user11600054

— Ленка.

Голос просачивался сквозь двойной стеклопакет. Он звучал приглушенно, но Лена узнала бы его из тысячи.

— Открой. Холодно.

За стеклом было темно. Ни силуэта. Ни бледного пятна лица. Только этот голос. Из темноты.

Лена сделала шаг к панорамному окну. Подошва кроссовка скрипнула по ламинату.

Денис дернулся. Его рука метнулась к лодыжке Лены. Она почти не почувствовала хвата. Только слабое, холодное давление. Его пальцы были как воздух.

— Это не она, — просипел он снизу.

— Пусти.

— Послушай меня. Это. Не. Она. Это место берет то, что ты прячешь в себе, и бьет этим по глазам.

Лена посмотрела вниз. Денис превратился в размытое, полупрозрачное пятно на полу. Сквозь его плечо отчетливо просвечивал черный резиновый коврик у входа.

— Ленка, я же не ругаюсь. — Голос за стеклом дрогнул. Обычная, бытовая обида уставшего пожилого человека. — Я просто соскучилась. Ты когда приедешь? Ты обещала. Я тут стою, пальцы совсем околели.

Лена замерла. Рука с зажатым в ней стальным темпером медленно опустилась вдоль бедра.

Пальцы совсем околели.

Мама всегда мерзла. Даже в июле, когда на улице плавился асфальт, она шаркала по своей двушке в колючих серых шерстяных носках. Она постоянно куталась в старую кофту на пуговицах и жаловалась на сквозняки, которых не было. Три года назад Лена купила ей грелку в круглосуточной аптеке на Лесной. Триста рублей. Толстая красная резина, воняющая автомобильными покрышками. Мама каждый вечер заливала в нее кипяток из свистящего чайника, оборачивала кухонным полотенцем и клала себе в постель, в ноги.

Лена закрыла глаза.

Она стояла в пустой кофейне, Спина была мокрой от пота. Ей захотелось сделать эти три шага до двери. Повернуть барашек замка. Впустить. Посадить за свободный столик, включить кофемашину, пустить кипяток из бойлера в чашку, чтобы она могла согреть эти свои руки.

Лена знала, что мама мертва. Она сама расписывалась в журнале у патологоанатома. Сама выбирала гроб — дешевый, сосновый, обитый бордовым полиэстером, который топорщился на углах. Она помнила запах формалина, влажной земли и дешевого церковного ладана.

Она помнила всё это. Но пальцы на рукоятке темпера разжались. Темпер с глухим стуком упал на пол и покатился под стойку.

Лена перенесла вес тела на левую ногу, собираясь шагнуть к двери.

За спиной раздался звук отодвигаемого стула. Резкий. Громкий.

Она распахнула глаза и обернулась.

Двойник Дениса за дальним столиком перестал поднимать стаканчик. Он медленно опустил пустую картонку на стол. Повернул голову к входной двери. Глаза у него были неподвижные.

Девушка в рабочем фартуке опустила телефон. Треснутый экран погас. Она посмотрела на Лену.

— Тебе надо открыть, — сказала она. Слова звучали по-другому. Громко. Четко. — Мама ждет.

Они двинулись с места. Синхронно.

Они не тянули руки вперед и не шаркали ногами по полу. Они шли быстрым, целеустремленным шагом обычных людей, которым нужно срочно выйти на улицу. Прямо к стеклянной двери. К замку.

Лена метнулась наперерез, встав между ними и дверью.

— Если ты откроешь — петля замкнется, — зашептал Денис снизу. Его голос истончался. Слова еле выходили наружу. — Мы начнем сначала. Я забуду. Ты забудешь. И через час мы снова будем стоять здесь. Еще одна смена. Еще одна. Пока не сотремся.

— А если не открою?

Она не сводила глаз с надвигающихся фигур.

Денис промолчал. Он не знал.

Девушка с пятном от сиропа на кармане подошла к двери первой. Она не проявила агрессии. Просто вытянула правую руку к поворотному барашку замка.

— Стоять!

Лена ударила наотмашь. Свободной левой рукой, целясь по предплечью, чтобы просто отбить чужую кисть от двери.

Кожа под пальцами оказалась твердой и холодной. Как у манекена.

От удара девушка не отшатнулась. Ее рука просто замерла в сантиметре от металла.

Она медленно повернула голову.

На долю секунды это было лицо мамы.

Мертвые губы раздвинулись:

— Открой, Ленка.

Принято. Глаз-алмаз. Двойная задержка действительно тормозит сцену там, где должен быть взрыв кинетики. Копия вырывается именно в момент осознания, а вот залипание на экране и тяжесть выбора мы оставляем на тот момент, когда телефон уже в руках — там эта секунда весит тонну.

Убиваем дубль. Вот финальная, отполированная до блеска седьмая глава.

Барашек замка сухо щёлкнул.

Лена вцепилась обеими руками в фартук копии и рванула на себя.

Они рухнули на ламинат. Локоть Лены больно ударился о металлическую ножку барного стула. Копия не пыталась ударить в ответ. Она вообще не обращала на Лену внимания. Она просто перевернулась на живот и поползла к двери, скребя ногтями по полу.

Сверху шагнул двойник Дениса. Он протянул руку к замку.

Настоящий Денис бросился ему в ноги.

Он обхватил свою копию за пояс. Пальцы Дениса с силой впились в серую ветровку.

Раздался влажный, чавкающий звук.

Руки Дениса промяли куртку и плоть под ней. Как тёплый парафин. Ткань не порвалась — предплечье и бок двойника просто деформировались под пальцами, потеряв форму.

Денис издал сдавленный хрип, но не отпустил.

— Делай что-нибудь! — крикнул он. Его нижняя челюсть стала прозрачной. Он таял. — Я не удержу!

Стекло хрустнуло.

Громкий, сухой треск. От правого нижнего угла панорамного окна до самого верха пролегла белая зигзагообразная линия.

Темнота снаружи надавила на стеклопакет.

— Ленка, — сказал голос за окном. Он больше не просил. Он звучал ровно и устало. — Ты не приехала. Я ждала. Ну и ладно. Не надо приезжать. Я привыкла.

Лена замерла.

Она лежала на полу, придавив брыкающуюся копию своим весом.

Я привыкла.

Мама никогда так не говорила. Это были слова самой Лены.

Двойник брыкался под ней. Денис — уже едва заметная тень — всё ещё держал свою копию. Стекло хрустнуло во второй раз. Трещина разделилась надвое.

Пластиковый корпус телефона звякнул об пол в метре от Лены. Копия выронила его во время падения.

Экран загорелся. Вибрация.

Не «Мама».

«Тётя Валя».

Живой человек. Настоящий.

Копия с силой рванулась вперёд, выскользнула и поползла к двери. Пальцы обхватили металлическую ручку и потянули вниз.

Денис исчез. Полностью. Просто стёрся из воздуха. Его двойник шагнул к открывающейся двери.

Лена подползла к телефону. Схватила его.

Экран продолжал мигать. Зуммер бил по пальцам. Лена смотрела на светящиеся буквы. Одна секунда. Две.

Палец сдвинул зелёную трубку. Лена прижала динамик к уху.

— Алло.

Она услышала гул машин на том конце. Реальный мир.

— Тёть Валь. Да.

Замок щёлкнул. Копия распахнула дверь настежь. За порогом было темно. Темнота не двигалась. Она просто стояла на пороге.

— Да, я знаю, — сказала Лена. Горло свело спазмом. Она заплакала. — Я приеду. Не на следующей неделе. Завтра. Мне нужно… мне нужно разобрать мамины вещи.

Копия замерла в дверях. Двойник Дениса остановился за её спиной.

Лена сидела на грязном ламинате среди бумажных салфеток и плакала в трубку.

Тихий щелчок над кофемашиной.

Красные цифры. 03:14.

Две точки мигнули.

03:15.

Компрессор в холодильнике с эклерами зарычал. За панорамным окном с тяжелым воем пронеслась фура, мазнув по стенам жёлтым светом фар.

Лена подняла голову.

Цифры над эспрессо-машиной перещелкнулись.

04:00.

За панорамным окном посветлело. Ночь уходила. Небо стало серым.

С трассы донесся нарастающий гул. Мимо кофейни пронеслась фура с синим тентом. Резина с влажным шипением резала асфальт. В щель под дверью потянуло дизельным выхлопом.

Зал был пуст. За столиком у окна никого не было. Ни человека в серой ветровке, ни пустого бумажного стаканчика.

Денис сидел на полу. Живой. Плотный. Он тяжело дышал, привалившись спиной к стеклу. Медленно поднял правую руку.

Татуировка никуда не делась. Перечеркнутый глаз. Но она выцвела до состояния старого, расплывшегося синяка. Еле заметный синий контур под кожей.

— Ты что-то сделала. — Голос у него сел — Не знаю, что.

Он сглотнул.

— Я помню. Впервые — я помню.

Лена стянула через голову рабочий фартук. Бросила его на стойку, прямо поверх тетради с конспектом.

Толкнула стеклянную дверь и вышла на парковку.

