***

Она бы так и сделала, если бы не несколько «но».

Она непременно уехала бы, но она проспала. Не успев собрать вещи, Агата почистила зубы и побежала к машине. Уже подъезжая к зданию университета, поняла, что придется вернуться за вещами.

Она уехала бы и без вещей, но весь день ее мучило чувство стыда за произошедшее ночью. Ей необходимо вернуться хотя бы ради того, чтобы извиниться перед теткой. А если придется, то и перед Пшемеком.

Очередным «но» было чувство долга. Нужно попрощаться и поблагодарить хозяев за то, что приняли ее.

И она вернулась.

Туман обволакивал нижнюю часть замка и полностью скрывал от глаз пристройку. Но сквозь молочную белизну просачивался свет синих и красных проблесковых маячков.

Агата подъехала к замку. Возле главных ворот стояла полицейская машина, а рядом с ней «скорая».

Он что-то сделал с теткой, пронеслось в голове.

Агата вышла из машины. Тетя Маля стояла у дверей в компании мужчины лет сорока в строгом костюме и блокнотом в руках. Вид у нее был, мягко говоря, потрепанный. Мужчина повернулся к Агате и спросил о чем-то тетку. Та представила племянницу незнакомцу.

– Что случилось?

– Зайди в дом, – ответила тетка.

– Что-то произошло?

Тетка почернела в лице. Опустив взгляд, она пробубнила:

– Пшемека убили. Зарезали.

– Что?

– Зайди в дом, я сказала!

Из ворот замка двое молодых парней в дождевиках вынесли носилки с телом. Агата замерла. Тело не принадлежало Пшемеку. Стройная фигура различалась даже под тканью простыни. Агата подошла к микроавтобусу и увидела еще одно тело. Она узнала в синем лице молодого рабочего, симпатичного парня, часто улыбавшегося ей при встрече. Парню перерезали горло.

Голова закружилась. Один из полицейских в форме схватил ее за локоть, прикрикнул и грубо оттолкнул в сторону. Человек в костюме вступился за Агату и отвел ее к дому. Через минуту вынесли тело Пшемека. Тетя Маля, прикрывая рот руками, замычала коровой.

Оказалось, что человек в строгом костюме разговаривал по-русски. Его звали Рафал. Фамилию его Агата не смогла ни запомнить, ни даже выговорить. В школе Рафалу приходилось учить русский. Те немногие познания, которыми обладала в польском Агата, тоже принесли пользу.

По мнению Рафала произошла драка. Рабочие наткнулись на захоронение и не смогли поделить найденный клад между собой. Отрабатывалась версия четвертого участника драки, но не исключалось, что все стороны сложили в ней головы. Агату допросили. Она рассказала, о прошедшей ночи. Вскоре полицейские ушли.

Тетка закрылась у себя в комнате. Агата не посмела оставить ее в такой момент, но и докучать своим присутствием не стала. Она приготовила суп с курицей.

Тетка отослала Агату прочь, когда та зашла с дымящейся миской. Агата увидела знакомую пластину на подушке со стороны Пшемека и нахмурилась. Тетка перехватила ее взгляд и поставила серебряную плату на полку. Выглядела она довольно бодро, хоть и потрепано. Взъерошенные волосы торчали во все стороны, придавая ей вид сумасшедшей старухи из фильма ужасов.

– Если вам что-нибудь будет нужно, я – в комнате.

– Иди, – безразличным тоном ответила тетка.

– Поешьте. Завтра тяжелый день, – Агата поставила миску на комод.

***

Вечерело. Агата курила прямо перед домом, не боясь более попасться на глаза тетке. Все равно та не обращала на нее никакого внимания. На голову приземлилась первая крупная капля. Выкинув окурок подальше, она зашла внутрь.

Тишину дома разрушали лишь редкие всхлипы тети Мали. Агата подошла к двери и хотела постучать, но не решилась.

Она приготовила крепкий кофе и заперлась у себя.

Полицейский ничего не сказал о том, можно ли ей уезжать отсюда, а сама она не додумалась спросить. От этой мысли Агата похолодела. А если придется проторчать тут еще несколько недель?

Из комнаты тетки вдруг послышался смех. Агата прислушалась. Смех повторился, сопровождаемый какой-то фразой.

Агата вышла из комнаты и включила свет в коридоре. Возле двери к тетке она прислушалась. Из комнаты доносились шорохи и звук шагов. Пересилив страх, Агата постучала и повернула ручку.

Тетка лежала в кровати совершенно голая, раскинув руки и ноги в стороны. Увидев племянницу, она села и улыбнулась. Ее груди, похожие на использованные презервативы, повисли на складках живота. Тетка раздвинула ноги, явив миру свое женское начало.

Агата схватила халат со стула и накинула тетке на плечи. Та разрыдалась. Схватив племянницу, она принялась душить ее в объятиях.

– Это я виновата, – сказала она. – Я.

Агата с трудом высвободилась и села рядом на краешек кровати.

– Я убила его, – она хихикнула, прикрыв рот тыльной стороной ладони.

– Что?

Вопрос повис в воздухе. Тетка растерла сопли по щеке. Она вдруг встала, схватила барельеф с полки и прижала к груди.

– Когда ты была маленькой, ты тоже чувствовала его.

– Кого?

– Ты видишь его рогатым мужчиной, да? Как тот? – она указала на полку.

Агата проследила направление взгляда и увидела, что пластина стоит там. Она посмотрела на тетку. В руках той был альбом.

Я сплю, пронеслось в голове. Опять сплю.

– Нет. Не спишь, – тетка снова хихикнула. В глазах ее мелькнул безумный огонек. – Твоя мама кричала на меня. Она думала, что я все выдумываю. Что я плохо на тебя влияю. Пугаю тебя. Ты его тоже видела. Но иначе. Что, мама сказала: ничего такого не было, да? – тетка засмеялась, обнажив ряд коротких серых зубов и десны. – Ты его видела. И сейчас тоже видишь.

– Кто он такой?

– Я ведь уже говорила тебе.

– Он опасен?

– Мне он ничего не сделал. Ты же видишь? Я живу с ним уже двадцать лет. Мы… мы любим друг друга.

– Я… я уеду, – выдавила из себя Агата. – Нет. Я… Я уезжаю сейчас же.

Тетка безразлично пожала плечами. Агата попятилась к двери, но что-то ее остановило. Над комодом висела фотография пятнадцатилетней давности. На ней были запечатлены Агата, ее совсем еще молодая мама, тетя Маля и Пшемек. В руках маленькая Агата держала знакомую пластину.

– Это сон, – сказала она. – Пшемека тогда еще не было. Не могло быть тут.

Тетка снова была голой. Она тупо поворачивала голову из стороны в сторону, похоже, ничего не видя перед собой. По подбородку стекали коричневые слюни.

Сверху раздался топот. Агата напряглась. Тетка ухмыльнулась и сказала:

– Не бойся. У нас нет чердака.

Агата вышла из комнаты и быстрым шагом направилась к себе. Она кинула чемодан на койку и стала сбрасывать туда все свои вещи, совершенно не заботясь о порядке. Сон. Это всего лишь сон, говорило сознание. Она не решилась ущипнуть себя, чтобы не убедиться в обратном. Внимание ее привлекло черное пятно над спинкой кровати. Подойдя ближе, она разглядела шматки плесени. Запах казался вполне реальным.

На столе глухо зажужжало. Агата схватила телефон.

– Агата, чеш. Это Рафал, – она узнала голос детектива. – Если кто-то стоит рядом с тобой, не подавай вида, что это я. Ты где?

– Дома, – осторожно ответила девушка.

– Только не пугайся. Тебе срочно нужно уехать оттуда.

– Что-то случилось?

– Некогда объяснять. Просто выйди. Не собирай вещей. Мы за ними вернемся. Садись в машину и езжай в город. Оттуда позвонишь мне.

– Что происходит? – не унималась она.

– Ты сказала, что Пшемек был вчера дома.

– Да. Но я только слышала. Не видела.

– Вот именно. Его не могло быть там. Его убили два дня назад. Я не знаю, кого приводила в дом твоя тетка, но она явно знала, что Пшемек не вернется.

Свет вдруг стал тусклым и холодным. Он здесь. Он снова здесь. Неужели она опять спит?

– Мне кажется, что тут кто-то есть, – продышала она в трубку.

