Одна из самых неприятных обязанностей школьного учителя истории – разгребать посредственные проекты по «Живой истории», которые мы задаем в конце каждого учебного года. По задумке, дети должны расспросить бабушек и дедушек, записать их старейшие воспоминания на видео или диктофон ради сохранения памяти поколения (ну и ради легкого повышения среднего балла).

Я занимаюсь этим уже семнадцать лет. Когда я собирала работы в этот раз, я заранее готовилась к худшему. Этот класс не отличался особым умом, так что шедевров я не ждала.

Дома я налила себе бокал вина и приготовилась к долгой ночи унылых историй в духе: «В твоем возрасте у меня было всего двое штанов» или «Моего брата отлупили газетой за то, что он закинул мяч на соседский двор». Само собой, эти рассказы обычно щедро сдабривались невинными стариковскими комментариями – настолько странными в своем сексизме и расизме, что оставалось только нервно хихикать.

Среди учеников была девочка, назовем ее Оливия. Пухлая, тихая, типичная хорошистка. От ее проекта я ждала такой же серости, как и от нее самой. Возможно, именно поэтому увиденное той ночью повергло меня в глубочайший шок.

Оливия зачем-то сдала два диска. Я вставила в дисковод первый, с надписью «интервью». Экран пару раз моргнул, и в кадре появилась зернистая картинка захламленной гостиной. Настоящий рай для старьевщика. Оливия сжалась в кресле, вцепившись в блокнот и напоминая испуганного зверька. Напротив нее сидел мрачный мужчина. Он курил сигарету и выжидающе смотрел на девочку.

– Давай, начинай, – прошептал женский голос из-за кадра. Оливия испуганно мазнула взглядом по камере, а затем снова уставилась на родственника.

– Я здесь со своим двоюродным дедушкой Стивеном, – начала она едва слышно. – Он расскажет нам про свои самые старые воспоминания со службы в армии.

Судя по виду деда, он прямо сейчас предпочел бы оказаться в каком-нибудь проклятом окопе, но он терпеливо ждал вопросов.

Оливия, предсказуемо, читала вопросы строго по бумажке, которую я раздала классу. Старик отвечал коротко и сухо. Пару раз из-за кадра доносился шипящий шепот матери: «Оливия, говори громче». Обычная скучная тягомотина.

Тем сильнее меня заинтриговал момент, когда Оливия отложила блокнот и спросила:

– Тебе нравилось в армии?

Этого вопроса в шпаргалке не было. Дедушка Стивен хрипло закашлялся:

– Нет. Но я был рад убраться из нашего захолустья.

– А куда тебя отправили?

– На Балканы.

– Угу, – кивнула она. Я сильно сомневалась, что девочка вообще знает, где находятся Балканы. Мои подозрения подтвердились следующим вопросом: – И этот Баукис сильно отличался от нашего дома?

– Да.

Мать за кадром демонстративно прокашлялась, видимо, призывая деда к большей откровенности.

Оливия выглядела искренне заинтересованной:

– Дедушка Стивен, а какое твое самое худшее воспоминание об армии?

Старик затушил сигарету об пепельницу и тяжело поднялся с кресла.

– Сейчас вернусь, – буркнул он. Запись прервалась.

Когда экран снова загорелся, декорации не изменились, но на заваленном хламом журнальном столике появилось несколько листков бумаги в пластиковых файлах. Один из них он держал в руке.

– Я был пацаном, когда ушел на службу, – произнес он, глядя на Оливию. – Ровесником твоего брата. – Оливия кивнула. – В боях я не участвовал. Обе мои командировки пришлись на города Восточной Европы, разрушенные гражданской войной. Кругом царил хаос. Я чувствовал себя чертовым уборщиком...

– Кхм! – кашлянула мать.

Стивен вздохнул и уткнулся в свой листок.

– Мой отряд закрепили за школой, пострадавшей от бомбежек. Выбитые стекла, обрушенные потолки... Хуже всего было то, что здание стояло заброшенным уже несколько лет. И никто даже пальцем не пошевелил, чтобы его починить. Я видел, как местные дети ходили мимо него побираться или заниматься невесть чем...

Камера резко клюнула в пол. Я услышала, как мать яростно зашипела на старика. Слов было не разобрать, но контекст угадывался без труда.

– Ты хочешь дослушать эту историю или нет?! – рявкнул он в ответ. – Тогда не мешай мне говорить так, как я хочу.

– Мама, – вмешалась Оливия. – Пожалуйста, хватит прерывать.

– Ты собираешься показывать это всему классу?

– Нет, мам, мы просто сдаем это учителю.

– Уверен, он и не такие слова слышал, – вставил свои пять копеек дедуля Стивен. Вообще-то, я женщина, но в остальном старик попал в точку.

Камера поднялась. После пары секунд размытой фокусировки картинка вернулась в норму.

– Ладно, я и так заболтался, – проворчал он, поднося листок ближе к глазам. – В подвале я нашел вот это письмо. Я не понимал язык, но мой сослуживец перевел текст. Сейчас я его прочитаю. А потом расскажу, что именно я увидел в том подвале.

По моей спине пробежал холодок. Мать сделала зум на Стивена. Его покрытые пигментными пятнами руки заметно дрожали, пока он расправлял бумагу. Вот что он прочитал:

«Уважаемый сэр,

Я никогда не любил свою страну. Все эти стычки рождаются из слепого патриотизма, из борьбы за власть над осколками некогда великой империи. Но мне все равно, под каким именем мой дом значится на карте. Эта бойня бессмысленна, и я держусь от нее как можно дальше.

Не атаки и не хаос уличной войны забрали жизни моей жены и ребенка. Их унесла болезнь. Младенец, к счастью, отмучился быстро. Надя страдала дольше. Я смотрел на нее с ужасом, зная, что ничем не могу помочь. Единственным утешением было то, что я оставался рядом до самого конца. В один прекрасный день я просто перестал ходить на работу, и никто меня не искал. Сомневаюсь, что мое исчезновение вообще заметили. Школа находится прямо через поле, ее видно из моего окна. Я мог бы уходить на пару часов в день, а потом быстро возвращаться к семье. Но какой в этом был смысл? Всё, что я делал – мыл полы. Я был одинаково бесполезен и для мира, и для своей семьи.