Воздух был холодным. Пахло бензином, мокрой пылью и начинающимся дождем. Лена прислонилась спиной к капоту своей старой машины и сделала глубокий вдох.

Достала из кармана джинсов телефон. Открыла голосовые сообщения. Нажала на единственную непрослушанную запись.

«Ленка, я просто хотела сказать, что… Ну, ничего. Перезвони, когда сможешь». Выключать плеер не стала. Стояла на пустой парковке и слушала тишину после этих слов. Слушала, как мама дышит в трубку перед тем, как нажать на сброс. Вдох. Выдох. Хрип. Сухой щелчок отбоя.

Убрала телефон. Села за руль.

Мотор завелся со второго раза. Лена вырулила с парковки на обочину М-7, набирая скорость. Из магнитолы шло «Авторадио». Бодрый голос ведущего утреннего шоу обещал плюс пятнадцать и день без осадков.

Она проезжала мимо панорамных окон «Поляриса». Бросила короткий взгляд в зеркало заднего вида.

В тусклом свете витрины за стойкой стоял человек. Девушка. На ней был серый фартук с темным, застиранным пятном на левом кармане. Девушка методично, раз за разом, водила невидимой тряпкой по ламинату.

Лена отвела глаза от зеркала. Посмотрела прямо на серую полосу асфальта, уходящую на юг. В мамин город.

Розовая неоновая буква «П» на вывеске коротко мигнула. И погасла.

Друзья, это мой первый шаг в писательстве. Я только учусь создавать атмосферу и пугать текстом, поэтому мне очень важна ваша поддержка. Если рассказ вам понравился, буду рад видеть вас в своем ТГ-канал. Обещаю развиваться и радовать вас (надеюсь!) качественной прозой.

Впереди грандиозные планы и уже куча черновиков. А пока — вот такое начало.

ЧАСТЬ 1

ЧАСТЬ 2

Телефон вибрировал. Она чувствовала это в костях пальцев.

На светящемся прямоугольнике дисплея горели четыре буквы. Мама.

Восемь месяцев назад. Ноябрь. За окном шел мокрый снег с дождем, превращая городскую грязь в серую кашу. Люди, сидевшие в очереди, принесли эту слякоть на ботинках в коридор больницы номер четыре. Пахло хлоркой, переваренной столовской капустой и мокрой шерстью от дешевых пальто.

Лена сидела на дерматиновой банкетке. Дерматин был старым, потрескавшимся и холодным. Лена смотрела на глубокую черную трещину в желтом линолеуме между своими ботинками. Двадцать минут. Не моргая.

Врач вышел из палаты интенсивной терапии в три часа дня.

Это был уставший мужик лет пятидесяти. Лицо серое, под глазами висели тяжелые темные мешки. На пластиковом бейдже, приколотом к карману, было криво напечатано: «Шевцов А.В., врач-кардиолог». Но Лена смотрела не на его лицо. Она смотрела на его воротник. Из-под расстегнутого белого халата торчала выцветшая голубая рубашка, и на самом краешке воротника было посажено круглое коричневое пятно от кофе.

Шевцов подошел к ней. От него густо несло дешевым табаком.

— Вы дочь? — спросил он.

Лена кивнула.

— Мы сделали всё, что могли, — сказал Шевцов ровным, заученным голосом, глядя куда-то поверх ее правого плеча. — Обширный инфаркт. Мы заводили сердце дважды. Сожалею. Вам нужно спуститься на первый этаж, в регистратуру, там дадут справку для морга…

Она не слушала дальше. Она кивнула снова, встала и пошла по коридору прочь. Она не плакала. Слез не было. Не было вообще ничего.

Она дошла до конца коридора, свернула за угол и села на неудобный пластиковый стул возле автомата с кофе. Сунула руку в карман джинсов. Достала телефон.

Она не брала трубку три дня. Сбрасывала звонки. Печатала на ходу быстрые сообщения: «Мам, я на смене, потом сразу на пары, давай завтра наберу». Или: «Мам, сплю, устала как собака».

«Завтра» не наступило.

На экране висело уведомление о голосовом сообщении. Одно непрослушанное. Двенадцать секунд. Записано вчера, в восемь часов вечера.

Она поднесла динамик к уху. Нажала кнопку воспроизведения.

Сначала был просто шорох. Знакомый звук шаркающих тапочек по старому паркету — мама всегда шаркала правой ногой после того, как сломала лодыжку пять лет назад. На заднем фоне громко бубнил телевизор. Шло какое-то вечернее ток-шоу по Первому каналу, несколько голосов перебивали друг друга.

Потом раздался голос. Тихий, чуть виноватый, с этой ее привычной старческой одышкой.

«Ленка, я просто хотела сказать, что… Ну, ничего. Перезвони, когда сможешь». Тяжелый вздох. Сухой щелчок. Конец записи.

Руки онемели. Лена перестала чувствовать вес пластика.

Телефон выскользнул из руки и ударился об пол. Экран не разбился. Аппарат продолжал вибрировать, крутясь на ламинате среди рассыпанных салфеток.

Бззз. Бззз. Бззз.

Девушка в рабочем фартуке опустила глаза.

Она сделала шаг вперед. Подошва ее кроссовка — левого, у которого была чуть стерта пятка на внешней стороне — наступила на бумажную салфетку. Копия наклонилась. В ее правом колене раздался тихий, сухой хруст. У Лены точно так же хрустело колено после каждой двенадцатичасовой смены.

Копия протянула руку и подняла вибрирующий телефон с пола.

— О, мама звонит, — сказала она голосом-автоответчиком.

Копия смотрела на треснутый экран.

— Надо взять. Она волнуется.

Из горла Лены вырвался сип. Воздух застрял где-то в трахее.

— Положи.

Копия не обратила на нее внимания. Большой палец с воспаленным, обкусанным до мяса заусенцем лег на стекло экрана. Палец сдвинул зеленую иконку вправо.

Вибрация прекратилась. Копия поднесла телефон к уху.

— Алло? Мам?

Лена стояла за стойкой. Металлическая рукоятка темпера в ее руке стала скользкой от холодного пота.

Она смотрела на свое собственное лицо. На глубокие тени под глазами. На то, как копия чуть наклонила голову вправо и прижала плечо к уху — Лена всегда так делала, когда разговаривала по телефону на работе.

Копия слушала.

В кофейне было тихо. Слышно было только, как монотонно гудит старый компрессор в холодильнике, да шуршит дыхание сидящего на полу Дениса. Лена не слышала, что говорят на том конце провода. Был ли там голос? Был ли там шум вечернего ток-шоу? Или на том конце не было ничего?

Копия чуть заметно кивнула. Усталость на секунду отступила, разгладив морщинку на лбу.

— Да, мам. Всё хорошо.

Пауза. Три секунды. Копия переступила с ноги на ногу.

— Да, приеду. На следующей неделе. Обещаю.

Что-то провернулось под рёбрами. Воздух кончился.

Она стояла и слушала, как копия обещает маме приехать на следующей неделе, и ничего не могла с этим сделать. Копия слабо улыбалась в пустоту.

Пальцы на стальной рукоятке темпера сжались до боли в суставах. Восемьсот граммов нержавейки. Лене захотелось ударить сверху вниз, с размаху, целясь в висок.

Лена сделала короткий, резкий вдох через нос. Перенесла вес на правую ногу.

— Посмотри на него.

Голос с пола. Тихий. Сухой.

Лена замерла. Она скосила глаза вправо, не выпуская копию с телефоном из поля зрения.

Дальний столик у окна. Денис в серой ветровке.

Он больше не смотрел в их сторону. Он сидел прямо, глядя перед собой немигающим взглядом. Его правая рука медленно потянулась к столу. Пальцы обхватили бумажный стаканчик.

Рука подняла картонную емкость. Локоть согнулся. Край стаканчика коснулся нижней губы двойника. Кадык на горле дернулся. Имитация глотка.

Рука опустилась. Донышко стаканчика коснулось ламината стола. Тук. Пальцы разжались. Рука легла на стол.

Двойник сидел неподвижно. Лена сосчитала удары своего сердца. Один. Два. Три.

Правая рука потянулась к столу. Пальцы обхватили картон. Локоть согнулся. Стаканчик у губ. Кадык дернулся. Рука пошла вниз. Тук. Одно и то же движение. Снова и снова. Без малейших вариаций. С математической точностью старой видеокассеты. Он мог бы делать это вечно.

Лена опустила глаза вниз. Перевела взгляд на настоящего Дениса.

Он сидел у стеклянной входной двери. Его правая рука безвольно лежала на согнутом колене, развернутая ладонью вверх.

Лена посмотрела на эту руку.

Кожи не было. Татуировки больше не существовало. На месте кисти висело мутное, полупрозрачное пятно.

Сквозь его длинные пальцы Лена отчетливо видела стык ламинатных досок на полу. Она видела глубокую царапину на дереве, оставленную металлической ножкой стула. Царапина проходила ровно через то место, где у Дениса должна была пролегать линия жизни.

Он растворялся.

Денис не смотрел на свою исчезающую руку. Он смотрел в белый навесной потолок.

— Он застрял, — сказал голос с пола. — Это последние тридцать секунд перед тем, как я ушел отсюда в прошлый раз.

