана полиции выбежал мужчина и понёсся в сторону гаражей, словно там бесплатно раздавали икру.

На первом этаже меня догнала Ирина Сергеевна. Она не кричала, не требовала остановиться и не спрашивала, куда я направляюсь, а просто схватила меня за рукав перед самой дверью и развернула к себе.

— Объясните.

— Там Змей.

— Это я уже поняла. Объясните, что вы собираетесь делать как найдешь?

Я открыл рот. Подходящего ответа не нашлось.

— Вот именно, - сказала она.

Верочка спустилась последней, но выглядела так, будто это мы опоздали, а она всё это время терпеливо ждала внизу.

Книгу она несла с собой.

— Олег, — сказала она, — ты туда не пойдёшь один.

— Я и не собирался.

— Врёшь, — одновременно произнесли она и Лукавый.

— С вами невозможно работать.

Ирина Сергеевна отпустила мой рукав, поправила китель и первой открыла дверь. На улице уже темнело, хотя до настоящей ночи было ещё далеко. Небо над домами оставалось светлым, но во дворе фонари успели загореться, и от этого всё вокруг казалось немного ненастоящим: дети ещё гоняли мяч, возле подъезда сидели женщины с пакетами семечек, кто-то ругался из-за неправильно припаркованной машины, а между двумя гаражами, где несколько минут назад мелькнуло золото, не было ничего. Я остановился у края двора.

— Где именно? — спросила Ирина.

Я показал.

— Там.

— Я вижу два гаража и мусорный бак.

— Бак новый, — заметил Лукавый. — Вероятно, Великий Змей пришёл оценить благоустройство.

Мы пошли через двор, и только теперь я заметил, что люди действительно обходят место между гаражами. Не специально. Женщина с коляской свернула к подъезду раньше, хотя дорога через гаражи была короче. Мужчина с пакетом дошёл почти до прохода, остановился, словно забыл что-то, и пошёл в обход. Даже дворовый пёс, бежавший за мальчишками, вдруг прижал уши и резко сменил направление.

— Чувствуешь? — тихо спросила Верочка.

— Пока только запах мусорного бака.

— Он тоже древний, — сказал Лукавый. — Возможно, они родственники.

Я хотел ответить, но Верочка подняла руку. Мы остановились. Между гаражами лежала узкая полоса тени. Обычной на первый взгляд, только солнце давно ушло с этой стороны, фонарь горел прямо над проходом, а тень всё равно оставалась густой и ровной, будто её не отбрасывали гаражи, а кто-то аккуратно разлил по асфальту.

Ирина подошла ближе.

— Это может быть из-за света.

— Может, — согласилась Верочка.

Она достала из кармана мел, присела и провела короткую черту поперёк прохода. Потом достала какую-то сухую траву, растёрла между пальцами и бросила на асфальт. Трава упала на границу тени и исчезла.

Верочка поднялась.

— Это вход.

— Куда? — спросила Ирина.

— Не знаю. Но могу соврать, если станет легче.

— Не станет.

Я смотрел на тень. Со стороны она была шириной не больше двух шагов. За ней виднелась бетонная стена второго гаража, старая покрышка и пластиковая бутылка, которую кто-то безуспешно пытался попасть в бак. Всё выглядело настолько обыкновенно, что становилось не по себе.

— Не входи, — сказал Лукавый.

Я даже удивился.

— А как же «он нас заманивает»?

— Именно поэтому.

— Женщина из больницы там?

Он замолчал.

— Лукавый.

— Возможно.

— Хюррем?

— Возможно.

— Ты сегодня удивительно полезен.

— Я никогда не утверждал, что намерен тебе помогать.

Это было уже больше похоже на него. Я посмотрел на Верочку.

— Если я войду, сможешь вернуть меня?

— Нет.

— Прекрасно.

— Но смогу пойти за тобой.

— Это ещё хуже.

Из тени послышался звук. Кто-то медленно провёл чем-то тяжёлым по бетону.

Один раз.

