Стекло панорамного окна холодило лоб, но Фил не отстранялся. Шестнадцатый этаж дарил отличный вид на черную, маслянистую воду Оки и редкие огни Канавинского моста.

В руке подрагивал айфон, единственный источник света в спальне. На экране висело свежее фото от бывшей жены: семилетняя Дашка, измазанная зубной пастой, корчила рожу в зеркало ванной. Фил улыбнулся. Искренне, мягко. Большим пальцем он быстро набрал: «Скажи этому чудовищу, что папа купил ей ролики. Заберу вас в субботу к десяти».

Он отправил сообщение и погладил экран. Он выгрызал свои грязные гонорары не из садизма. Он строил для Дашки крепость, куда не проберется ни одна проблема. Ради нее он был готов пустить по миру хоть тысячу людей.

Улыбка еще держалась на его губах, когда он машинально свернул мессенджер и открыл Телеграм.

Улыбка растаяла.

Городской новостной канал выдал три строчки текста и шакальную фотографию обугленных бревен на Ильинской. Всё, что осталось от дома того самого упрямого старика, которого Фил неделю назад технично вышвырнул на улицу липовой экспертизой. А сегодня ночью старик превратился в жаркое. Фил сглотнул кислую отрыжку — последствие двойного эспрессо и почувствовал лишь глухое раздражение на кретинов от застройщика, решивших вопрос с помощью спички.

Фил отлепился от холодного стекла, на котором остался след от его лба, и швырнул айфон на прикроватную тумбу. Рядом с лампой стояла кривая, слепленная из красной глины пепельница — подарок Дашки на день отца. Фил не курил уже пять лет, но пепельницу хранил. Он осторожно коснулся пальцами неровного края.

Широкая кровать едва слышно выдохнула, принимая его тяжелое, ватное от недосыпа тело. Сон опять буксовал где-то на подступах, отравленный кофеином и мыслями о черных бревнах. Фил нащупал гладкий пластиковый футляр и вставил в уши прохладные капли беспроводных наушников. Привычный клик, и бархатный баритон чтеца плотной стеной отсек ночной город. Голос уверенно повел Гарри Поттера в темный лабиринт Кубка Огня, а Фил наконец-то закрыл воспаленные глаза.

Чтец вещал о тумане, клубящемся вокруг высокой живой изгороди. Гарри сделал шаг вперед, сжимая волшебную палочку: — Воздух в лабиринте остыл, — произнес диктор. — Стал таким же скользким, как темно-серый шелк под щекой Филиппа.

Фил открыл глаза и уставился в потолок. — Пахло не сырой землей, — продолжал голос. — Пахло бензином, которым полили сухие доски.

Ноздри Фила дернулись — тяжелая, маслянистая вонь горючего действительно ползла по полу его собственной спальни.

Фил нажал на правый наушник. Звук оборвался.

Из темного угла, оттуда, где стояло кожаное кресло, донеслось влажное шуршание. Фил замер, вжимаясь затылком в изголовье. Вор? Ребята застройщика пришли зачищать концы?

— Кто там? — хрипло спросил он.

В темноте глухо булькнуло.

— Пункт четыре-два, — произнес голос.

Ледяные иглы впились Филу в позвоночник. Он узнал этот надтреснутый тембр.

— Угроза внезапного обрушения несущих конструкций, — просипел угол.

Фил рывком сел, подтянув колени к груди. Адвокатский рефлекс сработал раньше, чем пришел ужас.

— Я просто делал свою работу, — выдавил он. Голос сорвался на полушепот.

В дальнем углу что-то влажно чавкнуло.

— Статья двести девяносто вторая, — произнесла темнота.

Вместе с этими словами спальню затопил новый запах. Бензиновый смрад сменился другим — сладковатым, тошнотворным. Жареное мясо и паленый волос. Фил сглотнул подступившую к горлу желчь.

— Служебный подлог, — просипел угол, и в тишине отчетливо раздался треск горящих поленьев. — Ты похоронил меня под своими липовыми бумажками, сынок. А те ребята просто бросили спичку. Мои глаза сварились в черепе, пока я пытался доползти до двери. Какая теперь разница, чья рука держала эту спичку?

— Тебя бы все равно вышвырнули! — крикнул Фил. — Землю уже, можно сказать, продали! Я выбил тебе компенсацию, дед! Полтора миллиона сверху! Ты мог купить нормальную квартиру, а не сдыхать в своей гнилой халупе!

Вместо ответа из темноты донесся звук, от которого у Фила заныли корни зубов. Старик смеялся. Это походило на бульканье густого варева.

— Компенсацию, — выплюнуло кресло. Что-то вязкое и тяжелое шлепнулось на ламинат. — Оставь эти бумажки себе, адвокат. Ты умеешь лучше других ими прикрываться.

Выпавший на подушку наушник продолжал едва слышно зудеть голосом диктора, посылая Гарри Поттера по кладбищу. Существо в углу с мокрым хрипом втянуло воздух, прислушиваясь.

— Хорошая сказка. Но в нашей истории, сынок, мальчик не выживет.

Фил рванулся в сторону, рука заметалась по тумбочке, смахнула на пол стакан, и пальцы наконец схватили металлический корпус телефона. Большой палец вжал иконку фонарика, отправляя ослепительно белый луч прямо в кресло.

Белый круг выхватил из темноты кожаную спинку. В кресле было пусто. На подлокотнике висела серая толстовка, а на светлом паркете не было ни кусков плоти, ни сажи. Только пылинки лениво танцевали в луче.

Фил опустил телефон. Из груди вырвался долгий, дрожащий выдох. Стресс. Кофеин. Галлюцинация. Запах жареного мяса таял. Фил погасил фонарик и закрыл глаза.

Вдох. Выдох. Завтра он найдет врача.

Сбоку сухо звякнула пружина.