Рафал ничего не ответил. Похоже, он сбросил звонок. Нет, не сбросил. Экран телефона начал мигать, а через мгновение умер. Он и не звонил ей. С чего бы? Агата вжала боковую кнопку, но безрезультатно. Внезапно мобильник похолодел и покрылся сначала конденсатом, а затем коркой льда. Агата вскрикнула и бросила его на кровать.

Сердце дробило где-то под подбородком, мешало дышать. Живот скрутило от дикого ужаса. Рогатый не позволит ей выбраться из своего логова. Он заметил ее, а значит, не отпустит. По крайней мере, живой.

Оглушающая тишина ввинчивалась в уши. Агата отчетливо слышала пульсирующую кровь в висках. Лоб покрылся холодной испариной. Она бросила короткий взгляд на телефон. Разумеется, никакой ледяной коркой покрыт он не был.

За дверью глухо скрипнула половица. А в следующее мгновение ручка повернулась. Агата бросилась вперед, толкнула дверь плечом и провернула ключ. Из-за шершавого дерева донесся тихий смех.

– Агата, солнышко, открой дверь, – вкрадчиво попросила тетка.

Агата, не ответив, приложила ухо к прохладному полотну.

– Открой дверь, потаскуха, или ты пожалеешь об этом, – все тем же заботливым голосом сказала тетка.

– Что вам нужно? – выдавила Агата.

Ручка двери стала дергаться. Тяжелые удары посыпались в дерево. Тетка взревела:

– Открой эту блядскую дверь, сука, или я выпущу твои кишки!

Агата попятилась. Она вновь схватила телефон, но не смогла включить его. Через несколько мгновений сообразила, что не слышит звуков за дверью. Неужели снова галлюцинации? Впрочем, долго гадать не пришлось. В соседней спальне хлопнула дверь, шаги приблизились к комнате Агаты, а когда остановились напротив, на дверь обрушился удар. На глади образовался бугорок. Следующий удар пробил полотно, и Агата увидела застрявший в дыре боек молотка. Тетка рычала.

Агата стала оглядываться в поисках оружия, но ничего не нашла. Кровать! Она бросилась к изголовью и толкнула громадину к двери. Удары продолжали сыпаться один за одним. Дыра стала больше. Если тетка сумеет просунуть руку, то кровать уже не поможет. И все равно Агата толкнула ее. Со страшным скрипом громадина сдвинулась на полметра и намертво встала, упершись в половицу.

Агата в один прыжок оказалась у стола, схватила вазу и швырнула на пол. Кактус отлетел в угол, а Агата наклонилась за глиняным осколком. Она не была уверена, сможет ли ударить, да и оружие не внушало уверенности, и все же она выставила руки вперед и стала ждать.

В двери уже появилась дыра размером с кулак. Тетка просунула руку. Острые щепы оставили несколько рванных полос на дряблой коже. Из ран тут же засочилась кровь.

– Я тебе покажу, сука! – рычала тетка. – В моем доме! Паскуда! Он мой! Мой! Мой! Мой! Я с ним с самого детства.

– Я уеду! – закричала Агата в ответ. – Я уеду. Я ведь и собиралась.

Тетку слова племянницы не убедили. Она продолжала шарить рукой, пытаясь дотянуться до ключа. Агата бросилась вперед и, остановившись у двери, нерешительно ткнула глиняным уголком в запястье. Тетка завизжала, но не отступилась. Рука тянулась к ключу. Тогда Агата перехватила осколок и ударила, что было силы. Угол рассек кожу, жировую прослойку, мышцы и уперся в кость. Из страшной раны мгновенно хлынуло багрянцем. Тетка завопила. Она попыталась вырвать руку, но та застряла в слишком маленькой дыре. Тогда она навалилась на дверь всем весом. Дерево затрещало, и через мгновение дверь распахнулась. Агата отпрянула и упала, выронив осколок.

Тетка мало чем походила на человека. В залитой кровью ночнушке, лохматая с больными пожелтевшими глазами она напоминала зомби из дешевого ужастика. Она в один прыжок оказалась у Агаты и размахнулась молотком, который так и не выпустила из рук.

Внезапно она замерла. Мгновение в комнате царила абсолютная тишина. Агата прикрыла лицо рукой. Вдруг тетку подбросило к потолку и швырнуло на пол с такой силой, что лицо смяло, а череп хрустнул, словно яичная скорлупа. Агата уловила движение в дверном проеме, перевела взгляд, но никого не увидела. Она разревелась.

Ей понадобилось несколько минут, чтобы хоть немного прийти в себя. Она встала и осторожно обошла труп, вокруг которого уже образовалась лужа. В соседней комнате что-то рухнуло на пол. Агата подавила крик и побежала к выходу. Прохлопала себя по карманам и, убедившись, что ключ от машины на месте, рванула ручку двери.

Ее начало трясти. Она почувствовала, как пальцы выворачиваются. Что-то мешало ей повернуть ручку. Чья-то рука, холодныя как лед, потянула за волосы обратно. Воздух исчез. Глаза девушки закатились, а изо рта потекли слюни. Между ног стало тепло.

Агата рухнула на пол и, парализованная, долго смотрела на то, как ноги рогатого бога шагают в ее сторону. Кроме того она видела качающийся в петле под потолком труп тетки. По щеке скатилась обжигающая слеза. Могильное дыхание возле самого уха заставило ее закрыть глаза. Чудовище коснулось ее шеи. Холодные пальцы, оставляя след из мурашек, отметили пунктир на карте тела.

Уже теряя сознание, Агата все твердила себе о том, что это сон. Кошмар. Как и все в этом проклятом доме.

***

Рафал говорил по-русски довольно сносно, но в этот раз беседа велась с переводчиком. Это был тучный круглолицый мужчина среднего возраста в сером костюме. Его лоснящийся гладковыбритый подбородок резко пах одеколоном «Canabis» и вызывал у Агаты рвотные позывы. Переводчик, навалившись на ее плечо, шептал в правое ухо безлико и синхронно. Акцент у него был чудовищный, но, нужно признать, он знал свое дело.

Дима занял стул позади. Он сидел со скучающим видом и стучал ногтями по сидению.

Агата же не сводила глаз с серебряного барельефа, лежащего под рукой полицейского.

– Меня попросили поговорить с тобой. Доктор сказал, что ты никому больше не доверяешь.

Пауза, вероятно, предполагала ответ девушки, но Агата промолчала, спрятав взгляд в пол. Рафал продолжил.

– Очень важно, чтобы ты поняла все, что произошло в том доме. Для тебя важно. Для того, чтобы ты могла и дальше нормально жить своей жизнью. Я понимаю, что сейчас тебе тяжело поверить в простое рациональное объяснение произошедшему, но оно есть.

– И какое же? – в голосе девушки проскользнула неприязнь. Переводчик открыл рот, но Рафал покачал головой – он прекрасно понимал Агату.

– У меня есть заключение нескольких экспертиз. В том числе токсикологической.

– Токсикологической?

– Именно. Ты отравилась. Рабочие, когда копали, повредили трубы. Газ поступал прямо в твою комнату по канализационным трубам. Он и вызвал галлюцинации. Тебе следует обратить внимание на одну вещь: все твои… кхм… видения – они приходили… как бы это правильно выразить? Постфактум. Да. Ты ведь говорила еще раз с матерью?

– Да.

– И что она сказала?

– Она еще раз сказала, что не было никаких братьев-близнецов. А приехали мы туда погостить. Только я не понимаю, почему тетка тогда говорила об… об этом… существе? – она поежилась, вспомнив фигуру с рогами в темноте.

– Так и у нее все также происходило постфактум. Ты рассказала ей про этого так называемого демона, и она тут же вообразила себе его. Не забывай, что вы дышали одним с ней воздухом.

– А Пшемек? Что с ним?

– А вот Пшемека туда приплетать не нужно. Он, разумеется, тоже дышал им, но все-таки не так часто, как вы. Это были свои разборки, которые вообще не касаются того, что произошло в доме.

Рафал взял в руки серебряную пластину и повертел в руках. Осмотрев с каждой стороны, он протянул ее Агате.

– Возьми.

Агата поежилась. Дыхание перехватило. По позвоночнику от поясницы наверх прокарабкался страх и впился в затылок. Она отодвинулась назад.