Я пытался отвезти Надю в больницу, но дорога оказалась слишком долгой и тяжелой. Я привез ее обратно, и той же ночью она умерла.

После того как Нади и малыша не стало… я мало что помню. Я не выходил из своей лачуги, почти не ел и не спал, постоянно думая о прекращении собственной жизни. Намерение было твердым, но меня парализовала собственная беспомощность.

Единственным спасением для моего рассудка стало радио. Я не выключал его ни на секунду. Я даже не вникал в смысл слов. Канал, который ловил лучше всего, вещал на английском, а я не знаю на нем ни слова. Но чужие голоса, музыка и четкое осознание того, что за пределами этого жестокого города есть жизнь, удерживали меня на плаву.

Без понятия, сколько времени прошло, прежде чем я снова увидел солнечный свет. Меня тошнило от голода, так что поиски еды стали главной задачей. Радио, конечно, пошло со мной. С тех пор как я заперся в четырех стенах, оно сопровождало меня повсюду. Оно говорит со мной, пока я сплю и пока бодрствую. Я не понимаю слов, но знаю, что без него я бы просто погиб.

Утолив жажду и голод, я понял: единственное, что мне остается – вернуться к работе. Так я и поступил. На следующее утро я просто пришел в школу, где трудился уборщиком, и взял в руки швабру.

Никто не стал устраивать из этого драму. Как я уже говорил, Надя сильно болела, и в школе об этом знали. Я благодарен коллегам за то, что они не донимали меня расспросами в самые тяжелые дни моей жизни. Учителя почти не разговаривали со мной, но мы улыбались друг другу при встрече в коридорах. Пожалуй, именно это взаимное уважение и заставило меня вернуться.

Без меня здание пришло в упадок. Я просто взял веник и тряпки из своей каморки и принялся за уборку. Все рады моему возвращению, я это чувствую. А главное – никто не против моего радио. Я ношу его с собой и включаю потихоньку, чтобы не мешать урокам. Никто ни разу не пожаловался. Наоборот, мне кажется, им даже нравится эта музыка».

Школа крошечная, но ухода требует постоянного. Полы вечно липкие, в пятнах, так что я провожу почти всё время со шваброй в руках. Дети вечно мусорят – полагаю, поэтому я до сих пор при деле. Иногда приходится двигать мебель, чтобы тщательно отмыть каждый клочок пола до блеска, но эта работа приносит мне гордость.

А ремонт! Зданию то и дело требуется мелкая починка, и я с радостью помогаю. В какие-то дни я восстанавливаю сломанную парту, насвистывая в такт радио, в другие – устраняю более серьезные, конструктивные дефекты. Когда выпадает подобная работа, я чувствую себя по-настоящему важным – винтиком в огромном механизме. Как бы эта школа выжила без меня? Прошло много времени, но ко мне вернулось ощущение значимости.

Позади школы есть кладовая, забитая консервами. Вместо платы мне разрешено брать оттуда еду в любых количествах. Такой уговор меня устраивает – на кой черт мне сдались деньги? Раньше я носил продукты домой, всего через поле отсюда, но когда я стал ночевать в подвале, никто этого словно и не заметил. Школа слишком дорога мне, я не могу оставить ее без присмотра.

Едва накатывают воспоминания о жене и младенце, я делаю радио погромче, чтобы заглушить эти мысли. Способ работает безотказно.

Кроме сегодняшнего утра.

Потому что сегодня я проснулся в гробовой тишине.

Я в панике осмотрел радиоприемник, пытаясь понять причину поломки. Искренне не помню, сколько дней подряд я его использовал. Неужели он просто отжил свое и умер от старости? Я потратил весь день на попытки его починить. И почти всё это время я проплакал. Без него я схожу с ума.

Я дал себе время до захода солнца. Если не смогу починить его дотемна – покончу с собой. Пишу эти строки, пока дневной свет угасает, и я уже знаю свою участь.

Я думал напоследок пройтись по школьным коридорам, попрощаться с учениками и учителями. Знаю, по мне будут скучать. Но заставить себя выйти из каморки не могу. Не могу сделать ни шагу, зная, что мое радио мертво.

Слезы кончились. Кажется, теперь мне трудно дышать. Меня вырвало жалкими остатками еды, голова снова кружится – совсем как тогда, после смерти Нади. Мои земные часы сочтены.

Но прежде чем свести счеты с жизнью, я запер дверь каморки и подпер ручку стулом. Это единственная комната в подвале, и здесь есть маленькое окошко – света как раз хватает, чтобы видеть свои действия. Если кто-то проявит доброту и придет искать меня, он не должен наткнуться на это жуткое зрелище. Возможно, люди увидят заблокированную дверь, почувствуют запах моего гниющего трупа и просто забудут, что я когда-либо жил на свете.

Приемник и эту записку я оставил прямо за дверью. Добрый сэр, если вы читаете это, у меня есть одна скромная просьба: пожалуйста, почините его. Спасите мое радио. Оно не заслужило смерти во сне, и мне стыдно, что я не сумел вернуть его к жизни.

Теперь я готов воссоединиться на небесах с Надей и маленькой Людмилой. Надеюсь, школа найдет другого уборщика, который будет любить ее и заботиться о ней так же, как я.

Час пробил. Не забудьте про радио.

Станислав.

Когда мать вернула прежний масштаб камеры, на глазах Оливии блестели слезы.

– Спасибо, что поделился, – прерывающимся голосом произнесла мать. – Думаю, этого нам достаточно.

– Погоди! – звонко перебила Оливия. – Он же сказал, что есть продолжение. Что ты там нашел?

Прежде чем двоюродный дедушка Стивен успел открыть рот, картинка исчезла. Моя челюсть отвисла. И это всё? Что именно увидел старик?

Я вовремя вспомнила про второй диск. На нем не было никаких надписей, но я надеялась найти там остаток интервью.

