- Мда, помотало тебя, браток. Не похаваешь уже картошечки.

Игорь лениво смотрел сквозь тело и размышлял, с чего бы начать.

-Ладно, давай заценим твой внутренний мир.

Патологоанатом глубоко вздохнул и приступил к детальному осмотру.

Белки глаз кроваво красные. Глотка сдавлена, гортань превратилась в кашу.

-Силища - моё почтение, аки пресс гидравлический.

Плечи и руки были целыми, ни тебе гематом, ни ссадин, ни сбитых костяшек, но под ногтями скопилась грязь, а где грязь там возможны и иные примеси. Игорь аккуратно собрал её для дальнейшего изучения, жертва могла сопротивляться, царапать душившую её руку. Генетический материал мог существенно помочь делу.

Пах, бёдра, колени и ступни также были тщательно обследованы. Никаких следов.

-С закусками разобрались, теперь основное блюдо.

Грудина и её рукоятка выломаны напрочь, без использования инструментов, руками. Мужика вскрыли как новогодний подарок.

-Бля, точно, надо ж Ксюхе ещё подарок упаковать!

Игорь мечтательно поднял глаза, мысли унесли его в кафешку возле дома, к предмету воздыхания. Новый год на носу, пора исполнения мечт и предпраздничной суеты.

-Я бы сейчас сидел чай пил и ждал когда у неё смена кончится, а не вот это вот всё.

Игорь глянул на безымянный палец правой руки.

-Пациент холост, надеюсь хоть подружка у тебя была.

Осмотр продолжился по порядку.

Первое на что Игорь обратил внимание, когда тело вывалили на стол, это отсутствие сердца и лёгкого. Их словно выдрали, на это указывал характерный вид стенок артерий. Про рваные бронхи и говорить было нечего.

Игорь чуть ли не носом уткнулся в уцелевшее лёгкое.

-А ты у нас наверное, особенное, да?

Скальпель лёг в руку и аккуратно рассек ткань. Опухоль открылась глазам патологоанатома.

- Занимательно. Тебя из-за этого не взяли? Так она ж маленькая ещё. Незаметная. Странно-странно.

Желудок разорван, как и селезёнка. Игорь уже видел похожие повреждения, в одном из баров города именитый боец ввязался в драку и мощным ударом порвал человеку эту злосчастную селезёнку.

Тут пострадал ещё и желудок.

- Ну тебя будто КамАЗ сбил, ей богу. А печëнку то ты где проебал, дружок?

От печени осталась примерно половина. Характер повреждений заинтересовал Игоря больше, чем рваный желудок.

Он с десяток секунд рассматривал остатки, прежде чем заговорить.

- У тебя её жрали что ли? Ну прям зубы же, ну.

Следы очень походили на человеческие, но очень острые. Слишком уж аккуратный рез.

-Каннибал в городе, ёпта. Да ещё и зубы себе наточил. С каждым днём всё радостнее жить.

Игорь видел на работе всякое, но этому трупу удалось его удивить. До него жмуров на ливер никто не разбирал. Кишечник представлял из себя кашу, с аккуратностью доставки тела никто особенно не церемонился. Скорее всего кишки не один раз собрали в кучу и бросили в остатки брюшиной полости. К ним налип всякий мусор, Игорь даже выудил из них кусочек упаковки от сухариков.

-Дааа, хрустнул ты по первому разряду, конечно.

Игорь посмеялся над своей же юмореской.

-Уйду в стендап. А что, военные, инвалиды, женщины в конце-то концов, в стендапе есть, а вот сотрудников морга нет. Буду первым. ИГОООООРЬ ЗАБОЛОТСКИЙ С ПРОГРАММОЙ "Я ЗНАЮ ВАС ИЗНУТРИ"! По-моему блестяще!

Патологоанатом скинул перчатки, фартук и снял маску, вышел в коридор.

Электронная курилка с арбузным вкусом сама по себе оказалась в руках. Шаги эхом отдавались по коридору, щелчок дверного замка и холодный свет ламп залил комнату "релакса", как называл её Игорь.

Он сел на диван и достал мобильный. Номер следователя в телефонной книжке начинался с буквы А. Все важные контакты начинались с буквы А. А мама, А Ксюша❤, А Константин След.

Разговор вышел долгим, Игорь рассказал всё в мелких подробностях.

- Подводя итог, я думаю, что сердце и лёгкое забрали, чтобы съесть попозже. Ну или это ритуал невнятный. Без пол литра не разобраться.

В ответ долго молчали.

- Игорь, ты бля уверен? Это точно зубы? Ты не пьяный?

В голосе Кости сквозило недоверие.

-Костик, я хоть раз ошибался? Блять, да ошибался, знаю, но не в этот раз. Это сто проц зубы. И обладатель зубов очень крепкий. Следов применения инструментов я не обнаружил. Он его руками разделал, Кость. Ищите ахуенно здорового мужика.

-Я тебя понял, заеду через пару часов, покажешь, что к чему на натуре. Давай, отбой.

-Понял, принял. Жду.

Игорь привычно поскроллил ленту, написал Ксюше несколько нежных слов, и отложил телефон. Резко выдохнув, он хлопнул себя по коленям и взял со столика фотоаппарат. Нужно было всё зафиксировать. Спустя минуту, он уже выхватывал объективом общие и крупные планы останков. Глотка, гематомы на ней, остатки грудины и брюха. Спустя десять минут дело было кончено.

-Дааа, накинул ты Костику головной боли, родной. Кто ж тебя так? Ты вкусный такой что-ли? Мужик как мужик.

Игорь хмыкнул и поспешил вернуться в кабинет. Нужно было заполнить кучу бумаг.

Отчёт, журнал. Как только с бумагами было покончено Игорь откинулся на спинку стула и потянулся.

-Интересный сегодня денёк конечно. Пожрать не мешало бы,

Сказал он вставая на ноги. -Бомжик-бомжик-бомжик... где мой вкусный бомжик.

Он выудил из шкафчика стакан с лапшой быстрого приготовления и щелкнул тумблером чайника. Вскоре вода забурлила и крутой кипяток ошпарил хитросплетение нехитрой еды.

-А пааахнет кааак... Ммм... Отрыв фляги. Игорь вновь уселся за стол и принялся за лапшу.

Звонок разразился птичьим щебетом.

-А вот и Костик подоспел. Игорь выскочил в коридор, -Иду!

Массивная, выкрашенная серой краской дверь, отделяла мир живых от мира мёртвых двумя замками.

Щёлк, щёлк.

Щёлк, щёлк, щёлк, щёлк.

Дверь распахнулась впуская гостя, или вернее сказать, гостей. Рядом с Костей стоял ещё один мужчина, на вид лет может тридцать пять, сорок.

Внешним видом он разительно отличался от следователя, одет просто, но со вкусом. Пальто, брюки, хорошие, начищенные ботинки, чёрный шарф. Глаза сверкали серыми молниями.

А вот с Костика как будто и делали мем "Как понять, что сейчас будет принималово".

-День добрый, проходите, мы тут обедничаем, если вы не против.

Игорь отступил в коридор и протянул руку для приветствия.

-Здарова Игорян, да не, не спешим вроде. Костик повернулся к спутнику.

-Это Владимир Но…

-Владимир, просто Владимир, мужчина улыбнувшись протянул руку и ответил на приветствие патологоанатома. Костя кашлянул и продолжил.

-Так вот, Владимир мой старший товарищ и коллега, так сказать, по цеху. Очень уж его наш обглодыш заинтересовал.

Игорь взглянул на нового знакомого с лёгким интересом.

-О, так вы ценитель? Желаете приступить немедля?

Владимир улыбнулся.

-Нет, что вы, не смею отрывать Вас от еды.

Игорь мысленно выдохнул, лапша не остынет!

Троица расположилась в кабинете в разных углах.

Игорь сидел за столом, Костя стоял оперевшись на шкафчик для одежды, а Владимир сидел на диване. Кофе в его кружке ароматно дымился и время от времени он прикладывался к ней, делая большие, по ощущениям, обжигающие глотки.