Сквозь его правое плечо Лена ясно видела нижнюю металлическую петлю входной двери.

— Вот и всё, что от меня осталось, — продолжал Денис. — Тридцать секунд. Когда-нибудь это буду я настоящий. Когда я сотрусь до конца. Останется только этот кусок у окна. Буду пить кофе, пока не сдохну.

Бам. Тяжелый, глухой удар врезал по ушам. Стекло панорамного окна мелко задрожало в алюминиевой раме.

Заевший двойник Дениса не шелохнулся. Тук.

Копия Лены не оторвала телефон от уха. Она всё так же чуть заметно кивала, глядя в пол.

Лена резко дернула головой. Взгляд метнулся к электронным часам над эспрессо-машиной.

Там горели красные цифры. 03:36.

Две точки посередине мигнули один раз.

Цифры сменились.

03:14.

Две точки застыли. Они больше не мигали.

Лена опустила глаза на свой рабочий мобильник, лежавший на столешнице. Нажала кнопку блокировки. Экран засветился.

03:14.

Гудение компрессора в холодильнике резко оборвалось. Розовая вывеска «ПОЛЯРИС» за окном перестала трещать и застыла ровным, мертвым светом. Пылинки в воздухе замерли.

Тишина стала абсолютной.

Только двойник Дениса продолжал свой цикл у окна. Тук. Три секунды. Подъем. Имитация глотка. Спуск. Тук.

Бам.

Удар повторился. Медленный. Размеренный. Костяшки пальцев стучали по толстому стеклу.

Лена медленно повернула голову к панорамному окну.

За стеклом было темно. Ничего. Ни обочины трассы, ни серого асфальта, ни кустов за кюветом. Только ровная, плотная стена мрака.

Из этой темноты просочился голос.

Тихий. Домашний. С мягким южным фрикативным говором.

— Ленка, открой. Холодно.

Друзья, это мой первый шаг в писательстве. Я только учусь создавать атмосферу и пугать текстом, поэтому мне очень важна ваша поддержка. Если рассказ вам понравился, буду рад видеть вас в своем ТГ-канал. Обещаю развиваться и радовать вас (надеюсь!) качественной прозой.

Впереди грандиозные планы и уже куча черновиков. А пока — вот такое начало.

ЧАСТЬ - читать тут

Мужчина рванулся вперед. Он перемахнул через стойку — не как герой боевика, а тяжело, отчаянно, зацепив кроссовком край столешницы. Пластиковый диспенсер для салфеток с сухим треском отлетел к стене. Белые бумажные квадратики брызнули на ламинат.

Он вцепился Лене в предплечье. Пальцы у него были мокрые и ледяные.

— Вниз, — прошипел он, пытаясь утянуть ее за собой под прикрытие кофемашины.

— Эй, руки убрал!

Лена рванулась назад, высвобождаясь из захвата. Правая рука сама метнулась к каплесборнику и схватила темпер. Восемьсот граммов монолитной стали для трамбовки кофе. Увесистая, удобная штука. Если этот торчок дернется в ее сторону еще раз — точно пожалеет об этом.

— Свет, — он не смотрел на нее, его лихорадочный взгляд шарил по потолку. — Вырубай верхний свет. Где щиток?

— Я сейчас полицию вызову, придурок. Отойди от меня.

— Да вызывай кого хочешь, только выключи гребаный свет!

Он не стал ждать, пока она укажет дорогу. Метнулся в подсобку, снеся плечом приоткрытую дверь. Лена услышала звук откидываемой металлической крышки.

Три громких, пластиковых щелчка.

Длинные люминесцентные лампы под потолком мигнули, издали короткий предсмертный гуд и погасли.

Темнота рухнула на кофейню всем своим весом. Она оказалась плотной, пыльной. В зале осталась только желтушная подсветка кондитерской витрины в углу, да мерзкое розовое пульсирование сломанной вывески с улицы. Гудение старого компрессора в холодильнике внезапно стало оглушительным.

Мужик выскочил обратно в зал. Подбежал к входной стеклянной двери. Крутнул «барашек» замка до упора. Дернул за массивную ручку на себя, потом еще раз, с силой проверяя язычок. Металл лязгнул. Заперто.

Только после этого он сполз по стеклу на корточки. Он дышал так, будто только что пробежал кросс с кирпичами в карманах. Грудь ходила ходуном.

Лена не опустила стальную болванку. Страха по-прежнему не было. Его место заняла холодная, кристально чистая злость человека, чью рутину прервал буйный сумасшедший.

— Может бы мне, ять, объяснишь в чем дело? Внятно и без дерготни, — ее голос прозвучал ниже обычного. — Что за цирк? Как тебя зовут хоть?

Он обхватил голову руками. Пальцы глубоко зарылись в сальные волосы.

— Денис. Мы застряли.

— Где? На трассе? Я тебе сейчас эвакуатор вызову, посидишь на улице...

— Во времени. В этом часе. — Он поднял на нее глаза. В тусклом розовом свете неоновой буквы «П» его лицо казалось освежеванным. — Как только наступает четыре, все схлопывается. Начинается сначала. И я снова захожу в твою гребаную дверь. Ни хрена не помня.

Лена переступила с ноги на ногу. Точно химия. Какие-нибудь таблетки для дальнобойщиков, чтобы гнать трое суток без сна, помноженные на дешевый энергетик.

— И много раз ты уже заходил?

Денис медленно вытянул руку вперед. Потер пальцем выцветшую, уродливую татуировку с перечеркнутым глазом.

— Эту дрянь я набил себе сам. В туалете на заправке, когда понял, что мозги плавятся. Взял ржавую булавку и выдавил чернила из шариковой ручки. Хотел оставить метку, понимаешь? Единственное, что переносится из раза в раз — это мое физическое тело. Все, что снаружи — обнуляется. Когда я колол этот контур, было больно до усрачки. А сейчас я даже шрамов под пальцами не чувствую. Эта татуировка стареет с каждым новым циклом. Я не знаю, сколько раз я здесь был. Десять? Пятьдесят? Больше?

Он сглотнул. Кадык дернулся на худой шее.

— Свет привлекает тех, кто снаружи. Это единственное правило, которое я запомнил четко. Оставишь свет — они придут на него, как мотыльки.

Клинический бред. Лена сунула свободную руку в карман фартука и достала телефон. Нужно звонить диспетчеру, пусть вызывает наряд.

Экран засветился. 03:14.

Она нахмурилась. Скосила глаза на электронные часы над кофемашиной. Там горело 03:36.

Она снова посмотрела на мобильник. 03:14. Время, когда этот мужик зашел в первый раз. С воспаленной рукой и сотней с семерками. Цифры на телефоне просто сдохли. Ни одна минута не перещелкнулась.

Злость дала крошечную трещину. В нее просочился сквозняк неправильности. Лена ткнула большим пальцем в экстренный вызов. 112. Прижала динамик к уху.

Там не было длинных гудков. Не было коротких. Не было даже фонового электронного шипения плохой связи. Там был вакуум. Плотное, тяжелое ничто. Словно она приложила к уху пластиковую трубу, уходящую глубоко под землю.

Десять секунд. Двадцать. Это беззвучие давило на барабанную перепонку физически.

Она медленно отняла телефон от уха и положила его на стойку.

Денис сидел на полу, прижавшись спиной к нижней части двери. Лена вышла из-за стойки.

— Куда? — сипло бросил он. — Не подходи к окнам.

Она проигнорировала его. Сделала три шага по залу, остановившись в полуметре от панорамного стекла.

Фары машины на обочине все так же резали черноту трассы. Два слепящих желтых коридора. Глаза Лены немного привыкли к контрасту, и она прищурилась, вглядываясь в пространство за лобовым стеклом.

Там кто-то сидел. Темный, массивный силуэт за рулем. Совершенно неподвижный.

От стекла тянуло могильным холодом. Лена подалась чуть вперед.

Силуэт в машине начал двигаться. Он поворачивал голову в сторону кофейни. Прямо на Лену.

Движение было мучительно медленным. Тягучим. Градус за градусом. Как будто шея у этого существа заржавела, или оно двигалось сквозь толщу мазута. Лена не видела черт лица, только сплошное черное пятно на фоне подголовника, но желудок у нее вдруг сжался. Существо в машине смотрело на нее. Оно изучало ее.

Лена попятилась, шаркнув подошвами кроссовок по ламинату.

В ту же секунду фары погасли.

Щелк — и их нет. Машина просто стерлась из реальности, оставив после себя лишь фиолетовые пятна на Лениной сетчатке да сплошную стену мрака.

Лена шумно, с присвистом втянула воздух сквозь зубы.

— Уехал, — сказала она. Голос дрогнул.

И тут над входной дверью, прямо над головой съежившегося Дениса, звякнул медный колокольчик.

Лена замерла. Денис медленно поднял голову.

Колокольчик звякнул снова. Резко. Требовательно. Лязг металла о металл в пустом помещении ударил по нервам, как разряд тока.

Входная дверь была заперта. Стекло даже не шелохнулось в раме.

Денис посмотрел на Лену. В его глазах больше не было паники. Только тупое, бездонное отчаяние.