Видео отсутствовало, шла только звуковая дорожка. Первой заговорила Оливия:

– Здравствуйте, мисс Джеррити. Простите за мою маму, она наотрез отказалась записывать дальше слова дедушки. Но я попросила его продолжить и втайне записала историю как голосовое в телефоне. Я помню, вы говорили в этом году, что историю пишут победители войн. – Девочка судорожно вздохнула и заплакала. – Но история каждого человека важна. Даже если эти люди несчастны, жалки и за всю жизнь ни разу ничего не выиграли. Я не сплю ночами с тех пор, как закончила этот проект, но вы обязаны выслушать то, что скажет мой дедушка.

У меня самой на глазах выступили слезы, а к горлу подступил комок. Искренность ее слов поражала. К тому же мне льстило, что она запомнила банальную фразу, которую я когда-то бросила просто потому, что мне самой ее твердили учителя истории.

Прежде чем я окончательно растрогалась, аудиозапись возобновилась.

– Ладно, – раздался раздраженный голос матери. – Если ты так хочешь дослушать эту историю – валяй, но для школьного проекта это абсолютно неприемлемо.

– Дай мне закончить, – отрезал дедушка Стивен. – Если для тебя это чересчур, иди перекуси на кухне. Но Оливия хочет знать правду.

Я услышала, как мать что-то пробурчала и удалилась. Оливия и старик остались одни. Я живо представила, как она выжидающе смотрит на него.

– Так ты нашел радио? Или его разнесло, когда школу взорвали?

Он хрипло закашлялся, и раздался отчетливый щелчок зажигалки.

– На том письме, – медленно начал он, – стояла дата.

– Какая дата? – с жадным любопытством спросила девочка.

– Две недели до того, как наш отряд прибыл восстанавливать школу.

– Но разве ты не говорил, что школу разрушили года два назад?

– Да, – ответил Стивен. – Так и было.

Наступила тишина, а у меня по рукам побежали мурашки. Картины, возникшие в голове, пугали до глубины души, но дедушка Стивен подобрал идеальные слова. Было очевидно, что он думал об этом всю свою оставшуюся жизнь.

– Этот человек, этот Станислав, пришел в разграбленное, разваливающееся здание школы и убирал кровь и обломки так, словно это были разлитые напитки и обычная пыль. Он улыбался трупам в коридорах и искренне верил, будто они улыбаются ему в ответ, потому что им нравится его радио. Он перетаскивал мертвецов с места на место, чтобы тщательно подмести под ними пол. Крыша наполовину обвалилась, во время дождя его наверняка заливало водой, но он был настолько безумен, что ничего не замечал. – Оливия на записи тихо плакала. – Я нашел ту кладовую, про которую он писал. Там лежали соленья и консервы, которые наверняка на вкус были как полное дерьмо. И почти всё покрылось плесенью.

– А... а ты видел труп?

– Да. Свисал с потолка, но, что удивительно... как живой. Он не разложился. Это случилось вовсе не много лет назад.

– Он выглядел умиротворенным? – спросила она с затаенным отчаянием.

– Не скажу. Запах стоял удушающий, лицо посинело, а глаза вылезли из орбит. Вот так. – Я представила, как старик показывает это на себе.

– А радио? – всхлипнула Оливия.

Я услышала, как дедушка Стивен сделал затяжку.

– Оно было там, да. И оно всё еще работало.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевел Дмитрий Березин специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Не назвал бы себя знатоком сверхъестественного. Далеко не назвал бы. Да, по работе мне положено изучать самые странные вещи на свете. Демонов, фейри, вампиров, сирен… Но их можно изучать всю жизнь и все равно не знать о них почти ничего.

Например, никакие исследования не расскажут тебе, каково это — быть под контролем сирены. Понять, что они делают с человеческим разумом, нельзя, пока не испытаешь это на себе. Лично я считаю это благословением, потому что не подберу слов, чтобы описать, насколько адское это ощущение.

Первое слово, которое приходит на ум, — «сон». Мир просто проплывает мимо тебя. Да, во многом ты взаимодействуешь с ним как обычно. После того как Кайла сняла с моего лица щиток и взяла меня под контроль, я в тот вечер поехал домой ровно так же, как ездил всегда. Слушал в машине привычные подкасты, смотрел те же передачи, что смотрел бы и без этого. Делал все, что делал бы, если бы ничего не случилось.

И все же где-то на задворках сознания сидело это знание. Понимание, что что-то не так. Иногда оно заваливалось так глубоко, что я вообще забывал о его существовании. А иногда проступало так отчетливо, что казалось: еще мгновение — и я вырвусь, и разом приду в себя! Оно менялось от минуты к минуте. Но никуда не девалось. Это знание… Это богом проклятое знание, а под ним лежал глубинный страх, которого я не мог отрицать даже в трансе, куда меня загнала Кайла.

— Расслабься… Ты теперь со мной… Расслабься… — сказала она мягким, почти утешающим голосом, который я до сих пор слышу где-то в глубине головы. — Я не сделаю тебе больно, сахарок. Мне это сейчас невыгодно, сам понимаешь.

Она игриво похлопала меня по щеке и снова опустилась на металлический стул для бесед. С безразличием скользнула взглядом по камере в углу комнаты, потом посмотрела на меня и вернула щиток на место.

— Надень обратно. Давай хотя бы соблюдать приличия.

Мои руки задвигались сами, водрузив щиток туда, где ему полагалось быть. Понимающая улыбка не сходила с лица Кайлы — кокетливая и самодовольная. Она знала, что все козыри у нее, и прятать это больше не было нужды.

— Поболтай попозже с Бобом. Устрой нам с ним контакт потеснее. Может, я наконец подобрею и расскажу тебе про кое-какие тела, а? — Она хихикнула. — Оно ведь только справедливо, раз меня сегодня вечером отправляют на тот свет… Черт, очень надеюсь, что с этим не затянут.

Та часть мозга, которая все еще была мной, почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Она наверняка знала не хуже меня, что никакого запроса на ее ликвидацию Боб не подавал. Если он тоже у нее в кармане, то с чего бы?

— Ой, я бы на твоем месте так не кисла… По лицу-то не видно, док. Но по глазам видно. Поработай с мое — и всегда сможешь разглядеть. Думаю, еще пара деньков — и я перестану путаться у тебя под ногами. А потом на твоем месте я бы соскочила с МБСФ, пока еще есть время. Между нами, я уже несколько лет собиралась спалить всю эту дурацкую лавочку… Признаю, я это себе представляла немного не так, но если жизнь подсовывает тебе лимоны, надо делать лимонад.