-Владимир, прошу прощения, а из какого вы отдела?

Игорь прервал тишину, его распирало любопытство. Больно уж похож был гость на какого-то частного детектива или секретного агента.

-О, я работаю, скажем так, в особом отделе. Вот такие странные, выходящие из ряда вон происшествия как раз наш профиль.

Игорь аж заерзал от интереса.

-А часто у Вас такие происшествия? Я просто первый раз столкнулся с подобным и признаться, мне до брюшных колик интересно, кто его так отделал.

Костя всё это время прикидывающийся мебелью укоризненно посмотрел на Игоря. Во взгляде напрямую читалось "Куда ты блять лезешь? ".

Владимир сделал ещё один большой глоток кофе, поставил кружку на подлокотник и посмотрел на Игоря.

-Скажем так. Такие случаи происходят чаще, чем вам кажется. Человек вы молодой, ещё успеете насмотреться на всякое... Необычное.

Собеседник улыбался, а вот у Игоря от этой улыбки по спине пробежали мурашки лёгкого волнения и интереса.

Когда с лапшой было покончено, троица направилась к телу. Владимир долго рассматривал останки, задавал много уточняющих вопросов, Костик же напротив, старался не смотреть на тело. Пулевые или колото-резаные раны были для него привычны, но вот такое было в новинку.

-Подведём итог. Игорь, твои предположения, что случилось с этим человеком? Ваша версия событий?

Владимир пытливо смотрел на молодого патологоанатома.

-Итак. По моей версии события развернулись в следующем порядке. Жертву атаковали в лицо, сдавили горло, вероятно он сопротивлялся, под ногтями грязь, возможно частицы эпителия злодея, образцы я собрал. Следом был чудовищный удар в живот, отсюда месиво в брюшине, разрыв желудка и селезёнки. После этого проломили грудину, выдрали её, и развернули рёбра. Думаю сразу приступили к печени, пока тёплая. После удалили лёгкое и сердце, возможно про запас. Злодей привередливый, раковое лёгкое брать не стал, причём он понял, что оно поражено без вскрытия и анализов, что примечательно.

Владимир хмыкнул. Потер глаза пальцами и обратился к Косте.

-Похоже на правду. Я в принципе удовлетворён, есть нюансы, но я думаю, что мы сработаемся.

На лице Кости мелькнуло беспокойство и грусть одновременно.

-Я вас понял. Пойду, дам команду забирать тело. Константин вышел из холодного помещения, оставив Игоря и Владимира наедине.

-Игорь, не буду ходить вокруг да около. Вы мне подходите как специалист. Скоро я свяжусь с вами, работы будет много, иногда она даже будет интересной и познавательной. У вас как со стрессоустойчивостью?

Игорь был крайне заинтригован.

-Да порядок. Но вы же понимаете, я по сменам работаю...

Владимир прервал его жестом.

-Работа будет только в ваши смены. Тело привозят, вы проводите всё необходимые манипуляции, тело увозят. И предупрежу заранее. Не болтайте о том, что у вас тут происходит. Сопутствующую документацию мы привезём позже. Сами понимаете, неразглашение и прочее. Сработаемся?

Владимир вытянул руку.

Игорек не думал и секунды. Это всё было большой тайной, в которой ему жутко хотелось покопаться.

Мужчины пожали руки. Секунду спустя в помещение вошли люди в серой униформе и масках. Тело уложили в специальный мешок и переложили на носилки. Владимир внимательно следил за погрузкой, пока Костя и Игорь курили возле спуска в подвал, где и находилась вотчина патологоанатома.

-Игорь. Ты сегодня буквально въебался в жир двумя ногами. Причём по самые яйца.

Костя смотрел в сторону фургона.

-Да ну, приятный дядька, да и коллега же твой. С вашими то жмурами постоянно работаем, чего с его не поработать?

Игорь смотрел на товарища, пытаясь понять причину его беспокойства.

-Короче, скоро поймёшь о чем я. Это не простые менты. Больше сказать не могу.

-Дружище. Если будешь с ним работать, не лезь куда он не просит лезть. Это страшный человек, будь на чеку.

-Буду, Костян, само собой.

Игорь пожал протянутую руку. Теперь неясное чувство беспокойства проснулось и у него. Оно смешалось с чувством предвкушения большой тайны, которую он жутко хотел узнать.

Последняя затяжка, окурок спикировал мимо урны.

Потянул дверь на себя, вошёл и мягко притворил её за собой.

-Эх картошечки бы щас…

Продолжение следует.

Больше подобного в моем ТГ https://t.me/chernoe_na_belom

Её звали Лиса — не за хитрость, за цвет волос. Двадцать шесть лет, четыре года в «Свободе», связистка и по совместительству снайпер, что редкое сочетание, но в «Свободе» вообще всё нестрогое.

Его звали Устав — кличка издевательская, прилипшая на первом году, когда он ещё пытался цитировать регламент старшим. Двадцать восемь, шесть лет в «Долге», сержант, начальник смены на дальнем посту у Ростока.

Они не встречались. Ни разу, до самого конца.

---

Всё началось с частоты 147,350.

Это мёртвая частота. Не служебная, не занятая — просто пустой участок диапазона, на котором в Зоне никто не работает. Помехи, статика, иногда обрывки чужих переговоров с далёких ретрансляторов.

Лиса нашла её случайно, в ночную смену, гоняя приёмник от скуки.

И услышала музыку.

Не радиостанцию — кто-то напевал. Мужской голос, негромко, без слов. Три ноты, повторяющиеся, простые.

Она послушала минут пять. Потом взяла микрофон и сказала:

— Эй.

Пауза. Пение прекратилось.

— Эй, — сказала она снова. — Ты кто?

Голос ответил не сразу.

— А ты кто?

---

Дальше было так, как бывает у людей, которые говорят в темноте.

Они не назвались. Не потому что конспирация — просто не пришло в голову. Двое в ночную смену, обоим скучно, оба на постах, где до утра ничего не произойдёт.

Говорили о ерунде. О том, что консервы одинаковые везде. О том, что в детстве он хотел быть машинистом, а она — ветеринаром. О книжках. Он читал фантастику, она — детективы, и они полчаса спорили, что хуже.

Под утро он сказал:

— Завтра тоже дежурю.

— Я тоже.

— Ну.

— Ну.

---

Так продолжилось.

Каждую ночь, на 147,350, с двух до пяти, когда на постах тише всего.

Через две недели они знали друг о друге всё, кроме главного.

Она знала, что у него умерла мать, когда ему было девятнадцать, и что он до сих пор не может слушать определённую песню. Он знал, что она в шестнадцать сбежала из дома и полгода жила на вокзале, и что она до сих пор не спит на спине.

Она знала, как он смеётся — коротко, будто спохватываясь.

Он знал, что она грызёт ноготь на левом мизинце, когда думает, — она сама рассказала, смеясь над собой.

Они не знали, что он в «Долге», а она в «Свободе».

---

Через месяц он сказал:

— Слушай. Мне надо кое-что спросить.

— Спрашивай.

— Мы можем встретиться?

Она молчала долго.

— Не знаю, — сказала она наконец. — Мне страшно.

— Почему?

— Потому что сейчас хорошо. А как встретимся — станет как у всех.

— Может, лучше станет.

— А может, хуже.

Она отключилась первой в ту ночь. Впервые за месяц.

---

На следующую ночь она вышла в эфир и сказала:

— Давай встретимся.

— Правда?

— Правда. Но с условием.

— Каким?

— Не сейчас. Через месяц. Хочу ещё месяц вот так.

Он согласился.

---

Вот здесь начинается то, о чём я рассказываю.

Потому что месяц у них не кончился нормально.

На двадцатый день Лиса вышла в эфир — и не услышала его.

Помехи. Статика. Пустая частота.

Она вызывала три часа. Никто не ответил.

На следующую ночь — то же самое.