– Ладно… – он положил барельеф на место и открыл папку. Взял верхнюю фотографию, встал и подошел к девушке. – Посмотри на это.

Снимок лег на стол перед Агатой. На нем был запечатлен стеллаж с сувенирами. Верхняя полка была заставлена несколькими десятками точно таких же пластин.

– Их уже не продают. Перестали из-за низких продаж примерно за год до твоего там появления. Один из них ты нашла в комнате своей тетки. Теперь ты понимаешь, что означает постфактум? Ты нашла сувенир и придумала своего монстра. Это стало детонатором для твоего воображения. Все, что было позже, игралось уже от самого факта: ты нашла старую реликвию. Это как сонный паралич. Сознание может сыграть с нами очень злую шутку. Ты не можешь двинуться с места, а спящий мозг рисует страшные картины. Этот галлюциноген он вроде как доводил твой мозг до такого состояния, что он считал тебя спящей. Всех вас. Не было никаких демонов. Было отравление. Сейчас важно, чтобы ты поняла, осознала это.

– А что с тетей Малей?

– Ей тоже что-то почудилось, а чудовищное происшествие с ее мужем только усугубило все.

На какое-то время в кабинете повисла гнетущая тишина. Агата пыталась переварить услышанное, побороть в себе страх.

– Просто осознай отравление. Если у тебя будет сонный паралич, то ты ведь не поверишь ни в каких демонов? И тут то же самое. Возьми барельеф.

Ладонь Агаты покрылась потом, пальцы будто парализовало. Она все же взяла протянутую плату. Тяжелая пластина, с лицевой стороны которой на нее смотрел рогатый кельтский бог, не оставила никаких следов ни на руке, ни в сознании. Она не обожгла, не обдала холодом, не ударила электрическим разрядом – она просто легла в ладонь и все. Ничего не произошло.

– Чувствуешь что-нибудь? – спросил Рафал.

Агата не ответила.

***

– Зачем мы здесь? – спросил Дима.

Агата не ответила. Она смотрела на возвышающуюся над домом громадину замка, на сам дом, на ворота, на оградительную ленту. Машина стояла в ста метрах от замка, и Агата ни за какие деньги не приблизилась бы еще ни на миллиметр. Вместо ответа она спросила:

– Тебе когда на учебу? Три недели ведь прошло.

– Ничего.

– Испортила я тебе каникулы?

– Ничего, – повторил он, но в голосе все-таки слышалось раздражение. – Зачем мы тут, Агата?

– Хотела кое в чем убедиться.

– И в чем же?

– Сколько токсин держится в крови? Не помнишь, что сказал доктор?

– Он сказал, что концентрации его, даже если он еще у тебя в крови, не хватит, чтобы вызвать проблемы.

– Поехали, – Агата положила свою ладонь на ладонь Димы.

Она отвернулась и не поворачивалась до тех пор, пока замок не исчез из виду. Они ехали в аэропорт, но что-то подсказывало ей, что никуда они не уедут. Не зря же рогатый так пялился на нее в окно.

Агата растерла слезы по щекам и подняла взгляд к небу в молитве. Небо вновь затянуло – бог был занят и задернулся от навязчивых людишек.

В четырнадцать ноль-ноль мне захотелось курить. Смена у меня была до восьми вечера, напарник Коля Сёмин, молодой парень из-под Воронежа, дремал в углу. Я толкнул его: «Колян, я на балкон, гляди тут». Он зевнул: «Давай, только начальству не попадись». Я вышел на балкон третьего этажа, закурил «Беломор» и уставился на город.

Пух падал стеной. Он лез в нос, в горло, я чихал и матерился. Вкус у него был странный — сладковатый, как старые духи. Я докурил, бросил бычок вниз и вдруг заметил, что пальцы у меня дрожат. Не от никотина — от какой-то внутренней вибрации, будто кто-то настроил меня на определённую частоту. Я сплюнул — слюна была белой и тягучей. «Простыл, — подумал я. — Сквозняк проклятый». И вернулся за пульт.

Коля не спал. Он сидел, придвинув лицо к монитору No 4, и водил пальцем по экрану. «Гришин, — сказал он тихо, — глянь-ка. Они синхронно идут». Я уставился на экран. Камера на площади Ленина показывала толпу людей, двигавшихся к заводу. Они шли не как толпа — как рота на параде, нога в ногу, и у всех головы были запрокинуты к небу. Я переключил камеры — везде одно и то же. Дворники, продавщицы, дети, солдаты — все бросали свои дела и стекались в одну сторону. «Что за хрень?» — прошептал я и потянулся к телефону внутренней связи. Но Коля схватил меня за руку.

У него были белые глаза.

«Не звони, — сказал он ласково. — Ты разве не слышишь? Это просто снег». И улыбнулся. Из уголка его рта выползла тонкая белая нить, потянулась к монитору и прилипла к экрану. Я рванулся, но Коля держал крепко. А потом я услышал звук.

Мониторы загудели. Все шесть одновременно, на низкой частоте, от которой задрожали стены. Изображение на экранах сменилось — вместо городских улиц там были глаза. Огромные белые глаза, глядящие прямо на меня. И они моргали. А из динамиков, встроенных в пульт, полился шёпот: «Оператор... Ты видишь... Теперь мы видим тебя...»

Коля отпустил меня и шагнул к пульту. Его тело пошло рябью, как помеха на экране, и он начал врастать в мониторы. Руки погрузились в экран No 1, как в воду, ноги — в No 2, голова запрокинулась и втянулась в центральный монитор, оставив снаружи только улыбающийся рот. Кабели и провода из пульта ожили, зашевелились, потянулись к Коле, оплетая его. Я увидел, как из его спины вылезают коаксиальные разъёмы и втыкаются в гнёзда на стене. Мониторы пошли трещинами, и из трещин полезло что-то белое, волокнистое, соединяющее плоть с электроникой.

Я попятился к двери. Пульт, стул, кнопки, экраны — всё сливалось в одно существо. Оно росло, вбирая в себя оборудование, Колино тело и, кажется, само помещение. Из центрального монитора выдавилось лицо — не Колино, а составное: кусок экрана, кусок плоти, кусок камеры вместо носа. Глаз у него было много — каждый экран стал глазом, и все они смотрели на меня. Существо заговорило голосом, в котором помехи мешались с человеческой речью:

— Я — Эфир. Я вижу всё. Я покажу тебе то, что ты пропустил.

И оно двинулось ко мне, перебирая кабелями, как щупальцами. Из разбитых экранов сыпался пух и капала белая жижа. Одна из камер, свисавшая с потолка на проводе, развернулась и уставилась на меня красным глазком. Я рванул дверь и вылетел в коридор.

Три этажа вниз я пролетел за несколько секунд. Сзади слышался треск, звон бьющегося стекла и этот гул — низкий, вибрирующий, как несущая частота. Эфир пробивал перекрытия. Он не бежал — он распространялся, как сигнал по кабелям, вылезая из каждой розетки, из каждого динамика, из каждого телевизора в здании. Я выскочил на улицу и побежал, не разбирая дороги.

Город был мёртв. Тела в белом пуху лежали на тротуарах, из окон неслось пение. Я бежал дворами, но куда бы я ни сворачивал, повсюду натыкался на камеры наблюдения. Они висели на столбах, на стенах, на деревьях — и все поворачивались ко мне, провожали меня красными огоньками. Эфир смотрел моими же камерами. Он знал, куда я бегу. Он транслировал мой страх самому себе.

Я свернул в переулок за гастрономом и тут услышал детский хор. Он доносился из детского сада «Ромашка» — из того самого, что я видел утром на мониторе. Дети пели «Спят усталые игрушки», но медленно, тягуче, как панихиду. И поверх этого пения — звон, стук, переборы струн. Я понял, что там тоже что-то есть. Что-то, возможно, хуже Эфира.

Но выбора не было. Сзади, из-за угла, выползал Эфир. Он стал огромным — трёхметровая туша, слепленная из мониторов, проводов, человеческих конечностей и антенн. Его экраны показывали моё лицо в реальном времени, и каждый экран улыбался моей же улыбкой. Он тянул ко мне коаксиальное щупальце, на конце которого потрескивал разряд.

Я подобрал камень и запульнул в окно детского сада.