Спалить лавочку? Я не совсем понял, о чем она. Пока мое тело сидело смирно и послушно, разум продирался сквозь заполнившую его муть. Она ведь была в серверной, когда выбралась наружу, так? Один бог знает, что она там искала, но я не сомневался, что она это нашла… И если она задумала свалить МБСФ, то в серверной Эшхерста нашлось бы решительно все, что ей нужно…

Глаза Кайлы по-прежнему держали мои, и я знал, что она читает каждую мою мысль.

— Пытаешься сложить картинку, а? Не надрывайся. Все равно не твоего ума дело. Твое дело сейчас — сидеть тихонько и помалкивать о том, кто тут всем заправляет, и перестать всюду совать нос. Ясно?

— Да, мэм, — ответил я. Слова выходили из моего рта моим голосом, но это были не мои слова. Это было ровно то, что Кайла хотела услышать.

— Ну вот и все, мы с тобой закончили. — Она отмахнулась от меня ладонью. — Завтра быстренько поболтаем. Лицом к лицу, просто чтобы ты не сбился с правильной стороны. А до тех пор нам с тобой говорить не о чем.

И точно: на следующий день я обнаружил на компьютере письмо от Боба. Обычное изменение в расписании. Отныне и на обозримое будущее беседы с Кайлой ставились мне в конец каждого дня. Не иначе чтобы она могла следить, что я остаюсь под ее чарами. Теперь она была частью моего распорядка. Черт, да она этим распорядком управляла.

Я и сейчас с трудом восстанавливаю в памяти те дни, что провел под ее контролем. Все сливается в одно. Кажется, я тогда даже не осознавал, сколько дней прошло. Не по-настоящему. Все смешалось в бесформенную муть. Кое-какие бытовые мелочи я помню. Обед с Питом, несколько обычных бесед с другими заключенными и неизбежные встречи с Кайлой, которыми заканчивался каждый рабочий день.

Эти встречи, к счастью, всегда были короткими. Я входил в комнату для бесед, садился, снимал щиток, и мы разыгрывали привычный ритуал. Разговоры ради разговоров, и почти ничего из сказанного я не помню. Попытка выудить из памяти какую-то одну беседу похожа на попытку вспомнить сон спустя несколько месяцев. В голове застряло только самое яркое. Остальное либо забылось, либо осталось белым шумом.

Кажется, дня через три после того, как Кайла прибрала меня к рукам, начальница Паркер собрала большую часть исследовательской группы в одном из конференц-залов. Сказал бы, что вид у нее был серьезнее обычного, но, возможно, мне просто хотелось так думать. Та часть сознания, что еще хоть как-то бодрствовала, молилась, чтобы она каким-то образом узнала о происходящем. Может, Боб вырвался из-под контроля Кайлы достаточно надолго, чтобы ввести ее в курс… Может, она провела собственное расследование… Может…

Если бы мне так везло.

— Простите, что отрываю вас всех от работы. Я понимаю, что вы очень заняты и на нервах, — сказала она. Тон был отрывистый. Почти изможденный. Она прислонилась к дальней стене, а ее плетеная ковбойская шляпа лежала на столе.

— Однако в ближайшие несколько месяцев наши графики сильно изменятся, и мне нужно, чтобы все были в курсе. Думаю, все мы прекрасно знаем о недавних инцидентах с безопасностью и о том, скольких жизней они стоили… — Она дала этой фразе повисеть в воздухе.

— Раньше мы гордились той безопасной средой, которую создали для своих сотрудников. Любое посягательство на эту среду я воспринимаю крайне серьезно. Я тут не долбаную разделочную держу. Я понимаю, что вы изо дня в день доверяете мне и охране этого объекта свою жизнь, и тот факт, что я подвела очень многих из вас, меня не устраивает.

Именно поэтому я недавно провела ряд разговоров с директором Спенсер из МБСФ. В нашей безопасности есть очевидные бреши. Бреши, которыми недавно воспользовались с катастрофическими последствиями. Мириться с этим я отказываюсь. Так что… с четверга мы начнем эти бреши устранять. Процесс займет некоторое время. Переустройство отдельных частей объекта будет масштабным… Но оно необходимо.

К сожалению, пока идут работы, мы уязвимы. Наша охрана в это время может быть слабее, и этим проще воспользоваться. Поэтому МБСФ любезно взялось развернуть временный резервный объект, где будут содержаться заключенные повышенного риска, пока мы не вернемся в полную силу. Я дала разрешение вскрыть грузовой лифт, чтобы упростить перевозку. Начиная с четверга и до субботы мы будем перемещать туда отдельных заключенных повышенного риска — впредь до особого распоряжения.

Охрану я уже проинструктировала, основная нагрузка ляжет на нее. Мистер Хитч затем разделит ваши группы так, чтобы это по возможности не сказалось на вашей работе, а для дополнительной безопасности я подписала приказы о ликвидации нескольких наиболее опасных заключенных, которых, вероятно, невозможно перевезти. Они будут исполнены в ближайшие несколько дней. Тем из вас, кто знаком с нашим порядком действий при внутреннем переустройстве, скажу: это стандартная процедура. Тех же, кто с этим порядком знаком не до конца, приглашаю со всеми вопросами обращаться ко мне или к мистеру Хитчу. Наша цель — сделать это для вас как можно менее болезненным.

Кто-то поднял руку, и начальница кивнула в его сторону.

— А каких именно заключенных будут перевозить? — робко спросил он. По голосу я узнал одного из новичков.

— Отличный вопрос, — ответила начальница. — Сейчас наш приоритет — любая сущность, способная воспользоваться неразберихой при переустройстве и выскользнуть наружу. Всех демонов и мимиков, не назначенных к ликвидации, вывезут в четверг. Охрана уже начала их готовить. В пятницу мы перевезем всех фейри, представляющих серьезную опасность. В основном сирен, но временно переместят и Старого Викрама.

Молчаливая тревога, повисшая в зале, была почти слышимой.