— Оно уже внутри.

Слова Дениса повисли в спертом воздухе кофейни, смешавшись с запахом жженого кофе и старой пыли.

Колокольчик больше не звенел. Входная дверь оставалась неподвижной. Лена стояла за стойкой, до судороги в пальцах сжимая стальной темпер, и слушала. Ни шагов за окном. Ни стука. Только мерзкий, царапающий нервы гул компрессора.

Она медленно, стараясь не скрипеть подошвами кроссовок, повернулась к залу.

Желтая диодная лента кондитерской витрины отбрасывала на пустые столики искаженные тени. За самым дальним, у окна, кто-то сидел.

Лена перестала дышать. Его там не было секунду назад. Она могла бы поклясться на чем угодно — зал был пуст.

Человек сидел к ним спиной. Знакомая серая куртка-ветровка. Сутулые плечи дальнобойщика. Он сидел неподвижно, сложив руки на столе.

Во рту пересохло так, словно она наглоталась песка. Настоящий Денис, скорчившийся у двери, издал странный, влажный звук — будто у него в горле лопнул пузырь.

Человек за столиком поднял руку, поднося ко рту бумажный стаканчик. На тыльной стороне его ладони, ярко освещенной желтым диодом, алела свежая татуировка. Глаз, перечеркнутый линией. Кожа вокруг блестела от сукровицы.

Денис вцепился трясущимися пальцами в край стойки.

— Это я. — Его голос превратился в сип изорванных связок. — Из прошлой смены. Не смей. С ним. Разговаривать.

Как будто услышав этот сип, фигура в серой куртке опустила стаканчик. Человек повернул голову.

Это был Денис. Слегка помятое со сна лицо. На левой щеке отпечатался красный рубчик от шва автомобильной подушки. Обычный мужик, заскочивший глотнуть кофе на трассе. Он увидел Дениса, выглядывающего из-за старой кофемашины «Nuova Simonelli», и его брови удивленно поползли вверх.

— О. Привет. Ты тоже здесь?

Настоящий Денис зажмурился и замотал головой, вжимаясь затылком в металлическую панель.

Внутри у Лены что-то тихо хрустнуло и поползло по швам. Под ногами разошелся лед. Этот двойник не был монстром с клыками или полупрозрачным призраком. Он был обычным, уставшим мужиком, который не знал, что ему не положено существовать.

Лена сделала шаг из-за стойки.

— Лена, нет! — пискнул Денис.

Она проигнорировала его. Подошла ближе к столику. Двойник перевел взгляд на нее. Улыбнулся — чуть виновато, обнажив желтоватые зубы.

— Девушка, извините. А можно мне еще один эспрессо? Что-то совсем в сон клонит, боюсь до базы не дотяну.

— Какой сейчас день недели? — спросила она.

Двойник чуть нахмурился, явно озадаченный странным вопросом от баристы. Почесал свежую татуировку на руке, слабо поморщился от боли.

— Четверг. Второе число. А что?

Второе число было вчера.

Лена обернулась к настоящему Денису. Тот сидел на полу, раскачиваясь из стороны в сторону. Она посмотрела на его правую кисть.

Старая, выцветшая татуировка прямо на глазах теряла контуры. Чернила расползались под кожей синим, мутным туманом, сливаясь с венами. Настоящий Денис на глазах серел, терял плотность. Будто кто-то проходился по нему жестким канцелярским ластиком.

Сзади скрипнули дверные петли.

В идеальной тишине это прозвучало как выстрел. Лена крутнулась на месте. Звук шел из служебного коридора.

Топ. Резиновая подошва шаркает по линолеуму.

Топ. Лена перехватила темпер поудобнее.

В проеме показался силуэт. В желтый свет витрины шагнула девушка.

От нее пахло. Лена узнала этот запах раньше, чем узнала лицо — дешевый яблочный шампунь «Чистая линия» из ближайшего «Магнита», въевшийся пот, кисловатая кофейная гуща. Так пахла она сама. Это был ее собственный запах, который она перестала замечать месяцы назад, и который сейчас ударил со стороны, как хлесткая пощечина.

На девушке был рабочий фартук.

Мой фартук. Пятно от «Амаретто» на левом кармане. Из шва торчит белая нитка.

Девушка подняла голову. Под глазами залегли фиолетовые тени. Русая прядь небрежно выбилась из рабочего пучка на затылке. В опущенной руке она держала телефон с треснутым экраном.

— Тоже спать неохота? — спросила копия.

Так звучит запись на автоответчике, которую слушаешь в сотый раз.

Копия потерла шею сзади. Лена почувствовала, как её собственная правая рука непроизвольно дернулась, желая повторить этот жест. Словно настоящей здесь была не она. Словно она сама была лишь отражением.

Вязкую, больную тишину разорвал звук. Вибрация. Мелкая, настойчивая дрожь.

Ее телефон лежал на стойке — мертвый кусок пластика, навсегда застывший на 03:14. Но звук шел не оттуда.

Он шел из правого кармана ее фартука. Оттуда, где лежал личный мобильник.

Она сунула руку в карман. Пальцы нащупали вибрирующий, нагревшийся корпус. Вытащила.

Экран ярко светился в полумраке, режа глаза. На дисплее горело одно слово.

Мама. (Мама, чье сердце остановилось в душной палате городской кардиологии восемь месяцев назад, пока Лена сбрасывала ее звонки).

Друзья, это мой первый шаг в писательстве. Я только учусь создавать атмосферу и пугать текстом, поэтому мне очень важна ваша поддержка. Если рассказ вам понравился, буду рад видеть вас в своем ТГ-канал. Обещаю развиваться и радовать вас (надеюсь!) качественной прозой.

Впереди грандиозные планы и уже куча черновиков. А пока — вот такое начало.

Часть 1. Несколько клиентов.

Розовая неоновая буква «П» на вывеске «ПОЛЯРИСА» мерзко трещала. Жора, хозяин заведения, удавится за копейку, поэтому вывеска так и будет коротить до второго пришествия.

Лена возила влажной серой тряпкой по стойке. В витринном холодильнике потели три эклера. Они лежали там со вторника, покрываясь липкой испариной внутри пластиковых контейнеров. На часах над кофемашиной светилось 02:40.

В правом ухе Лены бормотал подкаст — два комика лениво разгоняли шутку про ипотеку и собачий корм. Левое ухо оставалось свободным. На всякий случай. Хотя какие могут быть случаи на трассе М-7 в три часа ночи. За панорамными окнами кофейни расстилалась непроглядная, глухая чернота.

Телефон на стойке коротко завибрировал. Звук царапнул по столешнице.

Лена перевернула аппарат. Экран пересекала густая паутина трещин, но имя звонившего читалось ясно: Тетя Валя. Рядом в красном кружке горела цифра «5» — пятый пропущенный за эту неделю.

Лена уставилась на светящийся прямоугольник. Большой палец завис над зеленой трубкой.

Запахло старым ковром и корвалолом — так всегда пахло в маминой прихожей. Лена сглотнула, положила телефон обратно, экраном вниз, и пододвинула к себе общую тетрадь. Шариковая ручка вывела на полях конспекта по макросоциологии бессмысленный квадрат.

Надо приехать, надо собрать вещи, разобрать шкафы, подписать бумаги, всё это надо.

Звякнул колокольчик над входной дверью.

02:55. В кофейню ввалился Слава. Лена знала его в лицо — он водил рефрижератор и стабильно брал кофе раз в неделю, проезжая этот участок. От него густо несло солярой, потом и дешевым табаком.

— Американо. Большой, — сказал он, бросая в монетницу мятую сотню и полтинник.

Лена выбила чек. Кофемолка коротко взвыла, заглушив голоса в наушнике. Холдер мягко щелкнул, вставая в паз. Зашипел пар.

— Подвеска ни к черту, — пожаловался Слава, забирая обжигающий бумажный стакан. Он нахлобучил сверху пластиковую крышку и поморщился. — Под Нижним такие ямы, мать их… Ну, бывай. До следующей смены.

— Ага.

Дверь хлопнула. Колокольчик звякнул и затих. Фары рефрижератора мазнули по стеклу, и Слава растворился в ночи.

03:00. Самое мертвое время.

Мир просто выключали из розетки на один час. Трасса вымерла. Лена облокотилась на стойку. Металл приятно холодил предплечья. Она закрыла глаза. Спать стоя — навык, который вырабатывается ко второму месяцу ночных дежурств. Гул старого холодильника слился с голосами комиков в ровный убаюкивающий мотив.

Она дернулась и открыла глаза.

Цифры на кофемашине сменились. 03:08. Вырубилась на восемь минут. Эмоционально вынесло, тело просто сдалось.

Правое ухо молчало. Лена достала наушник. Экран телефона показывал, что подкаст стоит на паузе. Прижала бедром, пока дремала? Наверное.

Она ткнула пальцем в треугольник «play».

Голос комика в наушнике сказал: «…и тогда этот хрен заявляет, что гарантия на блендер уже всё».