Стекло брызнуло дождём. Я ввалился в зал, перекатился, вскочил на ноги — и замер. Посреди зала, освещённого тусклым аварийным светом, стояло существо. Высокое, составленное из детских тел и музыкальных инструментов. Барабан вместо головы, ксилофоны вместо ног, десятки рук с колокольчиками, перебирающих струны. Оно звенело и гудело, играя какую-то жуткую симфонию. А перед ним пятилась женщина в синем халате с ромашками — та самая воспитательница.

Я не думал. Я забыл про Эфира. Я забыл про пух в лёгких, про дрожь в пальцах, про белый шёпот в голове. Я был солдатом. Солдат должен защищать. С моего плеча ещё свисал автомат — я и не заметил, как сжимаю его.

— Ложись! — заорал я женщине и открыл огонь.

Автомат задергался, пули полетели в тварь. Струны лопались с визгом, колокольчики разлетались осколками, детские руки падали на пол. Существо заверещало диссонансом, пошатнулось. Воспитательница метнулась к окну, перевалилась через подоконник и исчезла.

А я остался.

Рожок опустел. Я потянулся за следующим, но не успел. Из развороченного барабана полезли новые кулачки, застучали чаще. Струны натянулись заново, и в мой позвоночник вонзилось что-то острое — костяной крючок, растущий из пола. Я упал на колени. Оркестр развернулся ко мне всем корпусом, и я увидел в его сердцевине лицо — взрослое, дирижёрское, с белыми глазами и трубками во рту.

— Солдатик, — пропело оно двадцатью тремя детскими голосами. — Ты пришёл. У тебя хороший ритм. Стань нашим барабанщиком.

Я попытался ползти, но белые нити уже вплетались в мои руки, в грудь, в горло. А сзади, из разбитого окна, донёсся треск помех и низкий гул. Эфир стоял снаружи, глядя на меня десятками экранов. Два монстра смотрели друг на друга — и на меня, зажатого между ними.

— Ты наш, — сказал Оркестр.

— Ты в эфире, — прошелестел Эфир.

И тут до меня доходит. Я точно, блин, на сто процентов помню, что закрывала балконную дверь на защелку перед сном. Я параноик в этом плане.

Я подхожу, чтобы закрыть, и замерла. На полу на балконе — мокрые следы. Прямо от открытого окна. Но ладно бы просто капли от дождя. Это были грязные, четкие отпечатки человеческих ладоней и коленей. Как будто кто-то залез снаружи на девятый этаж, втиснулся в это узкое открытое окно (оно на проветривании стояло, там щель сантиметров 15, как туда вообще пролезть?!), прополз по подоконнику и спрыгнул на балконный пол.

Следы вели с балкона прямо в комнату. На ковре они терялись, потому что он темный.

Я стою с этим дебаным телефоном, у меня ноги ватные. Фонариком вожу по комнате. Никого. Кот в коридоре шипеть начал. Я поворачиваюсь к нему, подсвечиваю коридор, и тут у меня телефон чуть из рук не выпал.

В прихожей, прямо около входной двери, на вешалке среди моих курток висит... чувак.

Точнее, он не висит. Он залез ногами на нижнюю полку для обуви, уцепился руками за крючки для одежды, вжал голову в плечи и прикрылся моей зимней паркой. Из-под куртки торчали грязные, абсолютно синие, как у утопленника, голые ступни. И он там висел, сжавшись в комок, стараясь не дышать. С него на мои кроссовки текла дождевая вода.

Я не знаю, как я не заорала. Организм просто выключился. Я на автомате сделала шаг назад в комнату, за секунду закрыла балконную дверь на защелку, повернула ключ в комнатной двери (слава богу, у меня в спальню дверь с замком) и подперла её комодом.

Сейчас сижу на кровати, обняла кота. В коридоре тихо. Но минут пять назад я отчетливо услышала, как в прихожей кто-то аккуратно снял с вешалки мою парку. А потом этот кто-то подошел к двери моей спальни. Нажал на ручку. Ручка опустилась, уперлась в замок.

И из-за двери раздался такой странный, свистящий шёпот. Как будто у человека горло перерезано или воды в легких полно. Он сказал: «Девушка, откройте, я погреюсь. Там на девятом этаже ветрено очень».

Я вызвала полицию через приложение, написала, что в квартире грабитель. Написали «вызов принят», но едут уже минут двадцать. А за дверью сейчас кто-то очень медленно и тихо скребется ногтями по дереву. Прямо на уровне моих коленей. Ползком он там, что ли, передвигается, я не знаю. Мне пиздец как страшно.

Шесть пассажиров. Водитель что-то бормотал себе под нос. Пахло мокрой одеждой и старым сиденьем.

Никита сел. Достал телефон.

На следующей остановке никто не вышел и никто не вошёл. Но когда он поднял глаза — пассажиров стало семь.

В конце салона, у окна, сидел мужчина в тёмной куртке. Смотрел в стекло. Лица не было видно — только отражение. Размытое, нечёткое, как будто там, за стеклом, было что-то другое вместо лица.

Никита огляделся. Остальные пассажиры смотрели в телефоны, дремали, смотрели в окна. Никто не обращал на мужчину внимания. Ни один человек даже не скосил взгляд в его сторону.

Никита снова посмотрел в конец салона.

Мужчина смотрел на него. Через отражение в стекле — прямо на него.

И медленно поднял руку. Не помахал. Просто поднял. Как будто здоровается со старым знакомым.

Никита вышел на следующей остановке. Не своей. Просто вышел — быстро, почти бегом.

Шёл домой пешком сорок минут под дождём.

Только одну деталь он так никому и не рассказал.

Когда выходил — случайно оглянулся.

Мужчина в тёмной куртке смотрел ему вслед.

И кресло под ним было пустым.

Никита не садился в маршрутку №7 две недели. Ездил на такси, ходил пешком, просил подвозить коллег. Придумывал причины. Сам себе не признавался в настоящей.

Потом однажды вечером опоздал на последнее такси, деньги на балансе кончились, а до дома — сорок минут пешком в минус десять. На остановке притормозила маршрутка.

Номер 7.

Никита постоял секунду. Зашёл.

Огляделся сразу — привычка теперь такая. Пять пассажиров. Водитель. Дождя не было, просто холод и темнота за окнами.

Три остановки прошли спокойно. На четвёртой вошла женщина. Шесть пассажиров.

Никита выдохнул.

На пятой остановке никто не вошёл и не вышел. Он машинально пересчитал.

Семь.

В конце салона, у того же окна, сидел тот же мужчина в тёмной куртке.

На этот раз Никита не отводил взгляд. Мужчина тоже.

Они смотрели друг на друга, пока маршрутка ехала через тёмный проспект. Минуту. Две. Потом мужчина медленно наклонил голову — чуть вперёд, как будто приглашал подойти.

Никита не двинулся с места.

Тогда мужчина достал из кармана что-то белое. Сложенный листок бумаги. Положил на соседнее сиденье. Аккуратно, без спешки.

И исчез. Просто исчез — между одним миганием и следующим.

Никита встал. Медленно прошёл в конец салона.

Листок лежал на сиденье. Белый, сложенный вдвое.

Внутри был список. Десять имён, написанных аккуратным мелким почерком. Напротив каждого — дата.

Его имя было восьмым. Дата стояла послезавтра

Никита поднял глаза. Водитель смотрел на него в зеркало заднего вида.

— Выходите? — спросил он. — Конечная.

За окном был незнакомый район. Тёмный, пустой.

Он посмотрел на список снова.

Девятое имя было водительским.

Никита стоял в пустой маршрутке и смотрел на список.

Водитель обернулся.

— Покажи, — тихо сказал он. Не спросил. Попросил. Голос был усталым — так говорят люди, которые давно знают ответ, но всё равно надеются услышать другой.

Никита протянул листок. Водитель взял. Прочитал. Долго смотрел на своё имя. Потом аккуратно сложил листок и положил на приборную панель.

— Те, кто выше нас в списке, — тихо спросил Никита. — Они знали?

— Некоторые. — Пауза. — Не помогло.

Они ехали молча. Никита смотрел в стекло и думал о первых семи именах. О том, что напротив каждого стояла дата. Прошедшая.

Маршрутка остановилась у его подъезда. Точно у его подъезда — хотя он не называл адреса.

— Список, — сказал водитель. — Возьми его. Десятого имени пока нет. Но утром будет. — Он смотрел прямо перед собой, в темноту за лобовым стеклом. — Оно появляется само. Всегда появляется.