Шелковая простыня натянулась, стягивая бедра. Матрас рядом с Филом медленно, с тягучим хрустом просел под весом. Жар от дыхания ударил ему в щеку — обжигающий, невыносимый жар, как от открытой печной заслонки.

Запах вернулась мгновенно, забив носоглотку пеплом и чем-то сладким.

В самое ухо, касаясь кожи чем-то влажным и шелушащимся, ворвалось свистящее, захлебывающееся дыхание.

— Ты не посмотрел назад.

Друзья, это мой первый шаг в писательстве. Я только учусь создавать атмосферу и пугать текстом, поэтому мне очень важна ваша поддержка. Если рассказ вам понравился, буду рад видеть вас в своем ТГ-канал. Обещаю развиваться и радовать вас (надеюсь!) качественной прозой.

Впереди грандиозные планы и уже куча черновиков. А пока — вот такое начало.

— Ну и где эта чёртовая скотовозка? Алло, Димон? Ну вы там скоро?!

— Едем, едем, братан! Этот гроб на колесах в горку не потянул. Пришлось нам всем салоном вываливаться и ждать, пока он на порожняке вверх заползёт.

— А Андрюха чё?

— Да ноет, как обычно.

— Ладно, уже жду на остановке. Давайте резче.

Я закурил, глядя на пустую трассу. Сначала накатила злость, что пацаны опаздывают — дома работы всегда полно, а тут ещё стой, мёрзни с ранья. Но потом, когда дым сигареты смешался с утренним туманом, быстро отпустило. Вокруг благодатная тишина. В паре километров отсюда — заросший прудик, где мы будучи пацанами часто ловили карасей. Эта остановка — моя ностальгия. По утрам я её ненавидел: она означала школу, серые стены и тоску. Но вечером я её обожал: она возвращала меня домой, к компу и мягкой койке.

Вся юность вращалась вокруг этого строения.

Наконец, из-за поворота, пердя черным выхлопом, выполз старый ПАЗик.

— Ну наконец-то, разродились! — я прищурив глаз метко кинул бычок в урну. Долго же пришлось их ждать. Я на рывке запрыгнул в с шипение открывшуюся створку двери.

— Андрюха, твою мать, просыпайся! — Димон пихнул спящего на соседнем сиденье нашего общего товарища. — Это чудо меня в шесть утра подорвало, так что не удивляйся, если я сегодня буду злой.

— Нормально все. Сейчас до хаты доберёмся, я такого чифиря заварю — неделю спать не сможешь, — плюхнувшись на соседнее сидение, я попытался взбодрить Димона.

Добрались без дальнейших приключений и пока шлепали по грунтовке к поселку, настроение немного улучшилось. Андрюха уже совсем перестал клевать носом. Места здесь, чего греха таить, красивые, но красота эта — тяжелая. Запах полыни и свободы. Утренняя сырость бодрит лучше любого энергетика.

Зашли во двор, раскидали вещи. Я — за мангал и дрова, Димон с Андреем — накрывать «поляну». Всё по классике: пивко, мясо, овощи с грядки. Когда стемнело и костёр прогорел до углей, мы уселись вокруг него кружком.

Тот вечер я, наверное, запомню до гробовой доски. Треск поленьев, запах жареного мяса и абсолютная темнота вокруг, хоть глаз выколи. Когда угли почти истлели, перебрались в дом. Печка, старый ковер на стене, такой себе сельский уют.

— Слышь, пацаны, — начал я, разливая остатки пива. — Скачал тут на днях игруху одну инди-хоррорную, наши запилили. Типа идешь колядовать по деревне, а там такая жесть начинается… Если не забуду, скину название, атмосферная вещь!

— Ага, напомни потом, — буркнул Андрей.

— Слышь, Игорян, — вдруг оживился Димон. — А чё за краля напротив живёт?

— В смысле?

— Ну, я когда к колодцу ходил, она на меня так из окна пялилась… Интересная. Думаю, может, завтра подкатить к ней? Номерок стрельнуть?

— Ага, давай, стрельни, — я усмехнулся, но внутри все сжалось от воспоминаний. — Там батя такой, что стрельнет в ответ. Солью. Из двустволки. Прямо в жопу.

— Да ладно тебе, ты чё, один тут такой альфач нашёлся? Она мне реально глазки строила! Прям манила.

— Димон, забудь. Здесь с ними никто дел не имеет. И тебе не советую.

— Ой, да ты просто сам на неё запал, вот и нагоняешь жути.

— Если бы ты знал правду, ты б поседел, — я резко перестал улыбаться. — Это не та тема, где можно шутить.

Димон хотел ещё что-то вякнуть, но увидел мой ледяной взгляд и заткнулся. Проблема в том, что у Димона в штанах своеобразный компас, который всегда тянет его на приключения, и если ему популярно не объяснить, он этой же ночью полезет к соседям. А этого допустить нельзя.

— Короче, слушайте сюда. С этой семейкой давно всё не так. И они не просто странные, они… опасные. Тут за холмом есть овраг. Страшное место. Кто-то там покойников видел, кто-то жуткие звуки слышал. Мы молодежь, понятное дело, всегда смеялись над этим. Но дед мне кое-что, о чём я вспоминать не хочу, рассказал перед своей смертью, и теперь я туда не суюсь.

— Причем тут овраг и соседка? — не унимался Димон.

— Притом! Слушай и не перебивай. Лет сорок назад, бабка моя тогда еще молодая была, местные погнали коров пастись к тому оврагу. Не знаю, какой чёрт их дернул. Место там реально мерзкое: тихо как на кладбище, даже птиц нет, и всегда холодом тянет, даже в знойную жару. Весь день всё было нормально, а под вечер корова наших соседей — тех самых, чья дочка тебе лыбилась — вдруг взбесилась. Всегда смирная была, а тут начала кидаться на пастуха, чуть на рога не подняла, пена изо рта, глаза красные.

Пригнали её кое-как домой, а она всю ночь орала. Орала, как человек, которого убивают. Часам к трем ночи всё затихло.