Потом второй. Пёс на другом конце двора заскулил и забился под лавку. Люди продолжали разговаривать, дети гоняли мяч, женщина у подъезда громко рассказывала соседке про цену огурцов, и никто, кроме нас, не повернул головы.

— Он там, — сказал Лукавый.

Я сделал шаг вперёд, Верочка схватила меня за локоть.

— Подожди.

— Женщина исчезла меньше часа назад.

— Именно поэтому подожди.

Из тени показалась рука, старая, тонкая, с больничным браслетом на запястье. Женщина из палаты выползла на свет, цепляясь пальцами за асфальт. Лицо её было белым, глаза широко раскрыты, а губы двигались, хотя сначала я не услышал ни слова.

Ирина бросилась к ней.

— Стойте! — крикнула Верочка.

Поздно.

Ирина пересекла границу тени, схватила женщину за плечи и дёрнула к себе. На мгновение их обеих словно размазало в воздухе, потом Ирина вместе с женщиной упала на асфальт уже с нашей стороны.

Тень дрогнула, став шире.

— Вот теперь уходим, — сказал Лукавый.

Из прохода донёсся низкий протяжный звук, от которого задрожала металлическая дверь ближайшего гаража, похожий на вздох очень большого существа, которому надоело ждать. Женщина схватила Ирину за воротник и прохрипела:

— Он знает его.

Потом посмотрела прямо на меня.

— Знает того, кто внутри.

Лукавый молчал. Я почувствовал, как он отступил куда-то глубоко, туда, куда обычно уходил только тогда, когда не хотел, чтобы я услышал его мысли.

— Ты это слышал? — спросил я.

Ответа не было.

Из тени снова показалось золото. На этот раз не отблеск, а край огромной чешуи, гладкой, тёмно-золотой, с тонкими линиями, похожими на трещины на старой иконе. Она появилась между гаражами и медленно скользнула назад.

Я рванулся вперёд. Верочка успела ухватить меня за куртку, но ткань выскользнула из её пальцев.

— Олег!

Я пересёк границу. На первом шаге ничего не произошло. На втором исчезли звуки двора. На третьем под ногами не стало асфальта.

Я провалился в тень, успев подумать только о том, что опять не допил кофе, а потом ударился плечом о землю и несколько секунд лежал, пытаясь понять, почему не чувствую запаха пыли, бензина и мусорного бака - их не было.

Я поднялся. Гаражи остались на месте. Те же бетонные коробки, те же ржавые двери, те же надписи краской, только дома за ними исчезли, фонари не горели, а небо стало низким, серым и неподвижным, словно здесь никогда не бывало ни солнца, ни ночи. Вместо двора тянулась широкая дорога, выложенная тёмным камнем. По обеим сторонам стояли гаражи. Сотни. Тысячи. Они уходили вдаль, куда в нашем городе давно должны были попасть дома, магазины и железная дорога.

— Что это? — спросил я.

Лукавый не ответил.

— Ты ещё здесь?

— К несчастью.

Голос был тихим, и где-то впереди раздался металлический скрежет.

Я обернулся. Тени за спиной не было, только закрытая ржавая дверь гаража с номером сорок семь.

— Очень смешно, — сказал я.

— Я не шутил.

— А я не тебе.

На двери висел старый замок. Изнутри постучали три раза. Я подошёл ближе.

— Хюррем?

Стук повторился.

— Женщина из больницы уже снаружи, — заметил Лукавый. — Не открывай.

— Ты десять минут назад не знал, что здесь вообще есть дверь.

— Я быстро учусь.

Я потянулся к замку, он упал сам и дверь медленно приоткрылась. Там стояла Хюррем, молодая, красивая, с прямой спиной и тем самым величественным взглядом. Только волосы у неё были совершенно седыми.

— Наконец-то, — сказала она.

— Вы меня ждали?

— Не я.

Она посмотрела мне за спину. Лукавый прошептал:

— Не оборачивайся.