— Вы перевозите Старого Викрама? — настороженно спросил кто-то. — Это вообще безопасно?

— Относительно, — вмешался Боб. Он сидел неподалеку от начальницы, сложив руки на столе. — Сильный холод его не убивает, но Викраму нужно время, чтобы к нему приспособиться. В каком-то смысле мы можем его временно заморозить. Если в дороге его держать в надлежащих условиях, он будет полностью без сознания. Мы уже перевозили его этим способом на временный запасной объект. Так что метод рабочий. Мы уже начали его усыплять и вскрывать доступ к его камере.

— Уверяю вас, Старый Викрам будет под усиленной охраной и во время перевозки, и после нее, — добавила начальница. — Я буду сопровождать его лично. Если он каким-то образом проснется и попытается выбраться, ему придется иметь дело со мной.

Успокоило это далеко не всех.

Пока совещание шло своим чередом, я то и дело поглядывал на Боба. Держался он собранно, но в его глазах я кое-что видел… Знание, которое о чем-то говорило. И безо всяких слов, без единой мимолетной гримасы я понял, о чем.

Об ужасе. О том оцепенелом ужасе, какой охватывает человека, стоящего перед несущимся на него поездом. О том, от которого воют в чистой панике, как банши. И я точно знал, что именно его так ужасает.

В пятницу перевозят и Кайлу, и Старого Викрама… Я не считал это совпадением. Нутром чуял, что и Боб так не считает. Черт, может, он сам это и устроил. Кто знает. Но я знал: чему бы ни суждено было случиться, ничем хорошим это не кончится. Я это знал… И все же, пока тот же ужас, что переполнял Боба, поднимался и во мне, я мог только молча слушать, как начальница Паркер отвечает на простые вопросы и твердо гасит любое беспокойство.

Она думала, что все еще держит ситуацию.

Она и понятия не имела.

Дни продолжали тянуться в сонной мути. На «беседах» с Кайлой в конце каждого дня она не давала мне ничего. Ни намека на то, что она задумала. Каждый раз она равнодушно рассказывала о людях, которыми питалась. С нежностью вспоминала зверские убийства, будто заново переживала счастливые моменты. Считаю везением, что подробности я помню лишь урывками, хотя не знаю, то ли они просто не пробились сквозь туман в моей голове, то ли я сам решил их забыть.

Часы утекали, и я это чувствовал… Та часть меня, что была заперта внутри меня самого, та, что растерянно понимала правду, пока я брел сквозь свои дни, ощущала: момент все ближе… И что бы я ни придумывал, чего бы я ни хотел, остановить это я был совершенно бессилен.

Четверг подкатил быстро. Весь день я смотрел, как перевозят камеры с запертыми внутри демонами и мимиками — кричащими, паникующими подобиями людей, до неуютного убедительными в своих мольбах выпустить их. Я-то знал им цену. Весь персонал знал. Но они все равно пытались.

Часть из них повезли к грузовому лифту. Обычно он совершенно недоступен. Двери спрятаны и открываются только начальницей, а когда лифт не используют, шахту запечатывают толстой бетонной плитой и засыпают, чтобы никто не сбежал этим путем. Я слышал, как ее раскапывают, и по вечерам видел площадку с южной стороны тюрьмы. Даже видел куски бетона, вынутые из шахты. Я знал, что по окончании работ все это опустят обратно и шахту снова запечатают. Так проще.

Тех тварей, которых не повезли к грузовому лифту грузить в фуры, отправили во второй сектор. Когда камеры выкатывали обратно, они неизменно оказывались пустыми.

Большинство вывезенных заключенных были демонами. Мимиков в Эшхерсте держали всего двух. Убить нельзя было ни того, ни другого. Из тех демонов, полагаю, больше половины ликвидировали. Большой потерей я это не счел.

Хотя я знал, что меня ждет, четверг закончился не грохотом, а всхлипом. Как и в любой другой день, я доделал работу и поехал домой. С парковки было видно яркий свет и людей возле грузового лифта, но я стоял слишком далеко, чтобы разглядеть получше, и какая-то мелкая, эгоистичная часть меня надеялась, что завтра, чем бы дело ни кончилось, меня в этом не будет. Может, Кайла улучит момент, ускользнет — и я стану свободен…

Но так просто ведь никогда не бывает, правда?

Пятница наступила, как ей и было суждено.

Приехав, я заметил Боба на парковке: он ждал у входа, и, хотя я шел к нему с нейтральным лицом, страх в груди все нарастал. Заглянув Бобу в глаза, я увидел там то же самое.

— Доброе утро, Барри, — сказал он. Тон, как всегда, бодрый и дружелюбный. Легче мне от этого не стало.

— Доброе, Боб. Все в порядке?

Мы оба знали, что нет.

— Да-да. Все отлично. Просто хотел перекинуться парой слов, пока ты не зашел. Я тут подумал: у тебя ведь особые отношения с одной из сирен, которых мы сегодня перевозим, с Кайлой. Мы стараемся, чтобы заключенные были как можно спокойнее. Вот я и решил, что будет полезно, если ты поедешь с ней.

Сердце пропустило удар. Весь мой ужас не отразился на лице. В глазах Боба я читал почти мольбу: вырвись из этого хоть как-нибудь… Но я был не сильнее его.

— С радостью, — сказал я, и мне на мгновение почудилось, что голос у меня дрогнул. Губы сложились в безрадостную улыбку, и Боб ответил тем же.

— Отлично. Мы пойдем сразу за Старым Викрамом. Так что будешь хотя бы среди своих!

Он усмехнулся. Прозвучало искренне, хотя ничего смешного в этом не было.

Он хлопнул меня по плечу и повернулся к входу, а я подстроился под его шаг.

Я был прав… То, что Кайлу и Викрама везут в один день, не было совпадением. Я сомневался, что они сговорились (связаться со Старым Викрамом ей было попросту неоткуда, в этом я пока не сомневался), но был уверен, что Кайла собирается это исправить. В конце концов, если она его освободит… что ж, полагаю, Старый Викрам ощутит к ней страшную щедрость. Возможно, достаточную, чтобы предложить ей какой-нибудь дар.