Лена нахмурилась. Она это уже слышала. Перед тем как закрыть глаза — точно эту же фразу. Тот же свистящий вздох перед словом «хрен». Та же дебильная пауза в конце. Но тогда комик рассказывал про микроволновку, а сейчас — про блендер. Разные темы. Совершенно разные минуты записи.

Одна и та же фраза. Абсолютно, блин, идентичная.

Лена вытащила наушник и бросила его на тетрадь. Ощущение было мерзким. Как зуд глубоко под кожей, до которого никак не достать ногтями. Лен, ты просто устала.

Тишина в пустой кофейне давила на уши. Загудел компрессор в холодильнике с эклерами, и она вздрогнула.

Лена налила себе ледяной воды из кулера, сделала большой глоток, чувствуя, как холод приятно царапает горло. Смахнула невидимые крошки с кассы. Вытерла руки о фартук.

Подняла взгляд к окну.

За стеклянной стеной кофейни расстилалась такая плотная тьма, что окно превратилось в идеальное зеркало. Оттуда на нее смотрела девушка с глубокими тенями под глазами. На сером рабочем фартуке темнело застиранное пятно от сиропа «Амаретто».

Лена подняла руку и заправила выбившуюся русую прядь за ухо. Отражение сделало то же самое. Просто уставшая девчонка в пустой стеклянной коробке посреди нигде.

Она шумно выдохнула, отвернулась от окна и взялась за ручку холдера, чтобы выбить старую кофейную таблетку в мусорное ведро.

Если бы она задержала взгляд на стекле всего на одну секунду дольше, то увидела бы, как отражение опустило руку первым.

Кофейная таблетка с глухим стуком шлепнулась в мусорный пакет. Лена промыла группу кофемашины и снова взялась за тряпку.

В 03:14 над дверью звякнул колокольчик.

Вошел мужчина. Ничего особенного — серая куртка-ветровка, небритая щетина, лицо человека, который слишком долго смотрел на разделительную полосу. Он подошел к кассе.

— Двойной эспрессо.

Голос хриплый. Он достал из кармана смятую сотню и положил на металлическую тарелочку. Лена рефлекторно зацепилась взглядом за купюру — в верхнем углу синей шариковой ручкой были коряво выведены цифры «77».

Когда он отнял руку от денег, она заметила татуировку на тыльной стороне ладони. Геометрический узор — глаз, перечеркнутый жирной линией. Кожа вокруг рисунка была припухшей, воспаленно-красной, кое-где в свежих проколах поблескивала сукровица. Били совсем недавно, максимум пару часов назад.

— Свежая, — сказала Лена, пробивая чек. — Хороший контур.

Мужчина дернулся. Резко одернул руку, пряча кисть глубоко в рукав куртки.

— Спасибо.

Он забрал микроскопический бумажный стаканчик с эспрессо и вышел. Колокольчик звякнул. Лена смахнула сотню с цифрами в кассу. Нормально. На трассе посреди ночи и не таких чудиков встретишь. Она снова уселась на высокий барный стул и придвинула к себе тетрадь.

03:20.

Телефон в кармане фартука завибрировал.

Лена не стала его доставать. Вибрация прошибала сквозь плотную ткань прямо в бедро, а оттуда ледяной иглой — в солнечное сплетение.

«Ленка, ты когда приедешь?» — мамин голос прозвучал в голове так отчетливо, будто она стояла прямо за плечом.

Телефон продолжал биться в кармане.

Лена стиснула зубы. Пальцы мелко дрожали. Надо что-то делать. Занять руки.

Она вскочила, схватила чистый стальной питчер и плеснула туда молока. Опустила паровой кран. Рванула на себя вентиль.

Визгливое, плотное шипение пара ударило по ушам, заглушая зуммер телефона, заглушая голос, заглушая вообще всё. Молоко закрутилось в воронке, быстро нагревая металл. Она делала себе латте, который совершенно не хотела пить, просто ради этого звука и тяжести кувшина в руке.

Телефон в кармане наконец заткнулся.

Лена выдохнула. И вылила горячее взбитое молоко в раковину.

03:31.

Колокольчик не звякнул, а зашелся в истерике. Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась ограничителем о стену.

Тот же самый мужчина.

Только теперь он тяжело, с присвистом дышал. На лбу блестели крупные капли пота. Он влетел в кофейню, с силой захлопнул за собой дверь и в два шага оказался у стойки, вцепившись побелевшими пальцами в край столешницы. Зрачки расширены так, что радужки почти не видно.

— Я сюда заходил? — выпалил он. Капля слюны брызнула ему на подбородок. — Сегодня? Скажи мне, что я сюда не заходил.

Лена отшатнулась к кофемашине.

— Что? Вы… были. Минут пятнадцать назад. Двойной эспрессо.

— Нет-нет-нет-нет…

Он с размаху ударил ладонью по стойке.

Лена уставилась на его руку. Глаз, перечеркнутый линией.

Только татуировка больше не была воспаленной. Она выцвела. Контуры расплылись, черная краска отдавала глубокой, застарелой синевой. Рисунок выглядел так, будто врос в кожу лет десять назад.

Мужчина проследил за ее взглядом. Посмотрел на свою руку.

Поднял на нее взгляд.

Лицо у него стало цвета старой газеты. Никакого удивления, только глубокая, темная дыра отчаяния.

— Значит, опять, — сказал он. Из него словно разом выпустили весь воздух. — Значит, всё сначала.

Лена открыла рот. Мужик, ты под чем вообще?

Метрах в тридцати, за панорамным стеклом, во тьме вспыхнули два желтых прожектора. Они ударили прямо в кофейню. Машина на обочине не двигалась.

Мужчина не обернулся.

— Не смотри на нее, — сказал он. — Отойди от окна. Прямо сейчас.

Стекло панорамного окна холодило лоб, но Фил не отстранялся. Шестнадцатый этаж дарил отличный вид на черную, маслянистую воду Оки и редкие огни Канавинского моста.

В руке подрагивал айфон, единственный источник света в спальне. На экране висело свежее фото от бывшей жены: семилетняя Дашка, измазанная зубной пастой, корчила рожу в зеркало ванной. Фил улыбнулся. Искренне, мягко. Большим пальцем он быстро набрал: «Скажи этому чудовищу, что папа купил ей ролики. Заберу вас в субботу к десяти».

Он отправил сообщение и погладил экран. Он выгрызал свои грязные гонорары не из садизма. Он строил для Дашки крепость, куда не проберется ни одна проблема. Ради нее он был готов пустить по миру хоть тысячу людей.

Улыбка еще держалась на его губах, когда он машинально свернул мессенджер и открыл Телеграм.

Улыбка растаяла.

Городской новостной канал выдал три строчки текста и шакальную фотографию обугленных бревен на Ильинской. Всё, что осталось от дома того самого упрямого старика, которого Фил неделю назад технично вышвырнул на улицу липовой экспертизой. А сегодня ночью старик превратился в жаркое. Фил сглотнул кислую отрыжку — последствие двойного эспрессо и почувствовал лишь глухое раздражение на кретинов от застройщика, решивших вопрос с помощью спички.

Фил отлепился от холодного стекла, на котором остался след от его лба, и швырнул айфон на прикроватную тумбу. Рядом с лампой стояла кривая, слепленная из красной глины пепельница — подарок Дашки на день отца. Фил не курил уже пять лет, но пепельницу хранил. Он осторожно коснулся пальцами неровного края.

Широкая кровать едва слышно выдохнула, принимая его тяжелое, ватное от недосыпа тело. Сон опять буксовал где-то на подступах, отравленный кофеином и мыслями о черных бревнах. Фил нащупал гладкий пластиковый футляр и вставил в уши прохладные капли беспроводных наушников. Привычный клик, и бархатный баритон чтеца плотной стеной отсек ночной город. Голос уверенно повел Гарри Поттера в темный лабиринт Кубка Огня, а Фил наконец-то закрыл воспаленные глаза.

Чтец вещал о тумане, клубящемся вокруг высокой живой изгороди. Гарри сделал шаг вперед, сжимая волшебную палочку: — Воздух в лабиринте остыл, — произнес диктор. — Стал таким же скользким, как темно-серый шелк под щекой Филиппа.

Фил открыл глаза и уставился в потолок. — Пахло не сырой землей, — продолжал голос. — Пахло бензином, которым полили сухие доски.

Ноздри Фила дернулись — тяжелая, маслянистая вонь горючего действительно ползла по полу его собственной спальни.

Фил нажал на правый наушник. Звук оборвался.

Из темного угла, оттуда, где стояло кожаное кресло, донеслось влажное шуршание. Фил замер, вжимаясь затылком в изголовье. Вор? Ребята застройщика пришли зачищать концы?

— Кто там? — хрипло спросил он.

В темноте глухо булькнуло.

— Пункт четыре-два, — произнес голос.

Ледяные иглы впились Филу в позвоночник. Он узнал этот надтреснутый тембр.

— Угроза внезапного обрушения несущих конструкций, — просипел угол.

Фил рывком сел, подтянув колени к груди. Адвокатский рефлекс сработал раньше, чем пришел ужас.

— Я просто делал свою работу, — выдавил он. Голос сорвался на полушепот.