В деревне народ встает с первыми петухами. А в том доме, будто замерло всё. Никто с утра так и не вышел. Ни скотину кормить, ни на огород. В десять утра соседей любопытство окончательно пробрало, пошли проверить. Заходят… и чуть там же от страха в обморок не попадали.

Вся семья — мать, отец, двое детей — лежат в кроватях. Мёртвые. Как будто уснули и не проснулись. Ближе подошли… Тела холодные, как лёд, и кожа… серая, будто земля.

Понятное дело, сразу вызвали милицию. А те заявили: «Не проедем!». Перед эти дожди лили неделю, дорогу размыло, только на тракторе проехать и то не факт. Сказали: «Следов насилия нет? Ну раз нет, пофоткайте там всё сами, дверь подоприте, как подсохнет — приедем, оформим». Им тупо лень было в грязи возиться.

Ну, мой дед и ещё один мужик взяли «Зенит», пошли фоткать для протокола. Зашли в хлев — корова тоже сдохла. Сначала думали, она какой-то дряни в овраге нажралась, молоко отравилось, и вся семья из-за него полегла. Но потом…

Потом начался настоящий потоп. Лило так, что из дома не выйти. Неделю, две. А трупы все это время в доме лежали. Когда менты наконец добрались, там уже… ну, вы поняли. Сплошная жижа. Их останки просто сгребли в мешки, и в гробы заколотили. Закопали на местном кладбище, в одной оградке.

Дом стоял пустой год или два. А потом в один день там снова зажёгся свет. Все думали, их родственники заехали.

Я на секунду задумался, потом полез в рюкзак, достал старый, потрепанный конверт и вытащил фотокарточку. Бросил на стол перед Димоном.

— Узнаешь красотку?

На мутном, пожелтевшем снимке, сделанном со вспышкой в полумраке, на кровати лежало тело девушки. Ее лицо застыло в жуткой натянутой улыбке, глаза были полуоткрыты и закатаны, а кожа покрыта трупными пятнами.

— Да ну нахер… Это фотошоп!, — прошептал Димон, бледнея на глазах.

— Какой фотошоп, дебил? Посмотри на бумагу. такой уже "лет сто" не выпускают. Это оригинал. Мой дед снимал.

Димон отшвырнул фотку, как будто она была заразная.

— Подожди… Ты хочешь сказать… Но если они все померли… То кто там сейчас живет?!

— Они и живут. Или то, что на них очень похоже.

— Но как? Все же были на похоронах и лично видели!

— Кто видел-то? Гробы были заколочены. Потом в деревне начали происходить странные вещи. Те, кто заходил в тот дом, пока он пустовал… они всё умерли. Причем, страшно умерли. Кто в пруду утонул, одного комбайном на поле перемололо. А могилы… могилы той семьи исчезли. Просто ровное место, травой заросло, будто и не копали там никогда.

На улицу они днём никогда не выходят. Скотину не держат. Не работают.

И эта тварь тебе улыбалась не потому, что ты ей понравился. Она просто очень сильно хочет жрать.

В комнате повисла тишина. Слышно было только, как в углу скребется мышь.

— Да ты гонишь, — тихо сказал Андрей. — Ты просто нас пугаешь.

— Да? А ты думаешь, почему я сюда раз в год приезжаю и только с компанией? Одному тут находиться…

— Так вали отсюда! Продай хату!

— Кому? Кто купит развалюху в умирающей деревне напротив проклятого дома? Да и… держит что-то. Не отпускает.

— Ладно, — голос у меня слегка дрогнул. — Если уж пошла такая пьянка, расскажу еще кое-что. Лет десять назад это было. Позвонила мать и сказала: «Бабка всё!». Ну, типа, при смерти, надо ехать прощаться.

Я бабку с дедом, честно сказать, не любил. Люди они были… жадные. Из тех, кто у родного внука конфету отберет и спрячет, пусть сгниёт, но никому не достанется. Но мать строго настояла.

Приехали. Заходим в хату. Запах… знаете этот запах старости? Корвалол и лежалое белье. Бабка лежит, уже в бреду была. Никого не узнает, глазами по потолку водит и стонет. Дед говорит: «Крыша у неё неделю назад поехала. Подошла ко мне и говорит: "Зарежь гуся, Микитка приедет"».

А Микитка — это родной брат моего отца. Он утонул, когда ему семь лет было. Бабка тогда чуть от инфаркта не померла.

В общем, врач деду сказал — это агония, мозг умирает, вот и начались галлюцинации.

Стою я, смотрю на это всё. Мать ревёт, батя её утешает. А дед… Дед какой-то дерганый. У него кровать в другой комнате стояла, так он её перетащил в кухню, к печке поближе. А все иконы, что в доме были, снёс в свою бывшую спальню и дверь туда запер.

Я спрашиваю: «Дед, ты че творишь?» А он на меня смотрит пустыми глазами и молчит. Как партизан.

Ну, думаю, хрен с вами! Пошёл на огород, яблок поесть. Жара стояла жуткая, июль на дворе. Поел, вернулся в дом в прохладу. Решил прилечь на дедову кровать в кухне, пока родители суетятся.

Лежу, дремлю. И тут слышу — бабка в соседней комнате начинает бубнеть. Четко так, с интонацией. А патом как засмеётся. Смех такой… детский, заливистый. У меня аж мурашки по коже побежали.

Встал, думаю, надо проверить, что там происходит. Подхожу к двери в её комнату. И тут чувствую запах. Такой резкий, сырости. Как будто речной тины. И это в доме, блин, где все окна закрыты от жары!

Дверь в комнату была чуток приоткрыта. Я на пол смотрю… А там, на пыльных досках — мокрые следы. Маленьких детских босых ног. И ведут они прямо под бабкину кровать.

Я тогда ещё скептически настроен ко всему потустороннему был, но тут и меня до костей пробрало. Заглядываю в комнату. Бабка сидит на кровати, выпрямилась, смотрит прямо на меня. Улыбка до ушей, но вот глаза её… Глаза какие-то мёртвые, стеклянные.