Чего Кайла могла бы попросить у существа с могуществом Старого Викрама, я не знал… Но отчаянно не хотел выяснять.

Я стоял и смотрел, как Кайлу ведут к грузовому лифту. Группа охраны вела ее и еще нескольких сирен из наших к подъемнику, уходившему наверх под наклоном. Руки у нее были скованы спереди, глаза закрывала повязка, но я знал, что выскользнуть из наручников она может в любой момент. Она просто ждала нужного.

Сверху пробивался бледный солнечный свет. Наверное, первый солнечный свет, который Кайла ощутила за многие месяцы. Я видел, как она подняла к нему лицо, будто могла разглядеть его сквозь повязку, и видел тень улыбки на ее губах, когда лифт пошел вверх.

Наверху, у выхода из подъемника, ждали машины. В стороне стояла одна большая фура без опознавательных знаков. Не иначе в ней и был Старый Викрам. Неподалеку я заметил начальницу — она говорила с кем-то из охраны. Остальные машины были обычными тюремными фургонами. По одному на каждую сирену. Охрана развела сирен и повела по одной к их машинам. Когда охранник взял Кайлу за руку и потянул к ее фургону, я пошел следом. Внутри уже ждал Боб с винтовкой с рычажным затвором на коленях. Я забрался первым и сел рядом с ним. Двое охранников втащили Кайлу следом за мной, а кто-то снаружи закрыл и запер за нами дверь.

Кайлу усадили на сиденье напротив меня, хотя чувствовала она себя, похоже, вполне уютно. На лице у нее было понимающее выражение ребенка, которого везут в Диснейленд. Один из охранников рядом с ней потянулся и снял с нее повязку. Взгляд Кайлы заметался между мной и Бобом.

— Привет, ребятки, — сказала она с вызовом. Глаза задержались на винтовке на коленях Боба, потом вернулись ко мне.

— Знаете, я давненько не выбиралась в дорогу. А вы как?

Никто не ответил. Она только хмыкнула и откинула голову к стенке фургона.

— Ладно… Хорошо. Ясно, как оно все. Тогда, мальчики, первым делом: где моя долбаная шляпа?

Боб достал из-под сиденья коричневый стетсон. Кайла без малейшего усилия выскользнула из наручников, выхватила у него шляпу и нахлобучила на голову.

— Ну вот и славно! Заводим веселье!

Кайла поднялась и сняла винтовку с колен Боба.

— Ты. Ты поведешь, — сказала она ему. — А ты… — Она указала на одного из двоих охранников при ней. — Ты на пассажирское. Держитесь поближе к фуре. Сдается мне, Древний фейри там. Как только отъедем от этой дыры, откроете ее задние двери.

Боб и охранник тут же поднялись и открыли дверь фургона. Через мгновение их уже не было. Дверь за собой они закрыли. Теперь взгляд Кайлы уперся в меня.

— А ты… Насколько я понимаю, нашего приятеля в фуре чем-то усыпили. Ты его разбудишь. Значит, остаешься ты…

Она посмотрела на последнего охранника.

— Если кому-то сзади придут в голову умные мысли — гаси. Понял?

— Да, мэм, — тихо сказал охранник.

— Вот это я люблю слышать… — промурлыкала Кайла, и почти в тот же миг я услышал, как заводится двигатель. Фургон дернулся и тронулся.

Перевозка началась, и на лице Кайлы читалось жестокое воодушевление. Она закинула винтовку на плечо и прошла к передней стенке фургона. Там было маленькое окошко, забранное алюминиевой сеткой, через которое видно кабину. За ней, впереди, я разглядел фуру: наш фургон встроился в колонну.

До фуры оставалось еще несколько метров, но я чувствовал, что мы набираем скорость. Кайла понаблюдала немного, давая нам отъехать от Эшхерста на проселки Аризоны. Я смотрел, как она расстегивает комбинезон и завязывает рукава на поясе. Под ним оказалась простая белая майка. Сквозь ткань, по бокам, почти угадывались жабры. Руки у нее были жилистые, мускулистые, и она в предвкушении хрустнула костяшками.

Фура с Викрамом приближалась, и через какое-то время Кайла наконец начала действовать. Не выпуская винтовки, она развернулась и пошла к задней двери фургона. Не раздумывая, распахнула створки: за ними открылись идущие следом машины и летящее мимо аризонское шоссе. Вдали виднелся сам Эшхерст, делавшийся все меньше и меньше.

Кайла окинула его холодным удовлетворением, потом прицелилась из винтовки в машину прямо за нами и со злобной улыбкой нажала на спуск. Лобовое стекло пошло трещинами. Я видел, как дернулось тело водителя, а машину повело с дороги, ломая строй колонны. Посмеиваясь про себя, Кайла подтянулась и полезла на крышу фургона, даже не задержавшись, чтобы полюбоваться устроенным хаосом.

С удивительной легкостью она исчезла наверху, и над нами загремело ее тело по металлу. Сердце у меня колотилось… Но мышцы не двигались. Тело меня не слушалось, хотя я чувствовал подступающую панику.

Ветер несся мимо, и я снова услышал выстрел. Впереди корму фуры повело: одно колесо разорвало. В воздухе повис тяжелый запах горелой резины, впрочем быстро выветрившийся. Фура пыталась выровняться, а из кабины по рации донесся голос начальницы Паркер.

— Шестой транспорт?! Какого черта вы творите!

Ни Боб, ни охранник на пассажирском сиденье не ответили.

— Шестой транспорт, отвечайте! Твою мать! Уводи нас отсюда!

Фуру резко бросило влево, она сошла с шоссе и ушла в пыль. Я слышал, как Кайла колотит по крыше кабины, подгоняя Боба, и почувствовал, как фургон тряхнуло, когда мы рванули вдогонку. Винтовка выстрелила снова, разорвав фуре еще одно заднее колесо. Это ее не остановило. Я не знал, хватит ли у Кайлы патронов, чтобы остановить ее вообще. Но фуру это притормозило.