На третью — то же.

---

Она решила, что он погиб.

В Зоне это первая версия и обычно верная. Человек не вышел на связь — человека нет.

Она держала частоту ещё неделю, каждую ночь, по три часа, — не потому что надеялась, а потому что не могла перестать.

На восьмую ночь он ответил.

---

— Прости, — сказал он. — Не мог выйти.

Голос был другой.

Не хриплый, не усталый — другой. Как будто говорил тот же человек, но с задержкой в полсекунды, которую слышишь не ухом, а чем-то другим.

— Ты где был?

— Долго рассказывать.

— Я тут неделю сижу. Рассказывай.

Он помолчал.

— Был бой, — сказал он. — На Агропроме. Меня зацепило.

— Сильно?

— Достаточно.

---

Он рассказал.

Бой действительно был — я потом проверил, был, «Долг» столкнулся с наёмниками, потери с обеих сторон. Устав получил осколок в грудь и двое суток пролежал в подвале, пока его не нашли свои.

— Я думал, всё, — сказал он. — Лежал и думал: обидно. Через десять дней должны были увидеться.

— И?

— И я стал разговаривать. Вслух, в темноте. С тобой. Как будто ты слышишь.

— Я не слышала.

— Знаю.

Он опять помолчал.

— Но кто-то слышал, — сказал он.

---

Он рассказал, что в подвале, на вторые сутки, когда он уже плыл, к нему кто-то пришёл.

Не человек. Он не смог описать.

— Оно село рядом, — сказал Устав. — И слушало. Я говорил, а оно слушало. Часа три. Или шесть, я не понимал время.

— Что ты говорил?

— Всё. Про тебя. Про то, что не успею. Про то, что дурак, потому что месяц этот придумали, и вот теперь месяца нет.

— И оно?

— Оно ничего не сказало. Потом ушло. А потом меня нашли.

---

Лиса не поверила. Списала на бред от кровопотери.

Они говорили ещё неделю, каждую ночь, и всё было почти как раньше. Почти.

Голос оставался другим. Полсекунды задержки, которую не объяснить радиосвязью.

И ещё одно.

Он стал знать больше, чем должен.

---

Первый раз она это заметила, когда он сказал:

— Ты сегодня ноготь не грызла.

Она замерла.

— Что?

— На левом мизинце. Ты сегодня не грызла.

— Как ты...

— Не знаю, — сказал он. — Просто знаю.

Она проверила себя. Он был прав: в тот день она не нервничала, и рука не поднималась к лицу ни разу.

---

Дальше — больше.

Он знал, что она ела на ужин. Знал, какого цвета была её кружка. Знал, что она подстриглась — на два сантиметра, сама, ножницами, криво.

— Ты меня видишь? — спросила она.

— Нет.

— Тогда как?

— Я не вижу, — сказал он. — Я как будто помню. Как будто это уже было и я вспоминаю.

Она молчала.

— Мне страшно, — сказала она наконец.

— Мне тоже.

---

К концу месяца — того самого, обещанного, — она уже не спала днём.

Лежала и думала.

Потому что появилась догадка, которую она гнала, и которая не гналась.

На тридцатый день она вышла в эфир и сказала:

— Устав.

— Да.

— Ты живой?

Пауза. Долгая.

— Не знаю, — сказал он.

---

Она поехала на Агропром.

Не спрашивая разрешения, бросив пост, нарушив всё, что можно, — свободовцу на территории «Долга» появляться нельзя, но ей было уже всё равно.

Нашла подвал по описанию: третий корпус, вход с северной стороны, лестница вниз.

Спустилась.

Подвал был пустой. Бетон, обвалившаяся штукатурка, лужи.

И следы.

В одном углу — бурое пятно на полу, засохшее. Много. Больше, чем человек может потерять и выжить.

Она стояла над этим пятном очень долго.

---

Потом достала рацию.

— Устав.

Тишина. Днём он никогда не отвечал.

— Устав, я в подвале. Я вижу кровь.

Тишина.

— Ты умер здесь? — сказала она. — Скажи.

Рация зашипела.

И ответила — днём, впервые:

— Я не знаю. Правда не знаю.

---

Она вернулась к своим. Её не наказали — «Свобода» вообще редко наказывает, — но командир посмотрел внимательно и спросил, всё ли в порядке.

Она сказала: всё.

В ту ночь она вышла на частоту и сказала:

— Я узнавала. В «Долге» есть сержант с твоей кличкой. Он живой. Он на посту у Ростока.

— Хорошо.

— Ты — он?

Пауза.

— Я не знаю, — сказал голос. — Я помню его жизнь. Я помню, как разговаривал с тобой месяц. Я помню подвал. Дальше — не помню.

— То есть ты можешь быть...

— Я могу быть тем, что осталось, — сказал он. — Или тем, что слушало. Или обоими. Я не понимаю, чем я являюсь, и не могу проверить.

---

Тогда она сделала то, что и должна была сделать раньше.

Пошла к нему.

К настоящему. К сержанту «Долга» по кличке Устав, на дальний пост у Ростока.

Пришла безоружная, с поднятыми руками, в форме «Свободы», средь бела дня.

Её могли застрелить на подходе. Не застрелили — старший смены оказался опытный и понял, что человек, идущий так, идёт не воевать.

— Мне нужен Устав, — сказала она.

---

Он вышел.

Двадцать восемь лет, среднего роста, тёмные волосы, шрам на подбородке. Обычный.

Посмотрел на неё без узнавания.

— Ты кто?

— Лиса, — сказала она. — С частоты сто сорок семь и триста пятьдесят.

Он нахмурился.

— Не знаю такой частоты.

---

Она стояла и смотрела на него.

Он не врал. Она умела определять — четыре года работы со связью, с людьми, с голосами.

Он действительно не знал.

— Ты был в подвале на Агропроме? — спросила она. — Три месяца назад. Ранение в грудь.

Он расстегнул воротник и показал.

Шрам был. Свежий, розовый, стянутый.

— Был, — сказал он. — Двое суток. Меня нашли свои.

— Ты помнишь, что там было?

— Нет, — сказал Устав. — Ничего не помню. Провал. Помню бой, потом — палату.

Он смотрел на неё, и что-то в его лице менялось.

— А что? — спросил он. — Ты откуда знаешь?

---

Она рассказала.

Всё, с начала. Про месяц ночных разговоров. Про то, что он ей рассказывал: про мать, про песню, про машиниста. Про то, что она рассказывала ему.

Он слушал, и с каждой минутой становился бледнее.

Потому что всё было правдой. Всё до последней детали — про мать, про песню, про то, что он не может её слушать.

Про это не знал никто.

— Я этого не говорил, — сказал он. — Я никому этого не говорил.

— Ты говорил мне.

— Я тебя первый раз вижу.

---

Они стояли друг напротив друга — свободовка и долговец, на дальнем посту, под взглядами четверых бойцов, которые не понимали, что происходит, но уже опустили оружие.

— Что-то от тебя ушло в тот подвал, — сказала Лиса. — И осталось там. И оно со мной разговаривало.

— Это бред.

— Достань рацию.

Он достал.

— Поставь сто сорок семь и триста пятьдесят.

Он поставил.

---

Эфир зашипел.

И потом — сквозь шум, негромко — кто-то начал напевать.

Три ноты. Простые, повторяющиеся.

Устав побелел.

— Это... — сказал он. — Это я так пою. Я всегда так пою, когда один.

— Я знаю, — сказала Лиса.

Пение продолжалось.

Потом голос сказал — его голосом, с полусекундной задержкой:

— Привет.

---

Дальше было плохо.

Устав сел на землю. Просто сел, прямо где стоял.

— Кто ты? — сказал он в рацию.

— Не знаю, — ответил голос. — Я думал, что я — ты.

— Я — я.

— Да, — сказал голос. — Я это понял, когда она пришла.

Пауза.