Она смотрела на меня так, будто я часть интерьера или стена. А под кроватью… Я клянусь, пацаны! Я увидел, как в темноту под койкой скользнула бледная, раздутая от воды детская ручёнка.

В ту ночь бабка умерла.

— Да ну вас нахер с вашими историями! — Андрей вскочил, опрокинув пустую банку. — Я спать. Не хочу больше эту хрень слушать.

— Я тоже, — буркнул себе под нос Димон, стараясь не смотреть на окно. — Вырубай свет.

Они ушли в спальню и забаррикадировались там. А я остался. Надо было обязательно проверить дверь и окна.

Я тихо подошел к окну, выходящему на улицу. Луна светила ярко-ярко, заливая все своим мертвенно-бледным светом.

За забором, прямо напротив нашего дома, стояла она. Та самая соседка. В ночной сорочке, грязной и рваной. Она стояла неподвижно и смотрела прямо мне в глаза.

Ее губы растянулись в улыбке, точь-в-точь, как на фотографии. Она всё слышала. И она знает, что я всё знаю.

Завтра утром, как только рассветет, мы быстро уедем отсюда. Марш броском до трассы.

Она подошла к калитке. И, кажется, она её открывает. Нужно быстро проверить, заперта ли дверь.

(3)

Копия свидетельства об удочерении была последним листком в этой подшивке. Среди нескольких других копий документов.  От запечатлённых на них имён, фамилий и должностей у меня слегка свело скулы.

-Вы ведь никак не могли получить фотокопии некоторых из этих бумажек по официальным каналам, пусть и архивным, - констатировал я, закрывая папку, способную превратиться с первых президентских в Республике выборов в серьёзное досье с компроматом на того, кто подмял под себя этот пост.

-Это вы верно заметили, - призналась женщина. – Некоторыми дубликатами документов и своими мыслями поделился со мной мой бывший сокурсник с журфака ТашГУ. Он хорошо знает эту семью, так как не только родом из тех же мест, но и разбирается во всех этих религиозных хитросплетениях, которыми повязаны все её члены. Сейчас этот человек в оппозиции к власти, а до недавнего времени был депутатов в Верховном Совете… - Женщина осеклась, поняв, что сболтнула лишнего, но всё же добавила: - Впрочем, с полгода назад, или около этого, в результате организованных на него и его семью преследований со стороны спецслужб, он был вынужден покинуть страну… Возможно навсегда.

Серьёзно?! Тётеньку попросили полистать старые архивные бумажки в поисках происшествий, похожих на случай с бабкиной головой, а она в своём усердии вышла на пламенных революционеров?! Весьма странный ход мыслей, доложу я вам. Но интереснее всего было то – как это всё она собиралась связать воедино с нашими здесь «свистоплясками»?

-Я бы не хотела, чтобы некоторые из этих бумаг увидел кто-либо другой, кроме вас…

Уверен, что если бы не я, к кому эта женщина очень долго присматривалась для оценки надёжности, то дед получил бы от неё в свои руки немного сокращённый вариант её всё ещё странных наработок.

-Нашу семью интересует конечный результат, - успокоил я женщину. – Без политики и тем более – без оппозиции к ней.

Я взялся за следующую, третью папку.

«Лилит – как много в этом слове!.. Или – в этом духе?!», «Что в имени твоём всем нам, Лилит?..», «Лилит - женское начало зла – мать Ахримана!» - То ли наброски для статей, то ли просто размышления на бумаге. Тот же подчерк и та же манера изъяснения, что и в предыдущей папке. Скелет архивных копий документов обрастал плотью, продолжая оживать прямо на глазах. Но выходило так, что в члены этого монстра фактов, жизнь вдохнула всё та же мистика, а не искра человеческого гения.

Известный журналист (назовём его для нас – Махмудов) не сомневался в том, что в лице удочерённой девочки наш Ахриман там, на максимально нечистом для благочестия месте, воскресил к жизни саму Лилит, как когда-то, в начале времён, она породила его самого. Если хотите - своеобразный круговорот воплощения в материальное духов в нашем мире. Учитывая же не только политическую силу этого человека в нашей стране, делающего столь серьёзные заявления, но и его известность в журналистском сообществе (догадаться о его персоне не составило труда), то не прислушаться к его выводам было бы просто неуважительно. Понятное дело, что данные заметки адресовывались строго тем, кто был в «теме», дабы не оставить посвящённых в неведении о происках духов зла, оседлавших хребты нечистых на руку человеков.

Чем руководствовалась семья, удочерив ещё одного ребёнка, в которой к тому времени было уже восемь детей – старшая дочь и семеро сыновей, – этот вопрос пока оставался открытым, но не без намёков.  В любом случае, в этой семье никогда не скрывали того, что девочка – приёмная. А учитывая ещё более сократившееся число единоверцев с приходом воинствующего атеизма на смену не менее кровожадного ислама, то многодетных родителей можно было понять в их поисках будущего семейного счастья для своих кровинушек. Тем более подобный метод – поддерживания своей популяции путём адаптации малюток со стороны – был хорошо известен и отработан в их кругу. Необходимы были лишь знаки свыше – рука Ахурамазды над избранным для этой цели ребёнком!

Но кто мог подумать, что свидетельства благих знамений в тайной сущности девочки оказались не то, что ложными, а даже наоборот – диаметрально противоположными?! Конечно, всякий из непосвящённых в перипетии борьбы добра и зла, задался бы очевидным вопросом: зачем всемогущему и изобретательнейшему в создании дьявольских козней Ахриману столь сложный в реализации план для одного из своих явлений этому миру в материальной оболочке? Разве мало рождается детей от блудниц, неужели перевелись заражённые бешенством волчары или чего-то там ещё, поражённого злом – в угоду демону демонов, - стало меньше в человеке? Знаете, посвящённый в дела духовные гражданин только печально улыбнётся на подобную пытливость ума, обусловленного поверхностной логикой обывателя, и просто пройдёт мимо – у него нет времени на тех, чья жизнь ограничена временем бытия земного.