В дальнем углу что-то влажно чавкнуло.

— Статья двести девяносто вторая, — произнесла темнота.

Вместе с этими словами спальню затопил новый запах. Бензиновый смрад сменился другим — сладковатым, тошнотворным. Жареное мясо и паленый волос. Фил сглотнул подступившую к горлу желчь.

— Служебный подлог, — просипел угол, и в тишине отчетливо раздался треск горящих поленьев. — Ты похоронил меня под своими липовыми бумажками, сынок. А те ребята просто бросили спичку. Мои глаза сварились в черепе, пока я пытался доползти до двери. Какая теперь разница, чья рука держала эту спичку?

— Тебя бы все равно вышвырнули! — крикнул Фил. — Землю уже, можно сказать, продали! Я выбил тебе компенсацию, дед! Полтора миллиона сверху! Ты мог купить нормальную квартиру, а не сдыхать в своей гнилой халупе!

Вместо ответа из темноты донесся звук, от которого у Фила заныли корни зубов. Старик смеялся. Это походило на бульканье густого варева.

— Компенсацию, — выплюнуло кресло. Что-то вязкое и тяжелое шлепнулось на ламинат. — Оставь эти бумажки себе, адвокат. Ты умеешь лучше других ими прикрываться.

Выпавший на подушку наушник продолжал едва слышно зудеть голосом диктора, посылая Гарри Поттера по кладбищу. Существо в углу с мокрым хрипом втянуло воздух, прислушиваясь.

— Хорошая сказка. Но в нашей истории, сынок, мальчик не выживет.

Фил рванулся в сторону, рука заметалась по тумбочке, смахнула на пол стакан, и пальцы наконец схватили металлический корпус телефона. Большой палец вжал иконку фонарика, отправляя ослепительно белый луч прямо в кресло.

Белый круг выхватил из темноты кожаную спинку. В кресле было пусто. На подлокотнике висела серая толстовка, а на светлом паркете не было ни кусков плоти, ни сажи. Только пылинки лениво танцевали в луче.

Фил опустил телефон. Из груди вырвался долгий, дрожащий выдох. Стресс. Кофеин. Галлюцинация. Запах жареного мяса таял. Фил погасил фонарик и закрыл глаза.

Вдох. Выдох. Завтра он найдет врача.

Сбоку сухо звякнула пружина.

Шелковая простыня натянулась, стягивая бедра. Матрас рядом с Филом медленно, с тягучим хрустом просел под весом. Жар от дыхания ударил ему в щеку — обжигающий, невыносимый жар, как от открытой печной заслонки.

Запах вернулась мгновенно, забив носоглотку пеплом и чем-то сладким.

В самое ухо, касаясь кожи чем-то влажным и шелушащимся, ворвалось свистящее, захлебывающееся дыхание.

— Ты не посмотрел назад.

Друзья, это мой первый шаг в писательстве. Я только учусь создавать атмосферу и пугать текстом, поэтому мне очень важна ваша поддержка. Если рассказ вам понравился, буду рад видеть вас в своем ТГ-канал. Обещаю развиваться и радовать вас (надеюсь!) качественной прозой.

Впереди грандиозные планы и уже куча черновиков. А пока — вот такое начало.

Зимний казанский ветер нашел щель в рассохшейся оконной прокладке и ударил Артема прямо в шею. Он проснулся. Прокладка сдохла еще в ноябре. Надо было вызвать мастера, но мастера требуют денег.

Артем потянулся за телефоном на тумбочке. Яркий свет экрана заставил поморщиться. Приложение банка загрузилось со второй попытки.

10 700. Окно подождет. Снова.

Он протер глаза. В квартире до сих пор пахло вчерашней дешевой лапшой. Если растянуть эти десять кусков, хватит на пару недель обычных макарон и бумажных сосисок по акции.

А потом что будешь делать, дружок? Матери звонить опять? Не в этот раз.

Экран моргнул. Уведомление.

Сообщение в личке его сообщества. На аватарке писавшего — рука в черной нитриловой перчатке сжимает роторную тату-машинку.

Рома Костин писал: «привет))) ищу таргетолога, работаю за %, 30 с клиента твои, я готов, если ты готов»

Парень предлагал тридцать процентов с каждого приведенного клиента. Огромный кусок. Обычно Артем не берет мастеров на проценте, только фикс. А то у него до сих пор не ушли из памяти кидалы, которые удаляли его без предупреждения из рекламного кабинета после месяца работы.

Артем сел в кровати. Перешел по ссылке в паблик мастера и открыл портфолио. Реализм. Плотный, густой, черно-белый реализм. Воу... а отличные работы. Но сами фотографии — ну кто так снимает? Никакого фона, никакой композиции.

Братан, ты художник или здрасти?

Просто куски кожи. Икры, предплечья, лопатки. Беда! Артем отмахнулся. Он уже на автомате научился учить мастеров правильно фоткать. Главное, что бьет отлично.

Он смахнул шторку уведомлений и еще раз посмотрел на цифры баланса. Тридцать процентов отодвинули все сомнения в тухлости этой затеи.

«Давай попробуем, может быть, созвонимся? Обсудим стратегию, и у меня есть пара вопросов», — напечатал он и нажал «Отправить».

Через десять минут Артём уже сидел за ноутбуком на кухне. Заварил быстро кофе. А экран старого макбука мигнул, подгружая вкладки рекламного кабинета и соц. сетей. Ответ от Ромы висел в непрочитанных.

«не, созвон никак. запара полная, сам понимаешь))) давай запустим на том, что есть. народ пойдет, нафоткаю нормально. кидай номер карты, закину на кабинет и твой аванс»

Артём отхлебнул кофе и поморщился. На радостях, что ли, сахара столько бахнул?

Понимаю, чего непонятного-то. Мастера всегда заняты, у них всегда «запара», а потом ноют, что заявки дорогие. Как запускать рекламу вслепую? Черт, но не просто так я 6 лет в этой нише, разберемся!

Он застучал по клавишам: «Без созвона это слив бюджета. Мне надо понимать, кто к тебе ходит. Плюс фотки реально сложные для рекламы».

«кидай карту))» — прилетел ответ. Артём вздохнул. Ладно. Хозяин — барин. Хочешь всадить пятерку на тест просто так — твое право. Он скопировал номер карты и бросил в чат. Телефон на столе коротко завибрировал.

Пуш-уведомление от банка. Сто пятьдесят кусков?

Он смахнул и зашел в само приложение банка. Нет, не приглючило. Баланс: 160 700 ₽. Откуда у ноунейм-кольщика из провинции, который даже фон на фото выставить не может, такие бюджеты? В таких городах мастера за месяц полтинник делают и радуются жизни.

«Ты нулем не ошибся?» — напечатал Артём.

«все четко. это на первый месяц рекламы плюс твой задаток. работаем»

Артём откинулся на спинку скрипучего икеевского стула. Что-то не складывалось. Клиенты, которые раскидываются такими деньгами без единого созвона и договора, обычно приносят максимум геморроя. Или это кардеры какие-нибудь. Отмывают левые бабки через фрилансеров? Артём еще раз посмотрел на цифры. Да какая разница. Кредитка закроется сегодня. А мастер по окнам приедет завтра.

«Погнали», — ответил он Роману и открыл рекламный кабинет.

Через несколько часов кнопка «Запустить» щелкнула под курсором. Кампании ушли на модерацию. Первым делом Артём открыл приложение банка и перевел семьдесят тысяч на кредитку. Красная полоска долга сменилась нулем.

Господи, как же хорошо. Дышать сразу стало легче.

Он набрал маму. Гудки шли долго.

— Тём? — голос у неё был напряженный. Последние месяцы он звонил посреди недели, только если нужно было перехватить до конца месяца.

— Привет, мам. Расслабься, всё отлично. Он прямо физически услышал, как она выдохнула.

— Я уж думала, опять звонят эти твои... из банка.

— Не позвонят. Взял жирный проект. Мастер из области, но бюджеты серьезные. Аванс уже скинул. Кредитку я закрыл, мам.

Она замолчала на пару секунд. Артём знал: сейчас крестится.

— Слава Богу, Тёма. А то я ночами не сплю. Всё думаю, как ты там со своими картинками в интернете. Может, теперь хоть мясо себе купишь нормальное?

Они проговорили полчаса. О погоде, о давлении, о том, что Артёму пора бы найти нормальную работу в офисе. Он слушал, привычно поддакивал и улыбался монитору. Впервые за полгода желудок не сводило от паники перед завтрашним днем. Жизнь налаживалась. Завтра он вызовет оконщика, забьет холодильник едой и спокойно возьмется за оптимизацию рекламы.

Он положил трубку, принял душ и рухнул в кровать. Щека прижата к жёсткой кушетке. Пахнет мыльным раствором… …и трансферным гелем. А над ним стоит.. Рома? Лица не видно, в глаза бьет кольцевая лампа. Только руки в черных нитриловых перчатках. В правой жужжит тату-машинка. Звук мерзкий, как у стоматологического бура.

— По спине, да без обезбола, Артем. Я удивлен, думал, ты всегда страхуешься, — говорит Рома.