— Я, наверное, то, что ты оставил в подвале, — сказал голос. — Ты лежал двое суток и разговаривал с ней. Ты столько раз её позвал, что что-то отделилось и пошло звать дальше. А потом тебя нашли и унесли, а оно осталось.

---

Лиса плакала.

Тихо, не всхлипывая, — просто стояла и текло по лицу.

Потому что она поняла раньше обоих.

Тот, кого она любила, — не Устав. Устав её не знал. Устав был чужим человеком со шрамом на груди и провалом в памяти.

Тот, кого она любила, — был голосом на мёртвой частоте.

И у него не было тела, куда можно прийти.

---

— Что нам делать? — спросил Устав.

— Тебе — ничего, — сказал голос. — Живи. Ты не виноват.

— А тебе?

— А я не знаю, сколько ещё есть. — Голос был спокойный. — Я слабею. Первый месяц было ясно, сейчас — как через вату. Думаю, я разойдусь.

— Когда?

— Скоро.

---

Лиса взяла рацию из рук Устава.

— Слушай меня, — сказала она. — Ты не разойдёшься.

— Лиса...

— Заткнись. Ты обещал встречу. Через месяц. Месяц прошёл. Ты обещал.

Голос молчал.

— Где? — сказал он наконец.

— В подвале.

---

Она пошла туда одна.

Устав хотел идти с ней — она не пустила. Сказала: это не твоё.

Он не спорил. Он вообще с того дня стал молчаливым и через полгода ушёл из «Долга» и из Зоны.

Лиса спустилась в подвал на Агропроме вечером, села на бетон рядом с бурым пятном и включила рацию.

— Я тут, — сказала она.

— Я тоже.

— Ну вот и встретились.

---

Они разговаривали всю ночь.

О чём — она никому не рассказала. Ни разу, ни одному человеку, за все годы.

Известно только, как это кончилось.

Под утро голос стал совсем слабым. Пропадал, возвращался, снова пропадал.

Последнее, что он сказал — она это повторила один раз, Фитилю, лет через пять, когда напилась и не сдержалась:

— Знаешь, что странно? Мне не страшно. Я думал, будет страшно, а мне просто хорошо, что ты пришла.

Потом эфир опустел.

---

Она вышла из подвала на рассвете.

И вот что было дальше — то, ради чего я вообще рассказываю эту историю.

Частота 147,350 не замолчала.

---

На ней теперь поют.

Три ноты, негромко, мужским голосом. Не постоянно — иногда. Раз в несколько недель, всегда ночью, всегда с двух до пяти.

Тот, кто выйдет на эту частоту в такое время, услышит.

Если ответить — не отвечают. Не разговаривают, не реагируют. Просто поют, пока не смолкнут.

Проверяли многие. И «Долг», и «Свобода», и учёные с Янтаря. Источник не пеленгуется: сигнал приходит отовсюду и ниоткуда, аппаратура даёт разные направления при разных замерах.

---

Лиса до сих пор в Зоне.

Ей тридцать четыре. Всё та же связистка, всё та же «Свобода», рыжая, с прищуром.

Ночью, в свои смены, она держит на приёмнике 147,350.

Не вызывает. Просто держит.

Иногда — раз в несколько недель — слышит.

Тогда она садится поудобнее, ставит громкость потише и слушает до конца.

---

*Про частоту знает вся Зона, но пользуются ей мало: суеверие сильнее любопытства. Считается, что на 147,350 нельзя выходить с плохими намерениями — не потому что накажет, а потому что «неприлично».

«Долг» и «Свобода» негласно исключили эту частоту из рабочего диапазона. Обе стороны, независимо, без переговоров.

Устав живёт где-то в Черкасской области, работает на железной дороге — не машинистом, но рядом. Не женат. Раз в год, в один и тот же день, отключает телефон и никого не видит; что это за день, не объясняет.

Тихого однажды спросили, кто поёт на 147,350.

Он ответил: «Часть человека, которая пошла звать и не вернулась».

Спросили: «Ей больно?»

Он подумал и сказал: «Не думаю. Она делает то, для чего отделилась. Она зовёт. А её слышат. Это, по-моему, лучшее, на что может рассчитывать любой из нас».*

Судя по звукам, батян направился в сторону прихожей. Его домочадцы тоже потихоньку выдвинулись на разведку. Слышу звонкий поворот ключа в замочной скважине. Что ж, надеюсь сейчас этой семейке изложат лекцию о шумовом загрязнении в доступной форме.

Послышался весьма короткий, но оживленный диалог. Глава семейства начал что-то говорить на повышенных тонах, но не могу разобрать, что именно. Тембр его голоса выдавал смесь замешательства и животного ужаса, каких обычно от него не слышу. Подумать не мог, что этот быдлоид способен на такую гамму эмоций.

Через минуту я обратил внимание, что и без того смазанная речь горе-батяни становится всё менее разборчивой. Наконец, она перешла в мычание. Мелкий пиздюк побежал обратно в комнату. Тёлка орет как не в себя, захлебываясь собственным криком. Стены задрожали и сверху отчетливо послышался грохот падающей мебели, звон расколотой посуды, треск разбитого стекла. По мозгам ебанул оглушительный удар в стену, после чего наступила тишина. Вот тебе и Юрьев день.

Какое-то время я сидел на кровати, тупо смотря в одну точку. Я пребывал в состоянии глубокого шока, моё тело и разум будто оцепенели. То что я слышал, не укладывалось в голове. Что там, чёрт возьми, произошло?

Любопытство взяло верх и я решился наведаться в злополучную квартиру.

Поднимаясь по лестнице, я ощущал быстрое биение сердца, мои ладони сильно вспотели. Тем не менее, мной владела маниакальная жажда узнать, что случилось. Я должен это видеть и всё тут.

Дверь оказалась открытой. Нерешительно потянув за ручку, я медленно вошёл внутрь.

Нащупав пальцами кнопку в темноте, я включил свет. Посмотрел по сторонам. Всё вокруг было разрушено, – шкафы лежали на боку, посуда разбита, бытовая техника разлетелась на части. Кроме телевизора в углу, который с помехами всё ещё показывал футбольный матч.

Пройдя до конца коридора в самую большую комнату, я встал как вкопанный.

Ебёна мать! На месте стены зияла огромная прямоугольная дыра с выходом на улицу. Вокруг валялись раздробленные кирпичи. Кто или что способно сотворить подобное?

"Привет!"

Вздрогнув от неожиданности, я обернулся назад. Да это же мелкий пиздюк! Неужели он смог уцелеть в этом круговороте?

– Привет. Что здесь произошло? Где твои родители?

– Их похитили инопланетяне.

Я почесал затылок.

– Ты серьёзно что-ли?

– А у вас есть варианты получше?

И вправду нет.

– Но какой в этом смысл? Похищать конкретно твоих предков - сказал я.

– Пришельцы хорошо владеют русским языком и пытались объяснить отцу суть визита, но в ответ он только матерился и вообще их не слушал.

– И в чём же суть?

– В том, что они забирают людей на опыты. Они бы по-любому похитили кого-нибудь из нашего города, но мы оказались самыми шумными среди всех. Вот и привлекли внимание алиенов. Хорошо что я успел спрятаться, а то меня бы тоже похитили.

Да уж, ну и дела.

– Извини за дурацкий вопрос. Твой батя почему мычал?

Паренёк засмеялся.

– Слишком много нёс чепуху, вот пришельцы ему рот и зашили. А ещё им не нравится трёхэтажный мат.

Похоже, он говорит правду. Ну и ночка выдалась сегодня.

– Пойдёмте, я вам кое-что покажу - сказал паренёк.

Он потянул меня за руку и мы подошли к прямоугольной дыре, на месте которой совсем недавно стояла стена.

Паренёк показал пальцем на какую-то красную точку в небе.

– Знаете, что это? Это тот самый инопланетный корабль. Я слежу за ним с момента, когда он отсюда стартовал. Скоро он скроется из виду. Надеюсь, навсегда. Поверьте, меня эти предки задолбали не меньше вашего.