Разумеется, я обернулся. В конце дороги между гаражами лежал Змей. Сначала мозг отказался понимать увиденное и принял его за стену, потом за цепь золотых вагонов, а уже после я различил изгибы тела, уходившего за постройки, чешую размером с оконное стекло и голову, покоящуюся на камне так спокойно, словно он ждал меня здесь несколько столетий и не особенно торопился. И открыл золотой глаз, без зрачка.

Дорога под ногами дрогнула.

— Маленький изгнанник, — произнёс Змей.

Голос прозвучал сразу внутри меня, и Лукавый закричал от ярости.

— Не смей меня так называть!

Змей поднял голову. Гаражи вокруг застонали, металл на дверях прогнулся, а я вдруг понял, что всё это место построено из него.

— Ты всё-таки привёл человека, — сказал Змей.

Лукавый рванулся внутри меня, и перед глазами потемнело.

— Я никого не приводил!

Я с трудом удержался на

—

Глаз Змея повернулся ко мне.

— Экзорцист.

— Допустим.

— Ты пришёл забрать женщин?

— Для начала, да.

— А потом?

— Посмотрим по обстановке.

На несколько секунд стало тихо. Потом Змей рассмеялся. Звук прокатился по дороге, и несколько гаражных дверей сорвало с петель.

— Он мне нравится, — сказал Змей.

— Мне тоже когда-то нравился, — прошипел Лукавый. — Потом начал разговаривать.

— Вы можете обсудить мои недостатки позже, — сказал я. — Где остальные?

Хюррем шагнула ко мне.

— Они здесь. Все, кто потерял имя.

— Сколько?

Она посмотрела на бесконечный ряд гаражей.

— Много.

— Зачем они ему?

Змей опустил голову ниже, и теперь его глаз оказался почти напротив меня. В нём отражался я старше. Намного старше.

— Они забыли меня, — сказал он. — Я позволил им забыть себя.

— Справедливость у вас какая-то мелочная.

— Олег, — предупреждающе произнёс Лукавый.

— Что? Уже нельзя критиковать древних существ? Тогда зачем вообще свобода слова?

Змей снова рассмеялся, но на этот раз тень вокруг его головы шевельнулась, и из неё появились десятки человеческих фигур.

Старые. Молодые. Мужчины. Женщины. Все стояли неподвижно, глядя в нашу сторону.

— Забери их, — сказал Змей.

Я не сразу понял.

— Что?

— Ты пришёл за ними. Забери.

Лукавый замер.

— Не соглашайся.

— Почему?

— Потому что он никогда ничего не отдаёт бесплатно.

— Я слышу тебя, маленький изгнанник, — напомнил Змей.

— Да подавись ты этим именем!

— Это и есть твоё имя.

Мир вокруг дрогнул. Лукавый закричал снова, и на этот раз боль ударила уже по мне. Я упал на колено, прижал ладонь к виску и почувствовал, как что-то внутри пытается разорвать меня надвое. Змей приблизился.

— Забери людей, экзорцист. Но оставь мне его.

Я поднял голову.

— Кого?

Хотя уже знал ответ.

Золотой глаз смотрел прямо сквозь меня.

— Того, кто прячется в твоём имени.

Я несколько секунд смотрел в золотой глаз, пытаясь понять, что именно он сказал, хотя слова были простыми и даже слишком понятными.

— Он ни в чём не прячется, — ответил я. — Я его прекрасно слышу. Особенно по утрам.

— Олег, иногда лучше молчать.— тихо произнёс Лукавый.

— Надо же. А мне ты этого ни разу не предлагал.

Змей чуть поднял голову, и золотая чешуя медленно прошла вдоль дороги, исчезая за гаражами. Движение было спокойным, почти ленивым, но камни под ногами дрогнули, а одна из металлических дверей сложилась внутрь, словно её сделали из бумаги. Я невольно посмотрел на неё.

— Ремонт, надеюсь, не за мой счёт.

— Ты всё ещё шутишь, — сказал Змей.

— Пока получается.

— Потому он и выбрал тебя.

Лукавый замер. Я почувствовал это сразу. Обычно он присутствовал где-то на краю сознания, комментировал, ворчал, язвил или просто слушал, а теперь будто сжался в одну тёмную точку, очень маленькую и очень злую.