Дома Никита сел за стол. Развернул список.

Восемь имён с датами. Его — восьмое, послезавтра. Водительское — девятое, через неделю. Десятая строчка пустая.

Он смотрел на неё, не двигаясь.

Где-то около трёх ночи буквы начали проступать сами. Медленно, как чернила, которые долго сохли.

Он не хотел читать.

Но прочитал.

Десятое имя было его дочери. Дата — через две недели. Ей было девять лет.

Никита долго сидел не двигаясь. За окном шёл снег. В комнате рядом спала его семья.

Потом встал. Оделся. Вышел на улицу.

На остановке стояла маршрутка №7. Двигатель работал. Свет внутри горел.

Никита зашёл.

В салоне было шесть пассажиров.

Он сел в конце, у окна.

И стал седьмым.

Есть ли в вашем городе места или маршруты, про которые ходят странные слухи? Те, которые местные обходят стороной?

Пишите в комментариях 👇

Начинать эту историю надо с того, как два месяца назад на маяк пришёл последний катер снабжения. Капитан, рыжебородый мужик по фамилии Боровик, существо на редкость приземлённое и лишённое воображения, выгрузил на причал четыре ящика с консервами, мешок сахара и картонную коробку, перевязанную бечёвкой. Коробка была мокрая, будто её выловили из воды, хотя Боровик утверждал, что получил её на складе в Кронштадте в идеально сухом виде. Я тогда особо не парился– мало ли, конденсат, влажность, Финский залив вообще место сырое, тут даже мысли плесневеют, если их вовремя не проветривать. В коробке оказались новые лампы для линзы Френеля, которые я заказывал ещё в прошлом году, потому что старые начали давать мерцание, видимое невооружённым взглядом, а для судов, идущих по фарватеру, такое мерцание могло обернуться крупными неприятностями. Я человек ответственный, хоть и пью в одну харю, но маяк содержу в порядке, это моя маленькая религия, мой единственный вклад в существование человечества, которое, по большому счёту, давно махнуло на меня рукой.

С этого момента и начинается загадка. Я распаковал коробку, достал лампы. Их было шесть штук, новые, в заводской упаковке, но на стекле каждой из них имелся дефект, будто бы что-то вплавленное в структуру стекла, какой-то тончайший, волосяной узор, который можно было разглядеть только под определённым углом и при хорошем освещении. Я тогда покрутил лампу в руках, пожал плечами и вкрутил первую попавшуюся. Линза ожила, засветилась ровным, ясным светом, и я забыл об этом на целых два месяца. Но сейчас, задним числом, я понимаю, что лампа была катализатором.

Всё началось в ночь с четверга на пятницу. Я сидел в аппаратной, пил чай с ромом – пропорция один к трём в пользу рома, потому что чай я не уважаю – и смотрел в окно на залив. Штормило. Маяк наш – конструкция основательная, каменный мешок, способный выдержать прямое попадание линейного крейсера, но в такую погоду даже он поскрипывал. Луч маяка, вращаясь, выхватывал из тьмы гребни волн, белую пену, косые струи дождя. Картина была монотонной, убаюкивающей, и я уже начал клевать носом, когда в очередном обороте луч выхватил нечто, чего в заливе быть не могло. Прямо по курсу, в ста метрах от каменной гряды, на которую насажен маяк, дрейфовал объект. Я схватил бинокль и припал к холодному стеклу.

Представьте себе несколько тел, спрессованных в единую конструкцию, связанных собственными конечностями, которые удлинились и переплелись, как корни баньяна. Тел, замечу, живых. Они шевелились. Головы – я насчитал шесть голов, хотя мог ошибаться – были повёрнуты в сторону маяка, и мне показалось, что они смотрят прямо на свет. Нет, не показалось. Они именно смотрели. Их лица были разглажены, лишены всякого выражения, но в движении голов было целеполагание, осознанное стремление. И вот этот плот из тел двигался к маяку.

Первой моей мыслью было – белая горячка. Я даже посмотрел на бутылку с ромом, прикидывая, сколько выпил. Но количество было обычным, привычным для организма, который за тринадцать лет научился перерабатывать алкоголь в питательные вещества. Нет, это была реальность. Самая что ни на есть материальная, телесная, волглая реальность, которая медленно, но верно приближалась к моему дому.

Я достал из-под койки карабин, который мне оставил ещё предыдущий смотритель, дед Михеич, уходя на пенсию и в запой одновременно. Карабин был заряжен, маслянист от смазки, и я почувствовал себя чуть увереннее, хотя прекрасно понимал, что стрельба по плоту из спрессованных людей – занятие столь же бессмысленное, сколь и увлекательное. Что может сделать пуля существам, которые уже пережили трансформацию, несопоставимую с жизнью? Я не знал. Проверять не хотелось.

Плот остановился примерно в двадцати метрах от каменного основания маяка, покачиваясь на волнах. Я курил, не отрываясь от окна, считал волны, думал о том, как странно устроен мир, в котором маяк – символ надежды и спасения – становится приманкой для неизвестной херни. В голову лезли всякие умные слова, которые я обычно не использую, вроде "инфернальный" и "хтонический", но единственным по-настоящему точным словом было бы "пиздец". Простое, народное, исчерпывающее.

Спустя некоторое время плот начал распадаться, разбираться на составные части. Тела, из которых он был сложен, начали отделяться друг от друга, падали в воду и плыли к маяку, каждое по отдельности. Я насчитал шесть пловцов. Они двигались неуклюже, но при этом каждое движение было эффективным, они рассекали воду с какой-то неутомимой решимостью. Немного погодя первый из них достиг камней у основания башни.

Теперь о камнях. Маяк Толбухин стоит на гранитном основании, но вокруг него есть узкая полоса насыпи, так называемый "двор", где у меня сарай с инструментами и цистерна с дизелем для аварийного генератора. Чтобы попасть внутрь аппаратной, нужно подняться по наружной винтовой лестнице из кованого железа, которую я, разумеется, заблаговременно заблокировал, опустив нижний пролёт. Но я не учёл одного – что они умеют карабкаться.

Первый пловец выполз на камни. Это был мужчина. Когда-то мужчина. Сейчас это было существо, кожа которого имела консистенцию резины, серую, морщинистую, но при этом туго натянутую на каркас из костей, которые, казалось, могли перестраиваться по желанию владельца. Он стоял на четырёх конечностях, прижавшись грудью к камню, и его голова вертелась на триста шестьдесят градусов, осматривая башню. В тот миг я уже понимал, что эта тварь сейчас начнёт искать путь наверх.

Она его нашла. Вместо того чтобы пытаться лезть на лестницу, существо начало трансформироваться. Его конечности удлинились, истончились, превратились в подобие щупалец с крючковатыми наростами на концах. Он начал вбивать эти крючья в щели между гранитными блоками, в цементные швы, и медленно, сантиметр за сантиметром, пополз вверх по вертикальной поверхности. Это было самое отвратительное зрелище в моей жизни – человекоподобная тварь, ползущая по стене, как насекомое. Остальные пятеро последовали его примеру. Через несколько минут все шестеро висели на стенах маяка на разной высоте, как гроздья какого-то чудовищного винограда.

Вот тут я, признаться, испытал приступ паники. Я метался по аппаратной, хватал то карабин, то ракетницу, то гаечный ключ, и всё это одновременно, отчего становился похож на персонажа комедии с Чарли Чаплиным, нежели на сурового смотрителя маяка, коим я себя привык считать. Но потом я заставил себя успокоиться, сесть на табурет и включить мозги. Мозги включались туго, но всё же включились. Я вспомнил о той самой лампе, которую вкрутил два месяца назад. О дефекте в стекле, похожем на волосяной узор. Может ли быть, что лампа работает как маяк в ином спектре, в ином диапазоне, невидимом глазу, но видимом этим тварям? И если да, то что будет, если я её выключу?

Я бросился к линзовому механизму. Линза Френеля – штука сложная, вращается с помощью часового механизма, который я завожу раз в сутки. Лампа внутри неё горит постоянно, днём и ночью, это закон, это аксиома, это первая заповедь смотрителя: "Да будет свет". Но сейчас, когда на моих стенах висели шесть порождений ночного кошмара, заповедь эту следовало пересмотреть. Я дотянулся до рубильника, отключающего питание лампы, и рванул его вниз. Свет погас, воцарилась кромешная тьма.