Заглянув в кабину, я увидел, как охранник открывает дверь и осторожно пытается выбраться на капот. Кайла протянула руку, чтобы втащить его наверх. Держался он явно плохо. Я был уверен, что он вот-вот сорвется, но каким-то образом, добравшись до лобового стекла, он на нем удержался, пока Боб подводил фургон ближе к фуре.

Охранник попытался прыгнуть. Почти получилось. Я видел, как ему удалось перескочить на корму фуры. Но удержаться там — совсем другое дело. Он сорвался и упал, тяжело приземлившись на капот нашего фургона, и неуклюже скатился с него в пыль.

— Номер два! Твой выход! — крикнула Кайла. Второй охранник тут же поднялся. Над головой я слышал шаги Кайлы: она нагнулась и втащила его к себе на крышу. Я видел, как они съехали по лобовому стеклу, чтобы повторить тот же безумный, самоубийственный прыжок. Боб поддал газу и подобрался к фуре вплотную, чтобы дать им шанс, ткнувшись ей в задок. В этот момент охранник прыгнул.

У него вышло лучше, чем у предыдущего. По крайней мере, он сумел зацепиться и висел на корме фуры, отчаянно пытаясь ее открыть. Не знаю, как ему это удалось… Но удалось. Крякнув, он вытолкнул створку фуры вверх и посмотрел на Кайлу, будто отчаянно ждал одобрения.

Она просто снова постучала по крыше фургона.

Моя очередь.

На автопилоте я поднялся с сиденья и пошел к задней двери. Точно так же, как это делала Кайла, я потянулся наверх, чтобы залезть на крышу. Сам я не смог. Но она перехватила меня за руки и вздернула наверх, будто я ничего не весил.

— Делай свое дело, док, — сказала она. — Разбудим этого сукина сына!

Заглянув в разинутое нутро фуры, я увидел прямоугольную камеру из армированного стекла. Изнутри стекло заиндевело, и разобрать удавалось лишь смутный человекоподобный силуэт Старого Викрама… но и от этого сердце пропустило удар. Каждая здравомыслящая клетка моего тела знала, что приближаться к нему нельзя… Но управлял тут не я.

С той же самоубийственной преданностью, какую выказали охранники, я робко пополз по крыше несущегося фургона к корме фуры. Охранник, устроившийся на капоте, протянул мне руку, чтобы помочь перебраться, и в этот момент краем глаза я уловил движение.

Пассажирская дверь фуры распахнулась, и оттуда кто-то высунулся.

Начальница Паркер.

В руке у нее был сорок пятый, направленный прямо на наш фургон. Самих выстрелов я не помню. Но помню звук пуль, бьющих в кузов. Охранник толкнул меня вперед, и я головой вперед ввалился в фуру. Обернувшись, я увидел, как следом за мной по лобовому стеклу съезжает Кайла.

Тело охранника вдруг дернуло назад, брызги его крови окатили лобовое стекло. Обмякшее тело съехало с фургона в пыль. Фургон Боба, кажется, немного отстал, уходя от огня начальницы. Кайла поморщилась, явно раздраженная. Но просто дослала патрон и стала ждать.

— За работу, док, — сказала она холодно. Над нами по крыше грузно ступала начальница Паркер. Она шла за Кайлой.

По-прежнему не владея собой, на нетвердых ногах я поплелся к камере Старого Викрама. На одной из стенок был экран с показаниями температуры внутри. Я коснулся его, вызвал меню, а потом, глубоко вдохнув, поднял температуру. Теперь это был лишь вопрос времени.

Краем глаза я увидел, как начальница Паркер спрыгивает в фуру позади нас. Кайла вскинула винтовку, но начальница успела первой. Она сбила Кайлу с ног, впечатала ее в стенку фуры и вцепилась в оружие. Винтовка выстрелила, шальная пуля ушла в кустарник за нами. Начальница ударила ее головой в голову, оглушив ровно настолько, чтобы вырвать винтовку и вышвырнуть ее из фуры, а затем схватилась за пистолет.

Она успела выстрелить один раз, задев Кайле плечо, но та перехватила ее за запястье, отвела ствол в сторону и направила на меня. Какое-то время они боролись за пистолет. Я видел, как Кайла разворачивает ствол к голове начальницы. Я видел садистскую радость в ее глазах… и начальница видела ее тоже. Пистолет выскользнул у нее из руки и загремел по полу. Быстрым движением ноги начальница отшвырнула его вглубь фуры, в паре шагов от меня, а потом Кайла отбросила ее в сторону.

Кайла сплюнула и облизнула губы. Ее взгляд был прикован к начальнице Паркер — взгляд высшего хищника, каким она и была. Она прижала ладонь к царапине от пули на руке, полюбовалась кровью и снова посмотрела на начальницу.

— Ну что ж… Похоже, придется по старинке, а? — спросила она почти кокетливо. — Давай, вампирша. Потанцуем.

Не скажу, кто двинулся первым. Их движения слились в одно смазанное пятно — они сшиблись с ослепляющей скоростью. Я видел, как начальница пошла верхом, а Кайла — низом. Она всадила кулак начальнице в живот, перекинула ее через плечо и швырнула на пол у себя за спиной. Но начальница быстро пришла в себя и, когда Кайла бросилась снова, поймала ее за горло, навалилась всем весом, прижала к стене и вонзила пальцы ей в жабры.

Кайла завизжала от боли, брыкаясь и царапаясь, и наконец сбросила начальницу с себя. Позади меня заворочался Старый Викрам, послышалось низкое ворчание: он просыпался. Его узкие, похожие на кору конечности дрогнули. Пальцы согнулись. Я чувствовал, как он пробуждается…

Пока Кайла и начальница дрались у меня за спиной, я смотрел, как Старый Викрам вытягивает руки и упирается ими в стекло, приходя в себя. Я видел, как его глаза остановились на драке в конце фуры… А потом остановились на мне.

— Ты…

Голос был таким же сиплым и жутким, каким я его помнил. От одного его звука я весь съежился.

— Ты меня разбудил?.. Зачем?

Глядя в глаза Старому Викраму, я ощутил тот же давний, знакомый ужас. Я вспомнил вопли гулей, которых он на меня натравил. Вспомнил, что у всех у них было лицо моего отца…

Но под всем этим страхом я почувствовал то, чего не ожидал.