Ибо зачем Ахриману те, кто и так его, какой для него смысл утверждать грех отступничества среди тех, кто родился и живёт в безверии к истинному и благому Богу? Его поступь по этой земле – была и есть – в ногах грешников; он смотрит на всех нас, на весь мир, созданный всеблагим Ахурамаздой, глазами каждого из нас – отступников от истины; он слышит наши проклятья, нашу ложь, наши наветы и наши богохульные речи - нашими ушами; он льстит всем вокруг, он молится ложным богам, он пустословит и бранится нашими ртами, нашим языком; он чувствует, он осязает этот мир и нас в нём - нами самими – рабами его ненависти к Благому! Каждый из рода людского, созданный Творцом всего сущего, становится воплощением Тьмы, отказавшись от Господа! Ведь не зря смысл и основа веры каждого храма, посвящённого Ахурамазде – огонь -  являющий Его в силе очищения от скверны! Именно огонь лишил Ахримана его личного присутствия в этом мире, выжегший все его члены и ощущения, когда тот попытался прикоснуться к нему, дабы уподобиться Благому! 

Так ответь, душа, посвящённая в тайны миропорядка сил, стоящих выше человеческих: из чьей среды должно выйти совершенному демону, дабы окончательно разрушить то, что от неё, как от присутствия в ней божественного, осталось на пороге безвременья?! То-то и оно – молочная каша получится лишь в том случае, если она сварена на молоке, а не на воде! И, разумеется, ни в коем случае не забываем и про другие, не менее важные для навара, вкуса и заправки, ингредиенты: крупы, соль, маслецо, много масла! И вот она – пища из кухни Тьмы - которой суждено вскормить последних глашатаев Заратустры: злаки с пажитей греха, замешанные на скверне беззаконий, приправленные одержимостью, насыщенные безумием ереси и лютым колдовством!

Глава семьи вёл две абсолютно противоположные жизни: в соцмиру – добросовестный и исполнительный госслужащий в горсовете, а в подполье – прямой потомок жрецов Благой веры, и хранитель Бахрама – священного Огня, главного из трёх, олицетворяющих божественное присутствие. Ещё его предки, будучи дастурами (священники высшего чина), собирали от многих очагов, очищали и хранили этот огонь в храмах огня Афрасиаба - столице легендарного Турана, уничтоженной монголами части древнего Самарканда!

Хранительница же домашнего очага была как примерной домохозяйкой, так и активным общественником. Она одна из первых, в середине 1920-х, в их городе поддержала движение «Худжум» (освобождение женщин Востока от ига религии и угнетения патриархатом), присоединившись к акту публичного сожжения ненавистной паранджи – как символа женского рабства - на городской площади, проводимого такими же сознательными представительницами слабого пола. Правда, это был не её личный выбор, а решение мужа и отца-муллы на их семейном совете – золотое правило поддержки важных начинаний той или иной власти, являлось твёрдым залогом их выживания на протяжении многих поколений. И что с того, что муж - член партии и пламенный оратор идей коммунизма – искренне презирал весь этот соцстрой за его тотальную лживость и тиранию, а его свёкор – мулла их местечковой, махаллинской мечети – использовал ислам для прикрытия истинной Веры, а внешний фасад мечети - для сохранения за ним Храма огня? Все их личные жертвы приносились духу времени и обслуживающим его временщикам ради одной цели - сберечь божественные откровения Заратустры. Ибо как можно сомневаться в могуществе Ахурамазды, творца Праведности и Истины (Аши), когда твоя небольшая молельня для аллахопослушных, а в действительности – негасимый очаг подлинной веры, стоит всего в сотне метров от грандиозных развалин мечети Биби-Ханым, в своё время самой большой в Центральной Азии?! Той самой, которую построил величайший из распространителей ислама – Тамерлан, «Меч Ислама», но которая позорно рухнула ещё при его жизни, не устояв на месте разрушенного храма Ахурамазде, заложенного когда-то самим Заратустрой! Здесь, в столице древнего Турана, на землях ариев, ты родился, но быв непонят – изгнан, чтобы затем вернуться и в Гатах воспеть Творца!..

Что ж, скрывать истинную сущность ребёнка среди тех, кто и сам, из жизни в жизнь прячет себя от других под приятными для тех личинами – не так уж и палевно. Девочку назвали Лейла – ночная путешественница. Придя из ночи, она осветила новый день нового года. Правда, года новой для страны, для всего мира войны, разбудив в тот самый день, когда привезли девочку в её новый дом, воинствующий и кровожадный дух Тамерлана.  

Если бы только отец семейства заподозрил неладное именно тогда, когда тем же вечером, после долгой дороги, поднёс девочку к священному огню в знак очищения от злых духов, и пламя, символизирующее чистоту, отстранившись от ребёнка, чуть не погасло, то, кто знает, скольких скорбей удалось бы избежать. Но он в тот момент подумал на сквозняк, прикрикнув на старшего сына за его оплошность с дверью. Ведь как дыхание младенца может совладать с многовековой силой священного огня, свидетельствующего о присутствии Ахурамазды?!

Только, если это не дыхание демона всех демонов из самых глубин вечной Тьмы!..