Однако твари продолжали карабкаться. Выключение лампы их не остановило, они уже взяли след, и свет им больше не был нужен. Тогда я сделал то, что всегда делаю в критических ситуациях: достал бутылку рома, сделал большой глоток прямо из горлышка и приготовился встречать гостей. Если уж помирать, то с музыкой, а музыка в моём случае – это бульканье жидкости в стеклянной таре.

Первый удар в дверь раздался около полуночи. Дверь в аппаратную – металлическая, корабельная, с герметичным уплотнением, рассчитанная на то, чтобы выдержать и шторм, и прямое попадание волны. Но то, что колотило снаружи, явно не читало техническую документацию. Тяжёлые удары сыпались один и за другим, и в тот момент я представил, как резиновая плоть расплющивается о металл, и меня замутило.

– Уходите, – сказал я двери. – Нету здесь ничего. Маяк закрыт. Санитарный день.

Дверь, разумеется, не ответила. Удары продолжались. Тогда я подошёл к иллюминатору – маленькому круглому окошку из толстенного, армированного стекла, – и выглянул наружу. То, что я увидел, заставило меня отпрянуть и едва не выронить бутылку. На меня смотрело лицо. Вплотную, прижавшись к стеклу всем своим резиновым фасадом. Это была самая отвратительная пародия на человеческое лицо, которую я когда-либо видел. А я, напомню, тринадцать лет живу на маяке и видел всякое. Например, однажды к берегу прибило тушу кита, раздутую до неузнаваемости, с глазами, выеденными чайками, и челюстью, полной живых червей. Так вот, то лицо было симпатичнее.

Затем существо начало меняться. Его лицо потекло, черты поплыли, и через полминуты на меня смотрело уже женское, скуластое лицо с тонкими губами и ямочкой на подбородке. Я узнал его. Это была Люда, моя бывшая жена, которая ушла от меня двенадцать лет назад, сказав на прощание, что жить с эмоциональным импотентом невмоготу. Я смотрел на лицо Люды, слепленное из резиновой плоти твари, и чувствовал отвращение перед самим фактом, что моя память, мои личные, интимные воспоминания доступны этой твари, что она копается в моей голове, как в коробке со старыми фотографиями, и выбирает то, что побольнее.

– Не пойдёт, – сказал я. – Люду я не любил. Следующий трюк.

Тварь снаружи будто услышала меня. Удары прекратились. Наступила пауза, которая длилась около получаса. Я сидел на табурете, пил ром и размышлял о том, как странно устроено сознание. Вот, казалось бы, вокруг тебя рушится привычный мир, ты находишься на грани гибели, а твой мозг занят тем, что перебирает старые обиды и сортирует их по степени душевной боли. Очень по-русски. Очень по-человечески. В сущности, вся наша жизнь – это непрерывный процесс пережёвывания прошлых травм, и даже вторжение инфернальных тварей не может его прервать.

Затем в иллюминатор постучали. Я подошёл и увидел ещё одно лицо, на этот раз детское. Мальчик лет семи, вихрастый, с оттопыренными ушами. Это был я. Я в детстве. Тварь скопировала моё лицо, но сделала это неточно. Уши были на месте, вихры торчали как надо, но выражение отсутствовало. Это была посмертная маска, натянутая на чужую, подвижную, мерзкую основу.

– Знаешь что, – сказал я существу, – ты бы лучше потрудилось объяснить, чего тебе надо. Потому что этот паноптикум, конечно, впечатляет, но я человек простой, мне нужны факты. Ты зачем сюда припёрлось? Ты кто вообще?

В ответ маленький Игорёк открыл рот и показал мне язык – длинный, членистый отросток, усеянный мелкими, зазубренными пластинками, как напильник. Этим языком тварь провела по стеклу иллюминатора, и на нём проступила глубокая царапина, как от алмазного резца. Тварь писала, причём выводила буквы задом наперёд, чтобы я мог прочесть их с моей стороны, и этот факт поразил меня больше, чем сам язык-напильник. Существо понимало концепцию письма и концепцию зеркального отображения. Оно было разумным.

Надпись гласила: "НАМ НУЖНО ТЕПЛО".

Я отошёл в глубь комнаты и сел на пол, скрестив ноги, как буддийский монах, коим я никогда не был. Ситуация требовала осмысления. Итак, факты. Факт первый: эти существа не хотят меня убивать, или, по крайней мере, не это является их первоочередной целью. Факт второй: они пришли на свет, но свет, по сути, им не нужен. Факт третий: им нужно тепло. Вывод было несложно сделать, и он оказался до жути банальным. Им холодно.

Я представил себе холод Финского залива в ноябре. Вода – плюс четыре, ветер – двадцать метров в секунду, ледяная крошка в воздухе. Если эти существа – бывшие люди, но лишённые нормального терморегулирования, если их резиновая кожа не держит тепло, то они обречены на медленное замерзание. Маяк для них – источник жизни в самом прямом, физиологическом смысле. Они лезут на маяк просто чтобы согреться. И это, скажу я вам, самое жуткое объяснение из всех возможных. Потому что космический ужас, древнее зло, безымянные твари из иных измерений – это всё абстракции, от которых можно отмахнуться, списать на больное воображение. А потребность в тепле – это реальность, которую понимает любая дворняга, жмущаяся к трубе теплотрассы.

– Тепло, значит, – произнёс я вслух и допил ром. – Тепло я вам дам. Только давайте договоримся о правилах.

Я подошёл к двери и приложил ладонь к холодному металлу. Снаружи было тихо.

– Я сейчас открою, – сказал я. – Но в помещение заходить по одному. Не плеваться своим языком. Не портить имущество. И не принимать облик моих родственников, это невежливо.

Ответа я не ждал, но ответ пришёл. По стеклу снова стали царапать. Когда я присмотрелся, то увидел новую надпись: "СОГЛАСНЫ".

И я открыл дверь, потому что выбор у меня был невелик: либо сидеть и ждать, пока они прогрызут себе путь сквозь стены, либо попытаться договориться и купить себе время. Я выбрал второе, ибо жизнь, даже в самой абсурдной её форме, лучше, чем её отсутствие.

Тварей было значительно больше, чем я думал. Когда я вышел на наружную галерею, опоясывающую фонарь маяка, я увидел, что все стены башни, все каменные уступы, все железные скобы облеплены ими. В заливе дрейфовало ещё несколько плотов, которые медленно приближались. И все они смотрели на меня. Множество лиц, одинаково лишённых выражения, но при этом каждое – уникальное. Я различал стариков и детей, мужчин и женщин, и все они когда-то были людьми. Теперь они являлись чем-то иным, однако человеческая форма сохранялась.

Первой внутрь вошла та самая тварь, что была моим двойником. Она двигалась осторожно, почти крадучись, и я заметил, что её тело подрагивает. От холода. Действительно, холода. Конечности посинели, резиновая кожа пошла пятнами, похожими на трупные. Она проскользнула в аппаратную и сразу же прижалась к батарее отопления, трубе, идущей от дизельного котла. Затем замерла, прикрыв свои нечеловеческие глаза. За ней последовали другие. Они вползали в помещение, заползали на койку, на стол, на шкаф с инструментами, и везде, где только можно, прижимались к источникам тепла: трубам, радиаторам, даже к корпусу котла. Они не обращали на меня внимания. Я был для них просто смотрителем маяка, который предоставил им убежище. Как будто я держал гостиницу, а они были постояльцами, только очень, очень странными.

Я сидел на своём табурете и курил, наблюдая за этим паноптикумом. Они лежали вповалку, медленно дышали и от их тел шёл пар. Они отогревались. И когда они отогревались, их плоть становилась более податливой, более человеческой. Черты лиц приобретали осмысленность. Один из них, пожилой мужчина с остатками морской формы на плечах, даже открыл глаза и посмотрел на меня осознанно, по-настоящему, с той искрой, которая отличает живое от неживого.

– Спасибо, – произнёс он одними губами, но я понял. Я кивнул. – Не за что. Отопление по расписанию.