— Что значит «выбрал»? — спросил я.

Змей медленно закрыл глаз, словно вопрос оказался скучным.

— Он не вселился в тебя ради защиты. Не ради силы. И даже не ради спасения от меня, хотя именно это рассказывает.

— Я ничего ему не рассказывал, — процедил Лукавый.

— Не вслух.

Глаз снова открылся.

— Он пришёл к тебе как искушение.

Я усмехнулся, хотя внутри стало совсем не смешно.

— В этом месте можно подробнее? Я люблю понимать, из-за чего именно у меня испорчена жизнь.

— Ты видел зло, — продолжил Змей, не обращая внимания на мой тон. — Настоящее. Не то, которым люди пугают детей, и не то, которое прячется за словами о необходимости. Ты видел его и не отвернулся. Тогда он решил остаться рядом.

— Очень трогательно, — сказал я. — Почти дружба.

Голос Змея стал ниже, и где-то вдали одна за другой задрожали гаражные двери.

— Он хотел узнать, сколько раз можно предложить человеку лёгкий путь, прежде чем тот согласится. Сколько раз можно прошептать правильное слово в неправильный момент. Сколько чужих жизней нужно положить к его ногам, чтобы он однажды решил, что имеет право выбирать за других.

Лукавый молчал, и это было хуже любых оправданий. Я посмотрел на Хюррем. Она стояла рядом, всё ещё молодая с лица и седая волосами, и старалась не смотреть на Змея. Чуть дальше, в тени гаражей, неподвижно ждали остальные люди. Среди них я увидел женщину из больницы. Теперь она снова выглядела на свои пятьдесят восемь, только глаза оставались старше.

— Значит, ты всё это время меня испытывал? — спросил я.

— Не тебя, — ответил Лукавый.

Голос прозвучал глухо.

— Тогда кого?

Он не ответил.

Змей ответил за него:

— Себя.

Я медленно выдохнул.

— Прекрасно. Значит, моя жизнь оказалась чьим-то затянувшимся спором с самим собой.

— Если тебя утешит, — сказал Лукавый, — ты справляешься хуже, чем я рассчитывал.

— Спасибо.

— Но лучше, чем надеялся.

Я хотел что-нибудь ответить, но не нашёлся. Видимо, даже у Лукавого иногда получалось испортить человеку настроение добрым словом.

Змей придвинулся ближе.

— Отдай его.

— Нет.

Ответил я сразу, не подумав секунду. Лукавый тоже, кажется, не ожидал.

— Олег…

— Помолчи.

— Ты не понимаешь, о чём речь.

— Зато понимаю, с кем разговариваю.

Я поднял голову и посмотрел на Змея.

— Он может быть лжецом, манипулятором, самовлюблённой древней заразой и причиной половины моих проблем.

— Только половины? — возмутился Лукавый.

— Не перебивай. Но отдавать его я не собираюсь.

Тень вокруг головы Змея дрогнула.

— Даже после того, что узнал?

— Особенно после этого.

— Почему?

— Потому что если он действительно поселился во мне ради искушения, то пока проигрывает.

Лукавый тихо рассмеялся.

— Какая самоуверенность.

— Учусь у лучших.

Змей смотрел на меня настолько долго, что я успел пожалеть о собственных словах, потом пожалеть, что не пожалел раньше, а после решить, что поздно уже менять выражение лица.

— Уходи, — сказал он наконец. — И забирай его с собой.

Я посмотрел на людей.

— Не один.

Змей закрыл глаз.

— Ты начинаешь утомлять.

— Мне часто говорят.

— Олег, — вмешался Лукавый. — Не дави.

— Почему?

— Потому что у него терпение измеряется тысячелетиями, но это не значит, что оно бесконечное.

Я шагнул к Хюррем, она сразу отступила.

— Я без них не уйду.

Змей снова открыл глаз.

— Они пришли сами.

— Хюррем исчезла между камерами. Вторую женщину вытащили из больницы. Я бы не назвал это самостоятельным путешествием.

— Они перешли границу.