Я чувствовал ни с чем не сравнимое облегчение, будто бы камень с души сняли. Какое-то время я бессознательно созерцал в ночном небе красный огонёк НЛО, находясь в какой-то медитативной полудрёме. Теперь всё у меня будет хорошо, ведь теперь за долгое время я смогу вспомнить, что такое нормальный сон.

Шесть лет я вкалывал техником по обслуживанию городских линий метрополитена. Поначалу работа казалась пустяковой: заменить перегоревшую лампочку, проверить проводку, залатать очередную протечку. Но эта густая, абсолютная тьма быстро вправляет мозги. Подземка не играет по правилам верхнего мира. Она подчиняется куда более древней и жестокой реальности.

Зовут меня Тайлер. Я пошел сюда не из романтической любви к подземельям – просто позарез нужны были деньги, а платили исправно. Пока нормальные люди ходили при солнечном свете, я напрочь терял счет времени в тоннелях. Там нет ни дня, ни часов. Существует лишь звук… а порой – его леденящее душу отсутствие.

Моим напарником был Миллер. Лет на десять старше меня, с преждевременной сединой и навсегда въевшейся в кожу серой пылью метро. Эти подземные лабиринты он знал как свои пять пальцев. Самой странной чертой Миллера было его умение не задавать вопросов. Он словно понимал: оставаться в неведении куда безопаснее, чем услышать ответ. Раньше я считал его трусом. Позже догадался – это чистый инстинкт выживания.

В день, когда нас приписали к «Черной ветке», привычный гул в раздевалке мгновенно стих. Среди путейцев это название не вызывало улыбок – его произносили исключительно осторожным полушепотом. Систему тоннелей построили еще в двадцатых годах, законсервировали после необъяснимого обвала, стерли с официальных карт и пометили как «несуществующую». Официально там ничего не было. На деле же… ходили слухи о мерцающих во тьме огнях и доносящихся оттуда странных звуках. Иногда отправленные туда рабочие просто не возвращались.

Мастер вызвал нас в кабинет, швырнул на стол пожелтевший, выцветший чертеж, уставился прямо в глаза и отчеканил:

– Там действует только одно правило. Абсолютная тишина. Никаких разговоров, никаких шуточек. И ради всего святого, что бы ни случилось – не вздумайте свистеть.

Я усмехнулся. Миллер лишь молча кивнул. Как и все, я списал это на очередное рабочее суеверие. Акустика, угроза утечки газа, перепады давления – мозг судорожно искал логическое объяснение. Люди обожают выдумывать логику. Так проще, чем поверить в неведомый, нависающий над тобой ужас.

Вот только «Черной ветке» плевать на логику.

Я, Миллер и еще двое техников – Джексон и Ли – спускались в темноту на ржавом доисторическом техническом лифте. Подъемник грохотал и стонал, содрогаясь так, словно сама земля тащила нас в свою пасть. Воздух пропитался запахом озона и мокрого, гниющего железа.

Джексон глянул в экран телефона и хмыкнул:

– Слушайте, если тут ловит вайфай, я готов сюда переехать. Столько денег на аренде сэкономлю.

Ли нервно хохотнул:

– Проведешь здесь десять минут – и напрочь забудешь, что значит слово «вайфай».

Миллер даже не улыбнулся. Он стоял, прислонившись к металлической стене и прикусив незажженную сигарету. Его взгляд намертво прирос к дверям лифта.

Я повернулся к нему:

– Ты всегда такой молчаливый?

– Тишина – это часть работы, – буркнул он.

Джексон осклабился и подался вперед, отчего его голос гулко отразился от железной кабины:

– То есть, если меня там кто-то позовет по имени, откликаться не стоит? Ну уж нет, это просто невежливо по отношению к местным гоблинам.

Взгляд Миллера стал ледяным.

– Молись, чтобы тебя никто не позвал.

Входом на «Черную ветку» служила тяжелая, склепанная железная дверь. Выцветшая красная краска поверх нее напоминала засохшую кровь: «ДОСТУП ОГРАНИЧЕН. СТРУКТУРНАЯ НЕСТАБИЛЬНОСТЬ».

Джексон хлопнул по металлу ладонью:

– Классика. Каждый дешевый ужастик начинается именно так.

– Ага, прямо перед тем, как выпрыгнет монстр, – тяжело сглотнул Ли.

Мы провернули тяжелые засовы. Дверь со стоном поддалась, лишь когда на нее навалились всем скопом.

Внутри не было ни звука. Ни капающей воды, ни дуновения воздуха. Лишь абсолютная, давящая пустота. Казалось, сам звук придушили и бросили подыхать в этом тоннеле.

Джексон уставился в темноту, вытянул губы трубочкой и внезапно издал резкий, пронзительный свист.

Звук стрелой прошил тоннель, унесся вглубь и медленно затих где-то вдали.

– Клянусь, это место – просто пустая парковка, – рассмеялся Джексон.

В мгновение ока Миллер впечатал его спиной в кирпичную стену, мертвой хваткой вцепившись в воротник:

– Не. Смей. Свистеть.

– Да что с тобой не так, мужик?! – Джексон с силой оттолкнул его. – Кто нас тут услышит? Крысы?!

Миллер промолчал. В его глазах застыл глубокий, парализующий ужас, который был куда страшнее ярости. Он медленно развернулся и зашагал во тьму.

Первые несколько часов тянулись в привычной рабочей рутине. Лучи наших фонарей едва пробивали мрак, высвечивая густые облака танцующей пыли. Все казалось нормальным.

Вдруг Джексон выронил гаечный ключ. Он выпрямился и замер как вкопанный.

– Эй, парни… мне кажется… кажется, меня кто-то зовет.

– Кто еще? Коллекторы? – натянуто хохотнул Ли.

Джексон покачал головой. Лицо его полностью осунулось и побледнело.

– Я серьезно. Голос доносится из глубин тоннеля. Называет мое имя.

Из темноты позади нас донесся голос Миллера – холодный и беспощадный:

– Работайте. Не поднимайте глаз. Игнорируйте.

К перерыву мы были выжаты как лимоны. Расположились в небольшой бетонной нише для электрощитовой. Даже доставая обеды, все старались вести себя как можно тише. Притих даже Джексон.

Но затем он вытащил из кармана пару оранжевых поролоновых берушей и попытался засунуть их в уши. В ту же секунду Миллер рванулся вперед и вырвал их прямо из его рук.

– Да что ты прикопался?! – вспылил Джексон, вскакивая на ноги. Его голос громом разнесся по тесному пространству.

– Не смей это вставлять.

– Ты мне не хозяин, мужик! У меня голова раскалывается, я просто хочу чертовой тишины!

Миллер шагнул к Джексону и замер в считаных сантиметрах от его лица. Его едва различимый шепот сочился ядом:

– Здесь опасно быть глухим. Звуки проникают в это место… но никогда его не покидают. Понимаешь? Если они догадаются, что ты их не слышишь, то подойдут ближе.

В нише воцарилась удушающая тишина. И тут прямо из глубины бетонной стены, к которой мы прижимались, донесся едва уловимый звук.

Тук.

Джексон резко повернул голову:

– Вы тоже это слышали?

Тук… тук…

На этот раз ближе. Отчетливее. Будто кто-то бил по бетону чем-то твердым, плотным – например, костью.

Затем произошло кое-что похуже. Издалека долетел голос. Вроде бы человеческий.

Но слова были изувечены, исковерканы. Так звучит попытка заговорить во время удушья, когда рот до отказа забит сырой землей.

Голос становился все отчетливее:

– …мы… здесь…

Волосы на моих руках встали дыбом. Ли попятился, фонарь в его руке бешено заплясал по стенам.

– Нет… бред какой-то. Это же ведь не по-настоящему? Просто эхо наших собственных голосов, да? Джексон, скажи, что это помехи из рации!

Джексон шагнул к стене, словно загипнотизированный.

– Кто там?! – крикнул он.

– Стой! – Миллер рванулся перехватить его, но опоздал.