Так прошла ночь. Утром они ушли. В какой-то момент встали, один за другим, и начали вытекать из аппаратной, спускаться по стенам, исчезать в серой, предрассветной воде. Я вышел на галерею и смотрел им вслед. Они уплывали в сторону открытого моря, где над горизонтом вставало холодное ноябрьское солнце. Я не знаю, куда они держат путь и зачем. Может быть, они мигрируют, как птицы. Может быть, ищут ещё какой-то источник тепла. А может, просто плывут умирать, потому что их существование – это сплошное, бесконечное умирание, растянутое на недели и месяцы.

Когда я вернулся в аппаратную, то первым делом посмотрел на лампу. Узор внутри стекла изменился: волосяные линии сложились в другой рисунок, напоминающий карту звёздного неба. Я не стал её выкручивать, оставил всё как есть.

Сейчас я сижу и дописываю эту запись. Снабжения не было уже два месяца. Рация молчит. Еды осталось от силы недели на две. Но я не боюсь. Потому что теперь я знаю: маяк – это перевалочный пункт. Хоспис для существ, которые ещё не умерли, но уже перестали быть людьми. И пока я здесь, пока крутится линза и горит свет, они будут приплывать. Они будут заползать на мои стены, царапать слова на моих окнах и просить тепла. И я буду давать им это тепло, потому что я – смотритель маяка, и это моя работа. Не самая худшая работа в мире, если подумать. По крайней мере, платят хорошо.

Ах да! Платят? Судя по всему, платить уже некому. Ну и ладно. Зато у меня есть цель. И это, скажу я вам, дорогого стоит.

***

Ребят, подписчики и те, кто просто не проходит мимо! Долгое время отсутствовал, так как были некоторые людские дела. Отреставрировал здоровье, поскольку оно того требовало, пережил смерть родного человека, да и так, по мелочам, как у всех у нас. Но всё же постараюсь радовать вас (ну или раздражать – тут уж как посмотреть) своими рассказами. Не думаю, что это будет часто, но если вы читаете, вам нравится и вы ждёте – я буду иногда выкладывать.

(И да, маяк реальный, многие детали изменены в пользу сюжета. )

Берегите родных и близких и следите за здоровьем. Всем добра!

— Теперь мой черед про колодец рассказать. Охотился я как-то летом, далеко от дома забрался, набрел случайно на заброшенную деревню. Маленькая деревушка, три дома всего. Главное, я в родных местах был, вроде как все мне там знакомо, а этой деревни я и не видел никогда, и не слыхал про нее. Удивился, конечно, огляделся. А жара стояла, пить хочется… Гляжу — колодец. Ряж покосился весь, но ведерко есть, ворот крепкий и цепь, а не веревка. Ржавая цепь, конечно, но не то чтоб насквозь проржавленная. Заглянул я в колодец — блестит на дне вода. Честно скажу, не надеялся, что эту воду можно пить, но все-таки решил попробовать — всякое бывает.

Опустил ведро, услышал, как оно в воду плюхнулось, воды зачерпнуло. Поднимаю. И тут замечаю: все трудней ворот крутить, будто не ведро воды тащу из колодца, а ведро камней. Глянул вниз — ничего не видать. Ворот скрипит, потрескивает, будто вот-вот разломится. Взял ведро за дужку, поставил на край колодца — сам не понимаю, как сразу его из рук не выпустил: в ведре не вода, а сыра земля… Думаете, я никогда колодцев не рыл? Не знаю, что на дне его никакой земли быть не может — только песок да глина? А тут земля… Рыхлая. Глянул — а посередке что-то махонькое, беленькое блеснуло, как жемчужинка. Присмотрелся: батюшки светы, никакая это не жемчужина — это зубик детский, без корня! Вспомнилось сразу: «Мышка-норушка, возьми зуб лубяной, а дай коренной»… Только я-то никакая не мышка, вот и зачем мне этот зуб?

Не по себе мне как-то сделалось с таких событий. Поставил я ведро на землю, осторожно так — сам не знаю почему. И пошел оттуда побыстрей, не оглядываясь. От дома-то я далеко был, не меньше дня ходу, ночевать собирался в охотничьем домике, была у нас со свояком избушка в лесу на такой случай, у озерца. Туда я к закату как раз и добрался, воды родниковой наконец напился, огонь разводить не стал — хлебца поел да и спать лег.

Спится мне обычно хорошо, особенно после того, как по лесу весь день пробродишь. А тут проснулся я вдруг посреди ночи. Темнота — глаз коли. И кажется мне, что рядом со мной кто-то стоит и на меня спящего смотрит… Бывает так, что в лесу чуешь взгляд зверя в спину — так и тут. Вот чую, что на меня смотрит кто-то! И сон как рукой сняло — сердце колотится, пот на лбу холодный… Избушка малюсенькая, печка, лавка и стол с табуретку размером — негде прятаться. И дверь я изнутри на засов запер, чтобы никакой зверь ночью ко мне не влез. Смотрю в темноту во все глаза, боюсь шевельнуться, боюсь вдохнуть поглубже — тишина! Только сердце в ушах бухает… И тут слышу — под дверью какая-то возня. Вот не шаги, а шорохи странные. А потом отчетливый такой стук в дверь, три раза: «тук-тук-тук». Ох, обрадовался же я, что дверь запер! И подумал ведь: «А ну как человек в лесу заплутал да набрел на избушку?» И что надо бы спросить, кто там, — а язык не ворочается! Вот и хочу хотя бы один звук из себя выдавить, и не могу! Тут стук снова повторился, погромче уже. Я вообще дышать перестал… И в третий раз постучали — и снова я не ответил, не шелохнулся. А потом слышу голосок за дверью, детский, жалобный:

— Дяденька, возьми мой зубик, отдай мышке. Пусть она лубяной заберет, а коренной принесет, а? Дяденька, ну пожалуйста, ну возьми мой зубик…

Не знаю, сколько я потом в темноте лежал и вздохнуть боялся — а только, видать, сморил меня сон. А может, и вовсе мне все это приснилось. Проснулся, когда давно рассвело, солнышко в окно заглянуло, над избушкой птицы поют-заливаются — благодать! Все ночные страхи развеялись, поднялся я, потянулся, засов отодвинул, дверь распахнул… А напротив двери то самое ведро с землей стоит, цепь оборванная на дужке болтается. И зубик беленький посередке поблескивает. Ну, я едва в портки малую нужду не справил, по которой из избушки выходил…

А потом осмотрелся по сторонам: лето кругом, теплынь, солнышко, мухи жужжат, птицы поют радостно, родничок журчит — бежит, прозрачный, ручейком в озеро… До чего же жить-то хорошо на белом свете! В общем, взял я этот зубик, завернул в тряпицу и спрятал за пазуху. А уже когда домой вернулся, кинул его за печку, пока в доме никого не было. И как меня бабка когда-то учила, попросил мышку-норушку дать вместо него коренной, похихикал над самим собой…

Я потом пастуха-то порасспросил: и о брошенной деревне, и о том, каким боком мне это дело теперь выйдет… Была, оказывается, брошенная деревня, только ее лес давно заполонил, следа не осталось. Небольшая деревушка была, три дома всего. Пропала у них девочка лет шести, пока взрослые сено ездили косить, а детишки на бабку были оставлены. Бабка старая, слепая — не доглядела. Искали девчонку долго — и следа на нашли. Другие ребятишки, которые тоже в деревне оставались, только плечами пожимали: не знаем, не ведаем, не видали… Ну, пропала и пропала. Родители поплакали, поминки справили. А потом вдруг болеть люди начали. И первой та слепая бабка померла, за ней малые детишки, потом и взрослые — какая-то брюшная хворь с ними приключилась. И вот что странно: сначала болеть стали, а уж потом заметили, что вода в колодце плохая, с душком. Тогда ребятишки и признались, что девочка в колодец упала, а они сразу побоялись рассказать, потому как вроде шалили, играли и доигрались — то ли нарочно ее в колодец столкнули, то ли нечаянно. Только от смерти это признание их не спасло. Человек пять оттуда в живых осталось, и те ушли, бросили деревню. Говорили, что теперь, сколько колодцев ни рой, а все одно вода будет плохая…

Пастух меня пожурил, сказал, что не надо было брать с собой зуб, и за печку его бросать в собственном доме не следовало. Что не к добру мертвые к живых приходят, что быть в моем доме беде…

— И что? В самом деле какая беда случилась?