— Потому что ты её поставил.

По дороге прошла тяжёлая волна. Камни под ногами поднялись и снова легли, а вдали один за другим погасли невидимые огни, которых я до этого даже не замечал.

— Не спорь с ним, — сказал Лукавый.

— Поздно.

— Я заметил.

— Ты хочешь их вернуть? — спросил Змей.

— Да.

— Молодыми?

Я посмотрел на Хюррем. Она стояла, опустив руки, и только теперь я понял, что её лицо снова начало меняться. Возле глаз появились морщины, кожа на щеках стала тоньше, седые волосы словно потеряли последний блеск. То же происходило с женщиной из больницы.

— Да, обеих— сказал я.

— Тогда дай слово.

Мне это сразу не понравилось.

— Какое?

— Когда я попрошу, ты исполнишь одно моё желание.

Я молчал. Лукавый выругался долго, обстоятельно и на языке, который я не знал, но смысл понял даже без перевода.

— Нет, — сказал он потом уже мне. — Даже не думай.

— У меня две женщины на глазах превращаются в старух.

— Это Великий Змей. Его желание может оказаться чем угодно.

— Например?

— Например, открыть ему дорогу в наш мир. Отдать имя. Убить человека. Освободить то, что должно оставаться связанным.

— Очень обширный список.

— Я стараюсь донести мысль.

Змей ждал. Хюррем пошатнулась и опёрлась рукой о стену гаража. Женщина из больницы опустилась на колени, а потом посмотрела на меня так, будто уже знала, что сейчас произойдёт, и не хотела просить. Это было хуже всего.

— Желание будет одно? — спросил я.

— Одно.

— Ты не потребуешь отдать Лукавого?

Золотой глаз чуть сузился.

— Нет.

— Не заставишь причинить вред этим женщинам?

— Нет.

— Олег, — сказал Лукавый. — Не соглашайся.

Я чувствовал, как он пытается удержать меня, словно мог физически схватить изнутри, но сил у него здесь почти не осталось. Да и у меня, если честно, тоже. Я посмотрел на Змея, на дорогу, уходящую между бесконечными гаражами, на женщин, у которых отнимали годы прямо у меня на глазах, и понял, что выбора у меня нет.

Вернее, выбор был. Просто один из вариантов потом не позволил бы мне нормально смотреть на себя в зеркало.

— Хорошо, — сказал я. — Даю слово.

Мир остановился, всё вдруг замерло: воздух, тени, седые волосы Хюррем, пыль над дорогой. Змей приблизил голову настолько, что золотой глаз занял почти всё передо мной.

— Слово принято.

Что-то холодное прошло сквозь грудь, ощущение, будто внутри завязали узел.

— Олег… — прошептал Лукавый.

— Потом поругаешь.

— Я не собирался ругать.

— А что?

— Я собирался сказать, что теперь ты связан с ним обещанием.

— Звучит неприятно.

— Потому что так и есть.

Змей отстранился. Чешуя на его теле вспыхнула мягким золотым светом, и этот свет прошёл по дороге, коснулся Хюррем, женщины из больницы и остальных людей, стоявших в тени. Хюррем вскрикнула, прижала руки к лицу, а когда убрала их, морщины исчезли. Седина быстро ушла от корней, возвращая волосам прежний цвет. Плечи распрямились, взгляд снова стал ясным.

Женщина из больницы поднялась с колен, она вновь снова выглядела на свои годы.

Остальные люди зашевелились, словно просыпались после долгого сна.

— Их имена возвращены, — сказал Змей.

— А память?

— Настолько, насколько они способны её вынести.

Змей посмотрел на меня в последний раз.

— Мы ещё встретимся, экзорцист.

— Я почему-то не сомневался.

— Когда придёт время, ты исполнишь моё желание.

— А если откажусь?

Золотой глаз стал почти человеческим на одно мгновение.

— Ты не откажешься.

Тень поднялась с дороги, накрыла нас, и последнее, что я услышал перед тем, как мир исчез, был голос Лукавого:

— Вот теперь, Олег, у нас действительно проблемы.