Игла пошла между лопаток. Артём дернулся. Посмотрел бы я в глаза тому, кто говорит: «Как киска царапает». Какая, мать его, киска?

Открыл глаза. Темнота.

Зимний ветер завывал в щель окна. Спина саднила. Артём вскочил, сшиб коленом тумбочку и рванул в ванную. Лупанул, не останавливаясь, по выключателю и зажмурился. Стянул футболку, повернулся спиной к зеркалу и вывернул шею.

Кожа чистая. Никаких покраснений. Никаких следов от иглы.

Артём оперся руками о край раковины и тяжело выдохнул, глядя на свое бледное лицо в зеркале. Жжение уходило.

Продуло. Точно продуло, пока спал. Завтра же вызову оконщика, никаких больше отмазок.

На следующее утро Артём первым делом заказал доставку из «Самоката». Гулять так гулять — взял нормального сыра, кусок говядины и банку приличного кофе.

Распаковал пакеты, щелкнул чайником и открыл рекламный кабинет.

Глоток кофе встал поперек горла. Он моргнул и обновил страницу.

Цифры не поменялись. Цена заявки — 34 рубля. В татухе норма — рублей двести-триста, если ты гений креатива. А тут тридцать четыре деревянных. График кликов шел на взлет. Он перешел в сообщения группы.

Очередь. Десятки непрочитанных.

И никаких тебе «а сколько будет стоить рукав?» или «а на ребрах сильно больно?». Люди просто бронировали, просили записать. «Буду в четверг в 14:00». «Запишите на вечер субботы». Артём нахмурился. За шесть лет во фрилансе он усвоил одно железобетонное правило: если всё идет идеально, значит, тебя уже смазали вазелином.

Боты? Ферма аккаунтов скликивает бюджет? Кому сдался мастер из маленького города? Он открыл профиль первой записавшейся. Какая-то Марина Николаева из соседнего с мастером городка. На аватарке мыльное фото с рыжим котом. Артём крутнул колесико мыши вниз. Последняя запись на стене — репост рецепта пиццы от 2018 года. Под именем статус: «Заходила 4 года назад». Он кликнул на второго лида. Мужик в камуфляжной куртке у УАЗа. Виктор Кулебин. Последний онлайн — февраль двадцать первого. Третий. Четвертый. Пятый. Артём отодвинул горячую кружку.

Забыты пароли, выброшены сим-карты — обычная история. Но заброшенные профили не бронируют время на черно-белый реализм. Артём открыл новую вкладку. Вбил в поисковик: «Марина Николаева». Добавил город из паблика мастера. Поиск думал долю секунды. Первая же ссылка вела на местный городской портал. Заголовок от ноября 2018 года. «В ДТП на Ленина насмерть сбили 24-летнюю девушку». Ниже висело то самое мыльное фото с рыжим котом. Артём потер переносицу. Ладно. Кто-то спарсил базу мертвых страниц для ботофермы. Угон аккаунтов мертвецов — дрянь редкая, грязно, но технически это работает.

Он скопировал второе имя. Виктор Кулебин. Третья ссылка. Пост в сообществе «Охотники и рыболовы». Февраль 2021-го. «Мужики, Витя Кулебин отмучился. Тромб. Похороны в четверг». На прикрепленном фото мужик в камуфляже облокотился на УАЗ. Стул с противным скрежетом отъехал по ламинату. Артём оказался на ногах раньше, чем понял, что встал.

И тут его накрыли фотографии из портфолио. Черно-белый реализм. Идеально чистая работа. Ни капли сукровицы. Ни миллиметра покраснения или отека вокруг свежих контуров. Живое тело так на иглу не реагирует. Оно кровит. Оно краснеет. Куски тел без лиц. Просто куски мяса, в которое вколотили краску.

Он бросился к раковине. Дорогой утренний кофе с кислой желчью выплеснулся на нержавейку. Он пустил холодную воду на полную. Умылся.

Артем, я удивлен, думал, ты всегда страхуешься.

Сто шестьдесят тысяч рублей. Задаток от мастера, который ни разу не включил камеру.

Вода капала с подбородка на воротник футболки. Артём вытер губы тыльной стороной ладони и посмотрел на свое отражение.

Бледный, мокрый идиот.

Так. Стоп. Дыши.

Чей-то больной пранк? Конкуренты решили нагнать жути и слить его репутацию? Слишком сложная схема. И слишком дорогая. Никто не будет закидывать столько бабок просто ради шутки. Он вернулся к столу. Макбук светился. Вкладка показывала уже тридцать восемь непрочитанных сообщений. Заявки падали одна за другой.

Мертвецы записывались на сеансы.

К черту. Нахрен эти деньги. Пусть забирает свой аванс, пусть подавится. Артём переключился на рекламный кабинет. Он выделил все кампании и нажал «Остановить».

Сверху вылезла красная плашка. «Произошла техническая ошибка. Повторите попытку позже».

Нахмурился и нажал еще раз.

Ошибка.

Он обновил страницу.

Зеленые ползунки статуса продолжали гореть. Реклама крутилась.

Ткнул в тачпад, открывая чат поддержки для рекламодателей. Пальцы заколотили по клавиатуре: «Срочно стопните кампании 7782 и 7783! Кабинет висит, кнопки не работают, у меня бюджет улетает!»

Ответ выскочил через секунду. «Привет! Я Агент поддержки (бот). Кажется, вы спрашиваете о правилах модерации. Пожалуйста, выберите нужный пункт меню или перефразируйте свой запрос».

«Человек. Позови оператора, кусок кода», — напечатал Артём.

Бот радостно выплюнул: «К сожалению, все специалисты сейчас заняты. Пожалуйста, выберите тему из списка ниже».

Артём закрыл чат.

Хрен с ним. Нет источника денег — нет открутки. Он перешел в раздел оплаты. Напротив привязанной карты висела иконка корзины.

Щелчок.

Система дежурно спросила: «Вы уверены, что хотите удалить способ оплаты?». Да, мать вашу. Уверен.

Страница обновилась. Вылезла зеленая галочка: «Способ оплаты успешно удален».

Артём откинулся на спинку стула.

Всё.

Сейчас остаток на балансе кабинета сгорит за пару минут при такой бешеной скорости кликов, и показы встанут сами. А Рому с его мертвецами он просто закинет в черный список везде, где только можно.

Экран смартфона на столе загорелся.

Короткая вибрация. Артём опустил взгляд.

Списание 5 000 ₽.

Он моргнул. Иногда банк тормозит с уведомлениями на пару минут.

Телефон завибрировал снова. Сразу дважды.

Списание 10 000 ₽.

Списание 15 000 ₽. Баланс: 60 300 ₽.

Артём схватил мобильник. Карта отвязана. Её больше нет в кабинете. Какого хера они списывают? Он быстро свайпнул по экрану, открывая приложение банка.

План был простой — перекинуть деньги, хоть что-нибудь, заблокировать карту!

На экране повис серый кружок загрузки. Он крутился, крутился и крутился. Приложение просто зависло.

Телефон в руке снова дернулся.

Списание 20 000 ₽. Баланс: 40 300 ₽.

Артём начал бешено тыкать в экран, пытаясь сбросить приложение и зайти заново. Входная дверь дрогнула. Кто-то тяжело и глухо ударил в нее снаружи.

Удар повторился. Тяжелый, в самый центр железного полотна.

Петли скрипнули. Артём замер посреди кухни. В дверь ударили снова. Теперь дважды. Снизу и сверху. Будто там стоял не один человек, а целая толпа, и всем им срочно нужно было войти.

Металлический лист лязгнул.

Телефон в руке коротко завибрировал.

Списание 20 000 ₽. Баланс: 20 300 ₽.

Артём попятился к стене. Идти в коридор? Смотреть в глазок? Хрен там плавал. Китайский замок, дверь — фольга. Если навалятся — вынесут вместе с косяком.

Надо звонить ментам. Бежать на балкон. Он смахнул зависшее банковское приложение, чтобы открыть звонилку.

Списание 20 300 ₽. Баланс: 0 ₽.

Стук слился в сплошной, ритмичный гул. Десятки кулаков колотили по металлу. В замочной скважине кто-то начал ковыряться — настойчиво, с мерзким царапающим звуком.

Сверху на экране вылезло уведомление. Сообщение от Романа. Артём уставился на светящуюся плашку. Большой палец на автомате ткнул в нее.

«Дружище, открой им. Все-таки они пришли по твоей рекламе».

Друзья, это мой первый шаг в писательстве. Я только учусь создавать атмосферу и пугать текстом, поэтому мне очень важна ваша поддержка. Если рассказ вам понравился, буду рад видеть вас в своем ТГ-канал. Обещаю развиваться и радовать вас (надеюсь!) качественной прозой.

Впереди грандиозные планы и уже куча черновиков. А пока — вот такое начало.

ЧАСТЬ 1

ЧАСТЬ 2

Часть третья. Подвал

В начале декабря зима наступила за одну ночь. Вечером Семен шел, и под ногами чавшка каша, а вот уже утром он наступил на ту же кашу которая превратилась в камень.

Петрович позвонил в среду, примерно в семь вечера. Руки у Семена были влажны, он мы сковородку после ужина, и по этому телефон взял не сразу.