Ислам, младший из сыновей, души не чаял в девочке! Несмотря на то, что и сам ещё в три года сосал грудь матери, первой насытиться от материнских сосцов давал своей, ставшей ему молочной, сестрёнке. Его привязанность к новому члену семьи не то что не беспокоила родителей, наоборот – безмерно радовала их. С ней он делился и лучшими игрушками, и ей он нёс всё вкусное, защищал и оберегал, а пойдя в школу, прилежно учился не для родительской похвалы, а чтобы порадовать своими успехами свою молочную половинку! Для неё он хотел быть лучше всех своих сверстников во всём: будь то учёба или схватка на кулаках с самым главным уличным задирой – у него была цель, и он к ней шёл! И никогда не сомневался в том, что это не её нежную ручку мать вложили в его руку, а это малышка схватила его, чтобы провести через всю отведённую ему жизнь. У девочки была цель, и Ахриман к ней шёл…

Первый, подтверждённый акт прямого колдовства был зафиксирован нашим дотошным журналистом в середине шестидесятых, когда Исламчик (не такой уж и выдающийся инженер-конструктор) без особых в начале своего профессионального пути связей и талантов, вдруг получил перспективную должность в республиканском Госплане – центральный узел экономики всей страны. К тому времени Ислам был женат во второй раз, а его ребёнку от первого брака шёл второй год. И нет, женой его и в первый, и во второй раз стала не Лейла - она была его верной тенью. Тенью его души.

Истинный древний обряд «иссик-совук» (а не то, что сегодня под этим термином известно в более упрощённых формах), требующий человеческой жертвы – самый ужасный и жестокий в чёрной магии, но и самый действенный. Ужас заключается в том, что для этого требуется крепкий, здоровый и как можно более младенческого возраста ребёнок, а жестоким этот чёрный колдовской ритуал делает то, что в непорочное тельце втыкаются ведьмовские иглы. Голова, сердце, печень, лёгкое, желудок, позвонок – тончайшие иглы, освящённые смертью в телах покойников, вводятся умелой рукой того, кто постиг совершенное зло и ненависть к человеку. Младенец не пожалуется на причину пронизывающей его внутренности боли, он не покажет, где болит, и он не укажет на того, кто медленно и изощрённо его убивает, а молоко матери, которым она вскармливает его в жизнь, теперь только продлевает время его мучений. Чем больше примет в себя ребёнок заговорённых жал смерти и чем дольше с ними проживёт – тем значительнее будет результат обряда. Смысл же этого дьявольского ритуала в том, чтобы с помощью наделённых оккультными силами игл ведьмы высосать жизненную энергию непорочного дитя и наделить ею в виде удачи, успехов, власти, богатств и всего прочего того, во имя которого это совершается.

Второй ребёнок друзей молодой семьи Хакимовых, с которыми те познакомились и сблизились вскоре после того, как они обосновались в Ташкенте, умирал больше месяца. Чем хуже ему становилось, тем чаще чета Хакимовых наведывались к ним, чтобы поддержать горюющих над их увядающим малюткой родителей.

Лейла, сестрёнка Ислама Хакимова, всегда приходила в этот дом с первой семьёй своего брата. За теряющего силы, вес и здоровье грудничка, она переживала больше всех. Часто брала его на руки, давая отдохнуть матери, обессиленной от постоянного недомогания и плача малыша, от бессонных ночей и тревог. Она носила его по комнатам, выходила с ним во двор, пела ему мягким голосом сирены, убаюкивала его тихим, словно шелест опавших листьев, шёпотом. В её руках ребёнок успокаивался и затихал… Вот только его глазки, с недетским ужасом смотревшие на ту, которая из раза в раз вонзала в него тончайшие, почти с волос иглы, не видел никто, кроме её самой и Ахримана, любующимся её глазами на дело рук своих.

Знал ли Ислам с самого начала о том, что творит его боготворимая сестрёнка ради его блага? Держал ли в своих руках те самые иголочки, побывавшие прежде в мёртвой плоти, а затем впившиеся в жизненно важные органы невинного сынишки его друзей во имя своего земного преуспевания и процветания? Всегда ли он и Лейла действовали сообща, уверенно двигаясь к намеченной цели по трупам даже детей, по безумной боли доверившихся им людей и по разрушенным судьбам тех, кто имел несчастье соприкоснуться с ними?.. Нет, про тот первый случай, до которого настырный журналист сумел докопаться, он не был уверен в прямой причастности Ислама к смерти малыша. Невиданной удачей было уже то, что вообще получилось установить настоящую причину смерти ребёнка после стольких лет неведения, правда, неофициально и в полном секрете от всех причастных.

Нашего журналиста-расследователя Махмудова, на мысль проверить информацию о смертях маленьких детей из окружения Ислама Хакимова и его сестры Лейлы, навёл их родной племянник – Джамшид Хакимов, также журналист, правда, только начинающий. Познакомились они благодаря тому, что оба усиленно «копали» под того, кто на данный момент уверенно и целенаправленно очищал свою единоличную власть от всех неугодных ему.  Молодому и деятельному парню не давала покоя смерть его отца, Арслана Хакимова, видного областного судьи, случившаяся не так давно. Примечательным в этом деле было то, что буквально через короткое время после загадочной смерти своего брата в 1989, Ислам успел прийти к власти в союзной Республике незадолго до кончины Союза… Политика, интриги, семейные тайны и прочее – пока перелистнём…

Вот, нужное нам: мать Джамшида, русская, медсестра, рассказала среди прочего сыну о том, что, когда тот ещё был у неё грудничком, она, после первого с его рождения визита к ним Лейлы, наткнулась на иглу, выступающую из его тельца. Просмотрев и прощупав затем каждый сантиметр кожи ребёнка, она, к своему облегчению, больше не нашла ни проколов на нём, ни припухлостей. Может, это был несчастный случай – малыша, по недосмотру положили туда, где завалялась иголка, или она была в пелёнке и вонзилась в него при пеленании? – Так могла оправдаться её золовка, если это и вправду не было случайностью. Но, как бы там ни было, они с мужем, с которым она тем же вечером поделилась этой ужасной новостью, решили не предъявлять Лейле столь ужасных обвинений, но сообщить о происшедшем. Молодая женщина, услышав о том, что приключилось с её племянником, и какие страдания ему причинила игла длиной с целый палец, очень расстроилась и проплакала у себя в гостевой комнате весь вечер. Ведь она не могла не любить детей, отучившись в престижном медицинском на детского психиатра, и получив в свои 26 место врача психоневролога в интернате для детей-инвалидов. На следующее утро она, сославшись на неотложные дела, уехала домой в столицу. Хотя погостить у брата в Джизаке, куда он переехал с семьёй, получив работу в местном суде и ставшего отцом в третий раз, собиралась дня на три.