Надежду.

Формально Кайла не приказывала мне говорить Старому Викраму, что это она его разбудила… Предполагалось, что она будет рядом и скажет сама. Но раз уж Кайла была занята… Не знаю, пробился ли я в тот миг сквозь ее чары, пусть и всего на мгновение, или просто нашел лазейку. Да это, наверное, и неважно.

— У меня есть для тебя сделка… — Слова давались тяжело. Не знаю, то ли это власть Кайлы отчаянно пыталась меня остановить, то ли мои собственные сомнения в том, что я делаю. Но я знал: долго начальница против Кайлы не выстоит… Рано или поздно ее либо вышвырнет из фуры, либо убьет. Другого выхода не было.

— Я освобождаю тебя… Т-ты освобождаешь меня…

Старый Викрам смотрел на меня, будто обдумывая предложение. Его рваное дыхание становилось тяжелее… А потом я услышал смех.

— О… И только-то?

— Только-то… — сказал я сквозь стиснутые зубы и молился, чтобы этого хватило.

— Пустяковое дело…

Едва эти слова слетели с его губ, туман в моей голове рассеялся. Мышцы будто отпустило, ноги подкосились. Я схватился за голову, судорожно выдохнул — и разум снова стал моим! Это накрыло с головой. Хлынувшие ощущения едва не заслонили от меня то, где я все еще находился… В шаге от меня лежал сорок пятый начальницы, и я знал, что должен сделать.

Старый Викрам с ревом ударил в стенки своей камеры. Кайла и начальница разом обернулись на него, одновременно осознав, что он проснулся, и на лицах у них было в точности одно и то же выражение.

Ужас.

Я схватил пистолет и прицелился в Кайлу. Ее взгляд метнулся ко мне и расширился. Я нажал на спуск и попал ей в плечо. Вскрикнув от боли, она отшатнулась назад и зажала рану ладонью.

На нетвердых ногах я поднялся и рванул к корме фуры. Кайла была сбита с ног, и начальница Паркер сделала то же самое. Мы вышвырнули себя наружу, тяжело приземлившись в кустарник, а фура унеслась дальше — с Кайлой внутри и Старым Викрамом, вырывающимся из своего заточения.

Я поднял голову, глядя вслед уносящейся фуре. Я видел, как Старый Викрам рвет собственную камеру, как от каждого его движения фуру мотает, — пока наконец с последним рыком он не вырвался. Фуру повело набок. Она почти выровнялась, но опрокинулась и поползла юзом по земле, поднимая пыль.

А потом не осталось ничего, кроме тишины.

Начальница Паркер прикрыла глаза ладонью от резкого солнца. Она щурилась, пытаясь разглядеть место аварии. Но в пыли было плохо видно. Я уверен, что видел, как из фуры поднимается силуэт Старого Викрама. Уверен, что видел эти узкие, древесные конечности…

Но наверняка сказать трудно.

Я не жалею, что выпустил Старого Викрама. Не думаю, что начальница Паркер винит в этом меня. Она знает, что за этим стоял не совсем я. И все же разгребание этой каши занимает у нее почти все время, пока идет ремонт. Кайла и Викрам — первые двое сбежавших из Эшхерста. Она твердо намерена сделать их последними.

То, что осталось после попытки побега Кайлы, далось… тяжело. К тому времени, когда охрана Эшхерста нашла нас с Паркер и смогла осмотреть место аварии, ни Старого Викрама, ни Кайлы не было и следа — только отпечатки ног. Ни начальница, ни я не видели, как они ускользнули… Но у таких созданий свои способы. Часть меня хочет верить, что Старый Викрам что-то с Кайлой сделал. Утащил ее в какой-нибудь ад или вроде того. Но такого оптимизма во мне нет.

Тело Боба нашли через несколько дней в ванне мотеля у техасской границы, обескровленным. Фургон, в который мы грузили Кайлу, стоял у входа. Кое-кто в городке упоминал, что видел красивую женщину в ковбойской шляпе-стетсоне. Но никто не знает, куда она могла деться. Меня допросили уже тысячу раз, но я до сих пор не знаю, куда направляется Кайла и в чем именно состоит следующий шаг ее плана.

Уверен, так или иначе мы это в свое время узнаем.

__________________________________

Оригинал: «I Work In A Prison For Monsters, I Just Helped Them Escape», HeadOfSpectre

Подписывайтесь на наш телеграм-канал, чтобы не пропустить новые переводы и эксклюзивный контент

☠️Наши соцсети: ВК, Пикабу

Стоит спиной. На плечах — то ли тяжелый плащ, то ли шинель серая, а на голове что-то острое, как шлем или высокая фуражка. И от него идет этот жуткий звук — металл об металл.
Дядя Коля кричит: «Стоять! Кто такой?!»
Фигура начинает медленно разворачиваться. Шаг делает, а звука шагов нет, только это железное звяканье. Сторож светит парню прямо в лицо... а лица нет. Тень сплошная. Но из этой тени, прямо на уровне глаз, два тусклых огонька светятся, как гнилушки в лесу.
У дяди Коли все волоса дыбом встали, ноги к полу приросли. А силуэт поднимает руку — тяжелую такую, в железной рукавице или старом протезе — и указывает прямо на сторожа. И в этот момент в тишине подвала раздается не человеческий голос, а как будто далекий, глухой топот коней, где-то глубоко под землей. Земля аж задрожала.
Сторож зажмурился, перекрестился, а когда глаза открыл - никого. Только вешалка пустая качается, и на полу лежит ржавая подкова. Откуда она там взялась — бог знает. Дядя Коля после той смены сразу уволился.
А знающие люди потом объяснили. На том кладбище ведь лежали не только купцы, а еще и кавалеристы, раненые в Первую мировую. И один из них, георгиевский кавалер, перед смертью бредил, всё рвался в бой, кричал, что его дозор еще не окончен. Вот его дух, закованный в бетон "под сценой", до сих пор ходит по этажам ДК и проверяет порядок ли на его посту.
Так что, если будете проходить мимо ДК «Россия» глубокой ночью, прислушайтесь. Если услышите глухой лязг железа и запахнет ржавчиной лучше ускорьте шаг...