Джексон прижался ухом к ледяному бетону.

Секунда.

Две.

Лицо парня исказилось. Спесь мгновенно испарилась, зрачки расширились от первобытного ужаса.

– Они говорят… они нас знают, – прошептал он.

– Что именно они говорят? – спросил я. Сердце колотилось о ребра с такой силой, что готово было лопнуть.

Джексон тупо уставился в пустоту:

– Это голос моей мамы… она зовет меня. Говорит, что там, внутри, очень холодно.

Миллер мертвой хваткой вцепился в его куртку и с силой швырнул на пол.

– Да что ты творишь, блять?! – взвизгнул Джексон.

Миллер навис над ним, шипя сквозь зубы:

– Им нужен не ты. Им нужен твой ответ. И ты только что им его дал.

За стеной взорвался шквал звуков. Это был уже не один голос. Их были десятки – они шептались, исходили влажным хриплым хохотом, скребли ногтями по бетону. Тоннель буквально захлебывался этим шумом. Нас окружили со всех сторон.

И вдруг все оборвалось. Словно ножом перерезали нить.

Нас придавило мертвой, удушливой тишиной. Фонари замигали и начали гаснуть.

И прямо из самого центра этой тьмы, из глубочайшей точки тоннеля, к нам вернулся звук. Резкий, короткий свист – точь-в-точь такой же, какой пару часов назад издал Джексон. Только теперь кто-то – или что-то – отсылал его нам обратно. Невероятно медленно. Нарочито.

У Джексона задрожала челюсть. По щекам покатились слезы.

– Это… это просто ублюдский розыгрыш… – пролепетал он, хотя сам уже не верил своим словам.

Ли ломанулся к выходу:

– Я сваливаю отсюда нахер! Открывайте дверь!

Миллер перехватил его за руку, намертво зафиксировав на месте. Другой рукой он потянулся к тяжелому железному газовому ключу на рабочем поясе. Не отрывая взгляда от черноты, он произнес слова, которые я не забуду до гробовой доски:

– Не бежать. Еще рано. Двинемся сейчас – они начнут с нами играть.

Но Джексон его уже не слышал. Он медленно поднялся на ноги. Его глаза были широко распахнуты, но оставались абсолютно пустыми, как у слепца. Проигнорировав нас, он уставился прямиком в непроглядную темень позади.

– Мама плачет… Она там совсем одна. Я не могу ее бросить, – пробормотал он и сделал шаг вперед, растворяясь во мраке.

– Джексон, стой! – я рванулся было за ним, но Миллер с пугающей силой преградил мне путь своей рукой.

– Слишком поздно, Тайлер. Он ответил.

Джексон ушел в тень. Луч его фонаря еще несколько секунд испуганно метался по кирпичной кладке, а затем резко потух. Почти сразу из темноты донесся чавкающий, тошнотворный звук. Будто огромный кусок сырого мяса сдирают с кости тупым мясницким ножом.

Больше ни звука. Джексон даже не пикнул. Лишь влажный хрип и жуткий хруст ломающихся костей.

Ли рухнул на колени, зажимая рот ладонями, но сковывающий внутренности ужас прорвался наружу – парень зашелся истошным криком:

– ДЖЕКСОН!!!

Фатальная ошибка.

Не успело эхо от его крика затихнуть, как из темноты шарахнул многоголосый хор. Десятки глоток в точности копировали голос Ли, искажая его до демонического, издевательского визга:

– ДЖЕКСОН!!! ДЖЕКСОН!!! ДЖЕКСОН!!!

С потолка тоннеля на наши головы закапала густая черная жижа. Фонари сдохли окончательно. Нас поглотила кромешная, первобытная тьма. Единственным источником света остался жалкий, тусклый лучик запасного фонарика у меня в кармане. Когда я включил его и направил на рельсы, где только что на коленях стоял Ли, там уже никого не было. Ни крови, ни следов борьбы. Лишь его фонарь валялся на путях, все еще медленно катаясь по кругу.

Я оцепенел. Легкие отказались принимать воздух.

Железная хватка Миллера сжала мое плечо:

– Бежим. Что бы ты ни услышал – не оборачивайся. Дыши тише. БЕЖИМ!

Мы рванули назад к лифту. Звуков преследования и шагов за спиной не было. Нет, то, что мы услышали, оказалось куда хуже. Скрежет костей по бетону – звук чего-то, что скользило по стенам и потолку прямо над нашими головами, не отставая ни на шаг.

Когда мы добежали до тяжелой железной двери на входе, Миллер буквально вытолкнул меня наружу. Но сам остался там, принимаясь закрывать массивную створку изнутри.

– Миллер, иди сюда! – заорал я.

Он посмотрел на меня через сужающуюся щель. Впервые на его лице не было страха. Лишь странное, противоестественное умиротворение.

– Я уже очень давно стал частью этого места, Тайлер, – произнес он. И улыбнулся.

Но это была не улыбка Миллера. Широкий, зазубренный, абсолютно нечеловеческий оскал растянулся чуть ли не до ушей. А позади него из темноты проступили десятки бледных, пустых лиц. И у каждого на лице застыл точно такой же оскал.

Дверь захлопнулась. Тяжелый железный засов сокрушительно лязгнул, вставая на место.

Я в одиночку долетел до лифта и стал как безумный колотить кулаком по кнопке. Когда створки подъемника начали сходиться, я услышал, как внизу тяжелая железная дверь с треском разлетается на куски. Весь путь наверх по темной шахте меня преследовал хор свистов. Звуки постепенно менялись, перетекая в мой собственный голос, который звал меня из глубины:

– Тайлер… Тайлер… спускайся обратно…

В официальном отчете указали, что Джексон и Ли погибли в результате несчастного случая при обвале тоннеля. Поисково-спасательные отряды неделями прочесывали подземку, но тел так и не нашли. Что касается Миллера… когда отдел кадров поднял архивы, выяснилось, что человек с такой фамилией никогда не числился в транспортном управлении.

Начальник с абсолютно белым, бескровным лицом швырнул папки мне через стол:

– Тайлер… что за херню ты несешь? На ту ветку спускались только ты, Джексон и Ли. Никакого четвертого не было.

Я уволился в тот же день. Даже за последней зарплатой не пришел.

***

Сейчас я живу далеко от мегаполиса, в маленьком провинциальном городке, где всегда светит солнце. Квартиру выбрал на третьем этаже – исключительно ради того, чтобы под ногами был твердый бетон, а не сырая земля.

Мой официальный диагноз – тяжелая форма ПТСР. Антидепрессанты и снотворное стали моими единственными настоящими друзьями. По ночам я включаю абсолютно весь свет в доме. Я настолько панически боюсь тишины, что телевизор или радио работают круглые сутки без остановки. Потому что стоит миру вокруг по-настоящему затихнуть, как мой разум мгновенно уносится назад – в ту абсолютную пустоту под бетонными плитами.

О поездках в метро или даже прогулках по подземным переходам для меня не может быть и речи. Стоит мне уловить на улице хотя бы слабый запах сырого бетона или ржавого железа, как горло перехватывает спазмом, а сердце начинает колотиться в груди, словно пытается вырваться на волю.

Я не вижу призраков. Со мной здесь не происходит ничего странного. Но стоит мне закрыть глаза, как я вижу улыбающегося Джексона, шагающего во тьму, слышу, как крик Ли растворяется в небытии…

И, что хуже всего, – вижу того несуществующего человека, Миллера, с его жуткой, невероятно широкой ухмылкой.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Сидоровича невозможно застать врасплох. Это знают все на Кордоне: можно прийти к нему в бункер с новостью о конце света, и он спросит, сколько ты хочешь за информацию и не найдётся ли у тебя заодно пары батареек.

Я пришёл к нему в среду, потому что мне нужен был контейнер второго класса, а Сидорович — единственный на Кордоне, у кого такие бывают.