Матери Джамшида младшая сестрёнка мужа никогда не нравилась. Несмотря на её привлекательную внешность, доверительную манеру общения и гибкий ум, чувствовалась в этой пробивной и успешной молодой особе нечто фальшивое и отталкивающее. Нет, далеко не все к Лейле относились с опаской и недоверием, напротив, многим она симпатизировала, и большинство из тех, кто с ней пересекался, хотели бы видеть её в своих друзьях. Но вот те, кто немного работал над своей духовной составляющей, кого тревожила мораль, справедливость и даже состояние их души, не могли не заподозрить в ней ложь, пропитавшей не только всю её жизнь, но и её саму – до самых внутренних глубин. Тем более зная о том, что произошло за то же время, но до того, когда странная и, скорее всего, ручной работы, очень тонкая, но невероятно прочная игла пронзила печень её сынишки: смерть отца Лейлы и патриарха всего их большого семейства; вторая женитьба недавно разведённого Ислама на женщине, чьи родители имели отношение к ЦК Республики и его стремительный взлёт – многообещающее место в Госплане! Но это были видимые для посторонних события, а вот то, что «прекрасная» Лейла, при поддержке Ислама, сразу после смерти их отца, потушила священный огонь, который тот так бережно хранил на протяжении всей своей жизни и завещал его своему старшему из сыновей, знали только посвящённые.

Итак, подытожим строго по времени: первое – смерть отца; второе – избавление от непростого древнего Огня, не дававшего Лилит проявить себя во всю силу; третье – принесённый в жертву ребёнок близких друзей Ислама, ради его успеха; четвёртое – развод с первой женой (кстати – также из знатной семьи, оказавшей своему провинциальному зятю неоценимую помощь в начале его карьерной и политической деятельности); пятое – новая женитьба на 19 летней девушке из ещё более значимой в столице семьи; шестое – должность в госаппарате! И всё это - за год с небольшим!.. Безусловно, если бы в этой составляющей не фигурировала Лейла, то сверхудачную карьеру нашего Исламчика, умудрившегося в свои 29 столь близко приблизиться к Олимпу власти, можно было бы без труда списать на хорошо продуманную стратегию его женитьб по расчёту…

Однако серьёзному в стране оппозиционеру и к тому же видному в Средней Азии журналисту Джахангиру Махмудову – не переставал я себе напоминать - не давала покоя вездесущая и загадочная Лейла (нисколько не шутя к имени которой он стал приписывать демоническое – «Лилит»!), как затем оказалось, косвенно причастная к делу о расследовании смерти ребёнка «по неосторожности». Действительно, тогда в теле покойного малыша, совсем случайно, наткнулись на странные иглы. Но как они туда попали – никто не мог понять, тем более учитывая то, что мать с ребёнком перед его смертью попали в больницу, проведя в ней несколько дней до самой трагедии. Подозревали тогда и саму мать, в связи с чем о её психическом состоянии опрашивали не только родственников, но и знакомых (в том числе и Лейлу), а также не исключали и работников больницы – врачей, медсестёр, санитарок. Страшный инцидент всё же пришлось замять, так как мать, узнав, какие муки перед ужасной смертью пришлось вытерпеть её ребёнку, чуть не сошла с ума, а против персонала ничего весомого не нашли. 

17

«Тебе – жар, ему - холод!»

«иссик-совук»  

(1)

По уши зарываясь в архивы суда, я оказывал неоценимую услугу нашей, прозревшей к благам избранных, Фемиде. Врождённые крайняя дотошность и излишняя педантичность, вкупе со знанием нужных языков, сделали меня незаменимым винтиком как в переходе всего архивного реестра с русского на узбекский, так и в его обновляемой классификации, с зачатками перехода на цифровое хранение документов. Не покладая рук и не ослабевая внимания я, в поте лица своего, сортировал, переписывал, листал и переставлял по полкам дело за делом, преступление за преступлением. Не забывая, конечно, о главном, для чего меня в эти запыленные стены и заваленные бумагами стеллажи, и направил дед – разобраться с криминальным прошлым нашей Семьи, дабы её настоящее и будущее могли блистать незапятнанной совестью и чистыми помыслами! Новая власть в стране требовала от нас нового к ней подхода – доверие друг к другу, без возмутительных намёков на мутное прошлое!

Самое первое, что я понял, вчитываясь в разбухшие папки уголовных дел это то, что ни одна милицейская школа, ни один юрфак, ни одно СИЗО и ни одна исправительная колония не просветят истиной преступления закона, как судебный архив. С самого первого слова открываемого вами дела и до последней точки – закрывшей его, вы становитесь незримым участником борьбы двух непримиримых сторон, пытающихся перетянуть чашу весов в руках Фемиды на свою сторону… Но меч правосудия, сколько бы я не вчитывался в завершённые дела, рубил в стране Советов исключительно головы обвиняемых, даже тогда, когда местная Фемида не утруждала себя хотя бы для вида немного прикрыть свои глаза покрывалом бесстрастия, кокетливо переглядываясь с власть предержащими. У нашей Фемиды не было ничего общего с древними мифами о правосудии, которому когда-то воздвигались храмы, которому поклонялись и в которое верили; нашу Юстицию зачали, породили, воспитали и взяли себе в услужение боги земные – вчерашние держатели партии человеко-коммун и сегодняшние байствующие попутчики демократии. Обвинитель от единовластия мог накидать на чашу весов обвиняемого столько поклёпов и подозрений, сколько того требовала карающая рука возмездия - по его мнению - не неся за это в реальности никакой ответственности, ибо чаша с другой, с его стороны была перевёрнута вверх дном, влегкую сбрасывая с себя любые доводы и протесты подсудимого. Для людей причастных и опытных это не было секретом, поэтому каждый старался подстроиться под осуществление правосудия как мог…

На тот момент, когда моя учебная практика в суде плавно переросла в студенческую подработку в его архиве, место старшего архивариуса продолжительное время было вакантным, и его работу временно исполняла одна из местных сотрудниц – женщина средних лет, нерешительная, а следовательно, безынициативная. Единственное, в чём она проявляла мастерство, было в подшивке дел и заваривании зелёного чая с чебрецом. Это значило, что полноправным хозяином плохо освещённого полуподвального помещения был я, когда там появлялся.