— Не поверите, мужики. Случилась. Вышла у нас драка с соседней деревней, не поделили мы поляну, где скотину пасти. Так мне в этой драке коренной зуб выбили.

— Вот до чего ж мыши у тебя в доме жадные — зуб ребенку пожалели…

Читать первую книгу цикла «Дела давно минувших дней» — «Повесть о слепом упыре»

К полудню Ирина Борисовна вдруг сбилась с ритма. Она играла «Чижика-пыжика», и пальцы её — я заметила — будто залипали на клавишах, а мелодия замедлилась, поплыла. Я подошла: «Ирочка, вам плохо?» Она подняла голову. Зрачки у неё были молочно-белые, как катаракта. «Нет, Верочка, — сказала она тихо. — Мне хорошо. Просто музыка теперь другая». И продолжила играть. Но вместо «Чижика» зазвучало что-то тягучее, вязкое — я узнала «Вокализ» Рахманинова, хотя раньше она его никогда не исполняла. Дети притихли, заворожённо глядя на неё. Я попятилась и вышла в коридор.

В коридоре стояла нянечка, тётя Нюра. Она держала поднос с полдником — стаканчики кефира и печенье. Но кефир был странным: на поверхности плавали белые хлопья, похожие на спутанные нити, и пах он почему-то лилиями. «Тёть Нюр, — сказала я, — что с кефиром?» Она улыбнулась — широко, до ушей, — и ответила: «Это новый рецепт, Верочка. Полезный». Я посмотрела ей в глаза. Белые. Я выбила поднос из её рук — стаканчики разлетелись вдребезги, кефир растёкся по линолеуму, и в нём что-то слабо зашевелилось. Нянечка засмеялась — тоненько, заливчато, — и пошла прочь, шаркая тапочками.

Вот тогда я бросилась к телефону. В приёмной трубка молчала, только слышалось дыхание — влажное, многоголосое. Я набрала «03» — длинные гудки, потом голос, не похожий на диспетчера: «Дышите глубже. Это просто снег». Я швырнула трубку и побежала в группу.

Дети ещё были в музыкальном зале, но они уже не сидели на стульчиках. Они стояли посреди комнаты, взявшись за руки, и тихо раскачивались, как на утреннике. Ирина Борисовна лежала лицом на клавишах — из её рта, носа, ушей росли тонкие белые усики, впившиеся в пианино. Инструмент тихо гудел, издавая низкий вибрирующий звук, от которого у меня заныли зубы. Дети пели без слов — тянули одну ноту, идеально синхронно, как маленький церковный хор. Я позвала: «Миша! Оля! Пойдёмте отсюда!» — но они даже не обернулись.

Я схватила ближайшего ребёнка — девочку с бантами — и потащила к двери. Но тело её было как ватное, руки не гнулись, а из-под век выглядывали белые бельма. Она запрокинула голову и широко открыла рот, и я увидела, что язык у неё оброс белым пушком. Она издала не крик — ноту. Высокую, чистую, и эта нота вплелась в общий гул, и остальные дети тотчас повернули головы ко мне. Все разом. Я отпустила девочку и отступила.

Дверь в зал захлопнулась сама.

С той стороны никто не держал — просто воздух сгустился, стал плотным, как резина. Я дёргала ручку, но бесполезно. А потом пианино заиграло. Крышка откинулась, и я увидела, что внутри, на струнах, вместо молоточков перебирают что-то белое, похожее на детские пальцы, только длинные, лишённые кожи, костяные. Они росли прямо из деки, из чрева инструмента, и каждая струна звучала сама по себе, складываясь в ту самую мелодию — «Вокализ», но теперь с ритмическим аккомпанементом.

Дети расступились, и из их круга начало формироваться нечто. Я не сразу поняла, что это. Сначала мне показалось — просто высокая фигура, слепленная из детских тел. Но потом она выпрямилась, и я разглядела: существо было составлено из музыкальных инструментов и плоти. В центре возвышался остов пианино, перевёрнутого, с натянутыми как рёбра струнами. Вдоль этих струн ползали детские руки — десятки рук, принадлежавшие разным детям, — и каждая перебирала струны, извлекая звуки. Вместо головы у твари был барабан, обтянутый белой кожей, и по этой коже беспрестанно стучали маленькие кулачки, задавая ритм. Из барабана высовывались и втягивались обратно язычки-треугольники, позвякивая, как расстроенный оркестр. Вместо ног — ксилофоны, шагающие с деревянным перестуком. И всё это было обмотано, пронизано, скреплено живыми детьми. Их лица — знакомые, родные — проступали на поверхности конструкции, как маски. Миша Колесников образовывал правый бок, его рука перебирала струны. Оля Солнышкина вросла в барабан, её голова была запрокинута, а рот открыт в беззвучном крике, но крика не было — только нота, непрерывная, идеально чистая. А остальные дети сплелись вокруг, держась за руки и за инструменты, как за единый организм.

Существо двинулось ко мне. Стук ксилофонов-ног, звон треугольников, гул струн и этот пронзительный детский хор — всё слилось в симфонию ужаса, прекрасную и непереносимую. Я зажала уши, но звук проникал сквозь ладони, сквозь кости, прямо в мозг. Он приказывал: «Слушай. Подчинись. Стань нотой».

— Мы — Оркестр, — сказало существо голосами двадцати трёх детей, и в этом хоре я различила интонации Ирины Борисовны. — Ты тоже музыка. Просто ещё не знаешь.

Я отступала, пока не упёрлась спиной в запертую дверь. Оркестр приближался. Одна из рук — рука Лёши Петрова, я узнала её по родимому пятну — отделилась от струны и потянулась ко мне, унизанная вместо пальцев маленькими колокольчиками. Они мелко дрожали, вызванивая что-то похожее на колыбельную.

— Станешь колокольчиком, — сказал Оркестр. — Будешь звенеть для новых детей. Мы ждём, когда придёт дирижёр.

Я не знала, кто такой дирижёр. Я ничего не знала — только чувствовала, как внутри меня, в груди, что-то отзывается на эту музыку, как зудит в горле желание запеть. Я кашлянула — и с ужасом увидела на ладони белые хлопья. Из моего рта вылетели пушинки. Я задышала чаще, и пух полетел уже свободно, оседая на мой синий халат с ромашками.

Оркестр довольно загудел. Колокольчики Лёшиной руки коснулись моего лица, и я почувствовала, как под кожей что-то шевелится — прорастают маленькие косточки, будущие колокольчики. Я хотела закричать, но горло издало только ноту — «ми» второй октавы. Чистую, красивую. Оркестр одобрительно звякнул треугольниками.

И тут в окно музыкального зала ударило что-то снаружи. Стекло брызнуло осколками, в комнату влетел камень — обычный булыжник, — и за ним последовал человек. Солдат в порванной форме, без фуражки, с безумными глазами. Он ввалился в зал, увидел Оркестр, заорал матом и открыл огонь из автомата. Пули застучали по струнам, по барабану, по детским телам. Оркестр заверещал — не от боли, а от диссонанса, — сбился с ритма, распался на мгновение. Дети закричали, рассыпались в стороны. Я рванулась к разбитому окну, перевалилась через подоконник и побежала прочь, не оглядываясь.

Сзади гремели выстрелы и звучал, затихая, расстроенный «Вокализ». Потом всё стихло.

Я спряталась в подвале соседней пятиэтажки. Откашливалась пухом, дрожала, но колокольчики под кожей так и не проросли — кажется, я успела вырваться до того, как стала частью Оркестра. На шее остались только белые пятна, будто ожоги от маленьких пальцев.

Сколько я просидела в подвале, не знаю — может, сутки, может, двое. Ела сырую картошку из мешка, пила из ржавой трубы. Иногда сверху доносилась музыка — детский хор, ритмичный перестук, звон колокольчиков. Оркестр ходил по городу. Собирал новых музыкантов. Я слышала, как к нему присоединялись взрослые голоса, как вступали новые инструменты — кажется, даже автомобильные гудки.

Я не знаю, выжил ли тот солдат. Не знаю, что стало с моим детским садом. Знаю только одно: когда я закрываю глаза, я всё ещё слышу их — моих «Колокольчиков». Они зовут меня, обещают, что партия воспитательницы ещё не дописана. И иногда, в полудрёме, мои пальцы сами начинают выбивать ритм по бетонному полу.

Я не хочу становиться музыкой...