Он сидел за своим столом, среди коробок, ящиков и хлама, разложенного по системе, понятной только ему. Толстый, лысеющий, в неизменной кожаной жилетке, с калькулятором под рукой — не электронным, механическим, советским, с рычажком.

— Тихий, — сказал он, не поднимая глаз от накладной. — Контейнер?

— Откуда знаешь?

— Ты ко мне за другим не ходишь. — Он щёлкнул рычажком. — Есть один. Дорого.

— Сколько?

Он назвал цифру. Я назвал вдвое меньшую. Мы сошлись где-то посередине, как всегда, и оба остались недовольны ровно настолько, насколько положено при честной сделке.

И вот когда я уже забирал контейнер, в бункер спустился Курьер.

---

Курьер — не кличка, должность. Так называют тех, кто носит грузы между торговцами: от Сидоровича к Бармену, от Бармена к Скупщику на Янтаре. Работа неблагодарная, опасная, оплачиваемая скудно. Курьеров меняют часто — они гибнут.

Этот был новый. Молодой, бледный, с рюкзаком, который он держал обеими руками, прижимая к груди, как ребёнка.

— Сидорович, — сказал он. — Груз с Дикой территории.

— Ставь.

— Не могу.

Сидорович поднял голову. Впервые за разговор — оторвался от бумаг.

— В смысле «не могу»?

— Руки, — сказал курьер. — Не разжимаются.

---

Я подошёл. Посмотрел.

Пальцы курьера были — впаяны в ткань рюкзака. Не приклеены, не примотаны. Впаяны: кожа переходила в брезент без границы, плавно, как переходит одно вещество в другое при высокой температуре. Только температуры не было — я потрогал, ткань холодная.

— Когда началось? — спросил я.

— Часа два назад. Взял груз у мужика на Дикой, положил в рюкзак, застегнул. И — не отпускается. Сначала думал, зацепился. Потом понял.

Он был спокоен. Слишком спокоен для человека, сросшегося с собственным рюкзаком. Глаза — расширенные, зрачок на всю радужку.

— Что в грузе? — спросил Сидорович.

— Не смотрел. Не положено.

Сидорович встал. Обошёл стол — медленно, тяжело, не как человек, который спешит спасать, а как человек, который идёт оценивать.

— Тихий, — сказал он. — Ты у нас по странностям. Глянь.

---

Я положил ладонь на рюкзак.

И — отдёрнул.

Внутри что-то было. Живое — не в смысле дышащее, а в смысле активное, действующее, имеющее намерение. Оно не двигалось физически. Оно — распространялось. Медленно, по миллиметру, от содержимого рюкзака к брезенту, от брезента к рукам курьера, от рук — дальше.

Я посмотрел на его запястья. Под кожей, чуть выше того места, где пальцы врастали в ткань, проступал рисунок. Тонкие линии, ветвящиеся, как трещины на стекле. Ползущие вверх.

— Оно ест его, — сказал я. — Не быстро. Превращает.

— Во что? — спросил Сидорович.

— В себя.

Курьер услышал. И — впервые за разговор — моргнул.

— Что? — сказал он. — Что вы сказали?

---

Дальше было быстро.

Курьер дёрнулся — попытался отбросить рюкзак, и рюкзак не отбросился, потянул руки за собой, и парень закричал, потому что ткань в этот момент потянула кожу, и кожа пошла — не рвалась, а тянулась, как тесто.

Я схватил его за плечи, прижал к стене.

— Не дёргайся. Хуже.

— Снимите! Снимите с меня!

— Нож, — сказал я Сидоровичу. — Быстро.

Сидорович не двинулся.

— Нож! — крикнул я.

— Погоди, — сказал Сидорович. — Ты ему руки резать собрался?

— Лямки. Срежу лямки, отделим рюкзак от спины, потом с руками разберёмся.

Сидорович смотрел на курьера. Потом на рюкзак. Потом снова на курьера.

— А если оно уже в нём? — сказал он ровно. — Ты лямки срежешь, а оно в нём останется. И он у меня в бункере станет — чем? Ты знаешь чем?

Я знал. Не знал точно — чувствовал. То, что внутри рюкзака, было не мутантом и не аномалией. Это была форма. Способ существования, который ищет носителя. Как споры ищут почву.

И бункер Сидоровича — с его коробками, ящиками, тряпками, консервами — был идеальной почвой.

---

— Наверх, — сказал я. — Выводим его наверх.

Мы вытолкали курьера по лестнице. Он спотыкался, рюкзак болтался у груди, руки — уже не только пальцы, уже до середины ладони — сливались с брезентом.

Наверху — овощебаза, пустырь, серое небо.

Курьер упал на колени. Рисунок под кожей дошёл до локтей.

— Помогите, — сказал он. — Пожалуйста.

Я достал нож. Разрезал лямки — брезент поддался легко, слишком легко, как будто хотел, чтобы его резали. Рюкзак отвалился от спины, повис на руках.

И тогда он открылся.

---

Не расстегнулся. Раскрылся — вдоль швов, изнутри, как раскрывается кожура.

Внутри не было груза. Не было ящика, свёртка, артефакта. Внутри было — пространство. Не пустота — пространство, объёмное, уходящее вглубь дальше, чем позволяли размеры рюкзака. И в этом пространстве — движение. Медленное, вязкое, как в загустевшей воде.

Из раскрытого рюкзака потянулись нити. Тонкие, бледные, полупрозрачные — те самые, что уже росли под кожей курьера, только эти были снаружи, свободные, ищущие.

Одна нить дотянулась до земли и — вросла. Трава в том месте почернела и вытянулась вверх, деформируясь, теряя форму травы.

Вторая пошла ко мне.

---

Я отступил. Нить последовала — не быстро, но целенаправленно.

Выстрел.

Сидорович. С дробовиком, который он держит под столом и о котором все знают, но который никто не видел в действии.

Заряд дроби разнёс нить в клочья. Клочья упали на землю и — задымились. Не сгорели — испарились, оставив на земле мелкие проплешины.

— Соль, — сказал Сидорович.

— Что?

— Патроны с солью. Дробь и соль. Держу для кабанов, чтоб не ели, что не надо. — Он передёрнул затвор. — Соль его жжёт. Смотри.

Он выстрелил снова, в рюкзак. Заряд вошёл в раскрытое пространство, и оттуда — впервые — донёсся звук. Не крик. Шипение, как от воды на раскалённом железе.

---

Курьер закричал. Нити под его кожей задёргались, заметались, и я увидел, как они начали отступать — вниз, к рукам, к рюкзаку, откуда пришли.

— Ещё! — крикнул я.

Сидорович выстрелил третий раз. Четвёртый. Рюкзак дёргался на руках курьера, шипел, и пространство внутри него — схлопывалось, уменьшалось, теряло глубину.

На пятом выстреле руки курьера отделились от ткани.

Просто отделились — кожа отошла от брезента, как отходит подсохший клей. Парень упал навзничь, зажимая ладони под мышками, скуля.

Рюкзак — обычный рюкзак, дырявый от дроби, — лежал на земле. Пустой. Внутри ничего.

---

Мы стояли и смотрели.

— Ушло? — спросил Сидорович.

Я прислушался. Тем чувством.

— Не ушло. Спряталось. Оно теперь в земле.

Я показал на почерневшую траву — пятно метра полтора в диаметре, где вросла первая нить. Трава там уже не была травой: жёсткие, суставчатые стебли, шевелящиеся без ветра.

Сидорович посмотрел на пятно. Потом на бункер — метрах в двадцати. Потом снова на пятно.

— Далеко от входа? — спросил он.

— Двадцать метров. Пока.

— «Пока».

— Оно растёт. Медленно. Но растёт.

---

Дальше Сидорович сделал то, чего я не ожидал.

Он не побежал. Не начал паниковать. Не стал звать вояк с блокпоста.

Он сел на ящик, достал блокнот и начал считать.

— Соль у меня есть, — сказал он вслух, себе. — Три мешка, каменная, для засолки. Дробь есть. Патроны снаряжать — час, полтора. — Он что-то записал. — Периметр вокруг пятна — солью, кольцом. Оно не пройдёт.