Но как же можно иногда ошибиться в человеке настолько, что когда он, после почти двух лет работы с тобой, вдруг заявляет вам, поправляя от волнения большие и неудобные очки на остром носике:

-Альберт, вы уже давно ищете такое, что… выходит за рамки естественного, - решилась обратиться ко мне из-за своего, запрятанного в одном из тупиков архива стола, Анна Сергеевна, когда я проходил мимо, совершенно забыв о её присутствии. Засидевшаяся в помощниках архивариуса не менее двух десятков лет, она для многих стала за это время ненавязчивой тенью. Иногда за весь день мы могли услышать друг от друг лишь: короткое «Здрасьте» и скорое «Пока».

Разумеется, я понял, что именно она подразумевала под «неестественным», но что вот меня напрягло – это как она, ни разу не замеченная мною у меня за спиной, могла догадаться о том, чем я здесь ещё занимаюсь, кроме нудной переархивации?! Интересно, а о том, сколько важных бумажек в интересующих меня делах я или изъял, или переписал-перепечатал, или даже доложил – она знала?! А сколько копий мне пришлось снять! А не пронюхала ли она про мой ключ-дубликат в помещение с вещдоками?

Я улыбнулся - и вовсе с неподдельным признанием к её осведомлённости и заинтересованности. Но разговор начала она, так пусть его и продолжит – я подошёл поближе и осторожно положил транспортируемые мной документы на её стол, выказав ей этим всё моё внимание.

-Ой, - словно выслушав далеко неутешительный приговор, выдохнула она своё последнее в этой жизни слово. – Простите, я не так выразилась, - найдя всё же в себе силы воззвать к милосердию, приглушённо ахнула она, но всё же с явными нотками жертвы. – Ваш дедушка, ещё в том году, когда и вы к нам в суд на практику поступили, но ещё не в архив, просил моего начальника… бывшего – он уже тогда на пенсии был – порыться в старых делах, может, что-то припомнить с процессами оккультными там, мистическим… - всё тем же тихим и осторожным, прощупывающим каждое слово голосом, пролепетала она. – А Саид Махмудович, начальник, бывший, перенаправил эту просьбу мне, понятное дело…

Что ж, логично. Дед тогда рвал и метал, подтягивая к поискам бабкиной головы всех и вся, не останавливаясь ни перед чем, и ни перед кем. До архива я добрался спустя пару месяцев после того, как была разграблена могила. Очень может быть, что дед, получив весь архив уже в моём лице, не упомянул о том, что прежде до этого пытался там что-нибудь вынюхать лично, надавив, в том числе, и на эту вот тётеньку…

-Так вы продолжали всё это время искать? – Меня это, и в правду, немного озадачило. – И я… - Я указал на себя пальцем.

-Ох! – Линзы громоздких очков увеличили глаза моей коллеги ещё больше. – Извините меня! Я думала, что вы знаете о данном поручении для меня…

-Конечно знал, - переиграл я ситуацию, - но думал, что вы уже давно прекратили поиски.

-Как же так? - Растерялась женщина. – Не доведя до конца пожелания уважаемых в городе людей? – В её «уважаемых» ясно слышалось – «опасных и мстительных». – Тем более – была обещана награда за ценную информацию…

Тут и без прямого сканирования её мозга было понятно, что упоминание о вознаграждение было всего лишь прикрытием своего страха. Уверен, что всё же раздобыв нужные сведения, она бы ещё и доплатила, чтобы поскорее с ними расстаться и побыстрее исчезнуть с глаз жуткой семейки. Уже только то, что она, несмотря на мою просьбу не делать этого, продолжала мне, самому, на первый взгляд, безобидному и тихому из фамильной братии «выкать» - говорило само за себя.

-Я так понимаю, Анна Сергеевна, что вы нашли нечто стоящее? – поинтересовался я, со всей доступной мне вежливостью.

-И даже перепроверила, - подтвердила она, встав со стула и смиренно вытянувшись передо мной.

Почему-то в этот момент она напомнила мне одну из забиваемых отцом собачонок для корейской кухни – они, на вытянутых и дрожащих лапах, парализованные каким-то своим внутренним чутьём неизбежности, лишающим их сил удирать от своего палача, застывали перед ним, покорно склонив свои головы для заклания. Не только их уши и хвост, но даже шерсть обвисала на них, словно омываемая потоками обрушившихся на них оглушительного отчаянья и полнейшей безысходности. В тот самый миг, оказавшись перед лицом самого совершенного живодёра, они были похожи на глупых овец на бойне, нежели на плотоядных животных. Что за сигналы могут исходить от безжалостных хищников к их жертвам, когда в них просыпается жажда крови? Как и чем улавливаются обречёнными те самые импульсы, исходящие от их пожирателей?

-Отлично! – как мог, успокоил я женщину. – Никто и не сомневался в вашей… компетентности. Я охотно вас выслушаю, и слово в слово всё передам деду.

-Правда, вы сделаете это… сами? – Она была готова, вот-вот, вздохнуть с облегчением.

-Конечно! – Я приложил правую руку к своему сердцу. - Только, присядьте, пожалуйста, обратно на стул, и… можете всё спокойно и в деталях мне рассказать…