— Ты уверен?

— Нет. Но я видел, как оно шипело. Значит, не любит. — Он перевернул страницу. — Теперь второй вопрос.

— Какой?

Сидорович поднял на меня глаза. И в них было то самое, за что его одновременно уважают и не любят: холодный, ясный, работающий расчёт.

— Кто послал курьера.

---

Мы допросили парня, когда он пришёл в себя. Руки у него были — целые, но кожа на ладонях осталась странной: гладкая, без линий, без отпечатков. Стёртая.

— Мужик на Дикой территории, — сказал курьер. — Не назвался. Дал рюкзак, дал деньги вперёд. Сказал — отнести Сидоровичу.

— Как выглядел?

— Обычно. Куртка, капюшон. Лица не помню. — Он поморщился. — Странно, да? Я на него смотрел. А лица — не помню.

Сидорович записал.

— Деньги показывай.

Курьер достал пачку. Сидорович взял одну купюру, посмотрел на свет, понюхал.

— Настоящие, — сказал он. — И новые. Из банка, не из Зоны. — Он положил купюру в блокнот, между страниц. — Значит, заказчик — с большой земли. С деньгами. И он хотел, чтобы эта штука оказалась у меня в бункере.

— Зачем?

— Затем, что у меня склад. — Сидорович закрыл блокнот. — Мой бункер — это сто сорок наименований товара и тридцать сталкеров в день. Оно бы село в мои коробки, и через неделю каждый второй на Кордоне носил бы это в рюкзаке, сам того не зная. Кордон — ворота Зоны. Отсюда идёт всё.

Он произнёс это спокойно, как бухгалтер, зачитывающий отчёт.

---

Мы сожгли пятно.

Точнее — Сидорович выкатил из бункера две канистры и облил, а я поджёг. Горело плохо, неохотно, с тем же шипением. Пришлось добавить соли — Сидорович высыпал полмешка, и вот тогда огонь пошёл как надо.

К вечеру от пятна осталась выжженная земля. Я проверил — чисто. Насколько я умею проверять.

Курьера Сидорович отправил на Большую землю. Сам оплатил проводника до периметра, дал денег на дорогу. Парень уходил ошалевший — от происшествия и от щедрости.

— Зачем? — спросил я, когда он ушёл.

— Затем, что он свидетель, — сказал Сидорович. — А свидетель, которого ты обидел, идёт болтать. А свидетель, которому ты дал денег, идёт молчать. Это не доброта, Тихий. Это управление рисками.

---

А через неделю я узнал остальное.

Пришёл к Сидоровичу за патронами — и увидел на полке новый товар. Мешочки. Маленькие, полотняные, аккуратно завязанные. Штук сорок.

— Что это?

— Соль, — сказал Сидорович. — Каменная. С добавками.

— С какими добавками?

— Коммерческая тайна. — Он щёлкнул рычажком калькулятора. — Продаю по двести за мешочек. Ушло уже двенадцать.

— И что ты говоришь покупателям?

— Правду. Что появилась новая дрянь. Что она лезет через вещи, срастается с кожей и превращает человека непонятно во что. Что от неё помогает соль. — Он поднял глаза. — Всё правда, Тихий. От первого до последнего слова.

— Дряни больше нет. Мы её сожгли.

— Одну — сожгли. — Сидорович откинулся на стуле. — А заказчик? Заказчик остался. И деньги у него остались. И курьеров он найдёт ещё, сколько надо. Так что дрянь будет. Может, через месяц. Может, через год. Но будет.

Он подвинул ко мне один мешочек.

— Тебе — бесплатно. За работу.

---

Я взял. Не потому что нужно — потому что понял, что он прав.

— Сидорович.

— М.

— Ты знаешь, кто заказчик?

Он помолчал. Долго — для него необычно долго.

— Есть догадка, — сказал он наконец. — Купюра. Я её проверил через людей. Серия банковская, выдача — Киев, отделение на Печерске, март этого года. Снимал наличные не кто попало. Оттуда получают под контракты. Государственные или окологосударственные.

— Кто-то из чиновников?

— Или из тех, кто на них работает. — Сидорович пожал плечами. — Тихий, я торговец. Я знаю только то, что вижу в накладных. А в накладных я вижу вот что: кто-то с большой земли, с бюджетными деньгами, отправляет в Зону биологическую хрень, которая захватывает людей через вещи. И отправляет её не в лабораторию, не военным, не учёным. А на склад, откуда товар расходится по всей Зоне.

— Испытание.

— Логистическое испытание, — уточнил Сидорович. — Не «работает ли оно» — они это уже знают. А «как быстро разойдётся». Через какую сеть. С какой скоростью.

Он взял калькулятор, щёлкнул рычажком просто так, по привычке.

— И знаешь, что самое неприятное? Они выбрали правильно. Мой бункер — действительно лучшая точка входа. Я бы сам так сделал.

---

Я ушёл от него с мешочком соли и с ощущением, что видел не конец истории, а её первую страницу.

На Ростоке рассказал Бармену. Он выслушал, протёр стойку.

— Соль, значит.

— Соль.

Бармен посмотрел на полку за бутылками. На приёмник, молчащий.

— Тихий, я тебе скажу про Сидоровича, — сказал он. — Его все считают жадиной. И правильно считают, он жадина. Но он тридцать лет держит Кордон. Тридцать лет через него проходит всё, что идёт в Зону и из Зоны. И за тридцать лет — ни одной эпидемии, ни одного массового отравления, ни одной партии подделанных аптечек, от которых люди мрут.

— Потому что честный?

— Потому что считает. — Бармен налил мне чаю. — Он всё считает, Тихий. Прибыль, риски, репутацию. И у него в столбике «убытки» стоит «мёртвые сталкеры». Не из жалости. Мёртвый сталкер не покупает патроны.

Он поставил кружку с трещиной.

— Иногда жадность работает лучше совести. Совесть устаёт. Жадность — нет.

---

Мешочек соли лежит у меня в рюкзаке. Я его не открывал.

Иногда думаю: что там за «добавки»? Сидорович не сказал, а я не спросил. Может, ничего — просто соль, а «добавки» для наценки. Может, что-то настоящее, добытое у Сахарова или выменянное у кого-то, кто разбирается.

А может — сам Сидорович знает про эту дрянь больше, чем сказал. Может, знал ещё до курьера. Может, поэтому у него под столом был дробовик с солью, а в подсобке — три мешка каменной, «для кабанов».

Кабаны соль не едят. Кабаны едят всё, но соль им не нужна.

Я это понял только через неделю.

И не пошёл спрашивать.

Потому что есть вопросы, на которые Сидорович ответит — и ответ будет стоить дороже, чем я готов заплатить. А он выставит счёт. Обязательно выставит.

Он всё считает.

---

*Мешочки с солью Сидоровича разошлись по Зоне за месяц. Цена поднялась до трёхсот пятидесяти, потом упала до ста восьмидесяти, когда конкуренты начали фасовать своё. Бармен на Ростоке тоже стал держать соль — покупает у Сидоровича оптом, продаёт в розницу, оба довольны. Случаев заражения больше не было — ни одного за полгода. Скептики говорят: значит, и не было никакой дряни, значит, Сидорович придумал историю и продал страх, как продают всё остальное. Оптимисты говорят: значит, соль работает. Сам Сидорович на вопросы не отвечает — только щёлкает рычажком калькулятора и спрашивает, будете брать или нет. Единственное, что он сказал однажды, поздно вечером, когда в бункере никого не было, кроме одного сталкера, задержавшегося с оплатой: «Молодой, запомни. В этой Зоне всё продаётся. Даже спасение. Особенно спасение. Разница только в том, честную ли цену тебе называют». Сталкер спросил: «А вы честную?» Сидорович подумал и ответил: «Я называю ту, за которую готов отвечать. Это не одно и то же, но ближе, чем у большинства».*