– Сем, здорова – голос был тот же, немного осипший, неспешный – Опять стекло разбили. На боковой стене. Я думал сам сначала заколотить, но у меня фанера закончилась. У тебя осталась?

– Привет, осталась.

– Так, может заедешь. Я бы помог. Вдвоем до темна успеем, а то провозишься ведь

Декабрь пришёл за одну ночь. Вечером Семён вышел за хлебом в «Пятёрочку» на углу, и под ногами чавкала каша из грязи и палой листвы, а утром та же каша лежала серым камнем, и подошвы звенели по ней, как по кафелю. За ночь город стал другим, а сады «Мичуринец» окончательно перестали притворяться живыми.

Петрович позвонил в среду, около семи вечера. Семён как раз мыл сковородку после ужина, и телефон лежал на подоконнике экраном вниз.

— Сём, — голос был тот же, с хрипотцой, неспешный. — У тебя опять стекло. Другое, на боковой стене. Я бы сам заколотил, но фанеры у меня нет. У тебя вроде оставалась?

— Оставалась.

— Ну вот. Приезжай в субботу, я помогу. А то один будешь ковыряться, а темнеет уже в четыре.

Семён стоял с мокрой сковородкой в одной руке и телефоном в другой, и смотрел в окно. Можно сказать: да ладно, Петрович, пусть стоит до весны. Дом всё равно разваливается, одним окном больше, одним меньше. Какая разница. Слова уже были во рту, готовые, — но он сказал другое.

— В субботу приеду.

— Добро. Я буду у себя с утра. Кота кормить. Стучи в окно.

Семён положил трубку и доскрёб сковородку. Из кухни было слышно, как Света в комнате разговаривает по телефону с Маринкой. Что-то про витамины, про токсикоз, про то, что от варёной курицы теперь тошнит, а от сырого лука — нет, и это, по мнению Маринки, означало мальчика. Маринка Горохова знала всё про всех, и половину придумывала, но Света её любила, и Семён не лез.

Если не ехать на дачу — не будет нового сообщения. Мысль была тихая, стыдная. Он её не додумывал, как не додумывают до конца мысль о том, что жизнь конечна. Знаешь. Не думаешь. Живёшь.

Субботнее утро вышло ясное, выстуженное. Небо высокое, той болезненной голубизны, которая бывает только зимой и только за городом, где ни дыма, ни пыли, ни выхлопа. Градусник на кухонном окне показывал минус пятнадцать, и Семён, пока прогревал «Октавию» во дворе, стоял рядом и слушал, как тикает мотор, набирая температуру, и изо рта шёл пар, густой, белый.

Грунтовка звенела. Промёрзшая колея держала машину жёстко, без осенней раскачки, но шины скрипели на каждом бугре. Кхр. Кхр. Кхр.

Петрович ждал у своей калитки. Ватная спецовка, галоши «прощай молодость», вязаная шапка, — серая, крупной вязки, с катышками на макушке. Кот сидел у его ног на утоптанном снегу и щурился на солнце с таким видом, будто солнце ему должно.

— Здорово. — Петрович пожал руку. Ладонь была сухая, горячая, жёсткая. Рабочая ладонь, хотя Петровичу был уже три года как на пенсии. Руки не уходят на пенсию, они помнят. — Пойдём глянем.

Окно на боковой стене дома разбито. Не целиком — нижний угол, дыра с кулак. Но этого хватало, чтобы ветер задувал внутрь и нёс с собой снег.

— Камнем, — сказал Петрович, присев на корточки и поглядев на дыру снизу вверх. — Вон, видишь? Круглый вход. Ветка так не делает, ветка бьёт широко.

— Генкины?

— Может. — Он потёр подбородок, щетина зашуршала. — Ладно. Давай заколотим, пока светло.

Петрович держал фанеру, Семён прибивал. Работали молча. Молоток бил гулко, и звук уходил через пустой сад, отскакивал от стен соседних домов и возвращался с задержкой в полсекунды, тише, глуше. Тук. Тук. …тук.

Закончили. Петрович отряхнул ладони, отступил на шаг, оценил.

— Пойдёт. До весны простоит. — И, помолчав: — Пойдём ко мне, чай попьём. Я термос с собой взял.

Дом Петровича стоял через два участка, бревенчатый, крепкий, с печкой-голландкой, которую он протапливал в каждый приезд. Внутри было тепло, пахло берёзовым дымом, сухой шерстью и чем-то кошачьим. Так пахнет в домах, где животное живёт давно и чувствует себя хозяином. Кот уже сидел на табуретке у стола, сложив лапы перед собой, и смотрел на вошедших с выражением директора школы, к которому привели двух опоздавших.

Петрович достал термос — старый, советский, со стеклянной колбой, зелёный, с облупившейся краской на крышке. Разлил в две кружки. Чай был тёмный, крепкий, с тем металлическим привкусом, который даёт старый термос с побитой колбой, — привкус детства, электрички, рыбалки в пять утра. Они сидели за столом, накрытым клеёнкой в мелкий цветочек, выцветшей по краям до белизны, и молча пили. За окном сад стоял неподвижный, белый, залитый низким зимним солнцем, которое уже через час начнёт падать.

Телефон пискнул.

Рука дёрнулась. Чай плеснул на клеёнку, тёмная капля расползлась по нарисованной ромашке. Петрович посмотрел на него. На лицо. Цепко, взглядом человека, который всю жизнь работал с механизмами и привык замечать, когда что-то идёт не так.

Семён достал телефон.

Номер отправителя — пустое поле.

Открыл.

«Петрович попросит тебя спуститься в подвал. Не спускайся. Будет плохо. Не говори почему».

Поднял глаза. Петрович смотрел на него через стол, обхватив кружку обеими ладонями. Пар поднимался тонкой полосой и таял над его головой.

— Сём, — сказал Петрович. — Ты не мог бы мне подсобить с одной штукой? У меня в подвале насос стоит, погружной, «Джилекс». Надо вытащить до морозов, а то трубу разорвёт к чертям. Один не сдюжу, спина, сам знаешь.

Тридцать секунд. Сообщение пришло тридцать секунд назад.

Петрович ждал. У него чуть дрогнула бровь — левая, та, что была рассечена, со шрамом, — и это движение было таким незначительным, что заметить его мог только человек, который смотрел в упор и ждал. Просьба была простая. На которую говорят «да», не задумываясь, как говорят «будь здоров» на чих. Автоматически. По-соседски.

— Нет, — сказал Семён.

Петрович моргнул. Медленно, словно иностранное слово услышал.

— Что — «нет»?

— Не полезу в подвал.

— Почему?

Одно слово. Пять букв. И сообщение на экране, которое он ещё держал в руке, экраном к себе: «Не говори почему». Не объясняй. Встань, скажи «спасибо за чай», выйди, сядь в машину, поверни ключ, уезжай. Два предыдущих сообщения были правдой. Значит, и третье — правда.

Но Петрович сидел напротив. Со своим термосом, со своей больной спиной, со своим котом на табуретке. Смотрел без обиды. Скорее с недоумением.

— Сём, ты чего? Насос — двадцать кило от силы. Спустился, открутил, вытащил. Пять минут работы.

Два месяца он носил в себе эти сообщения. Не мог рассказать Свете. Какими словами? «Свет, мне приходят СМС с пустого номера, и они знают будущее». Она бы посмотрела на него тем мягким, чуть встревоженным взглядом, каким смотрят на близких, когда те начинают говорить странное. Он пробовал. Ночью, в ванной, стоя перед зеркалом, шёпотом, чтобы Света не услышала через стену. Говорил своему отражению. Отражение смотрело на него, как на дурака.

А Петрович — вот он. Живой. Через стол. Ждёт.

Семён протянул ему телефон.

— Прочитай.

Петрович взял. Полез в нагрудный карман спецовки, достал очки — большие, прямоугольные, в коричневой пластиковой оправе, с царапиной на левом стекле. Надел, подвинул на нос.

Посмотрел на экран. Читал медленно, шевеля губами, — так читают люди, которые выросли на газетах и книгах, и для которых текст это не строчка, мелькнувшая под большим пальцем, а вещь, требующая уважения.

Снял очки. Положил на стол. Посмотрел на Семёна поверх кружки.

— Это когда пришло?

— Только что. Пока мы тут сидели.

— Номер пустой.

— Да.

— И это не первое.

Не вопрос. Утверждение. Петрович не спрашивал.

Семён кивнул. И начал рассказывать.

Всё. С самого начала. С октября, с аккумулятора, первое сообщение. Цветы. Рассказывал про ноябрь, про перекрёсток, про то, как стоял у бетонного столба и чувствовал себя идиотом, и уже сел в машину,— и тут автобус. Девушка. Наушники. Удар по касательной.

Рассказывал сбивчиво, перескакивал, возвращался, путал порядок. Петрович слушал. Не перебил ни разу. Только кружку отодвинул в сторону и положил обе руки на стол, ладонями вниз.

Когда Семён замолчал, в доме повисла тишина. Печка потрескивала. Кот на табуретке зевнул — широко, лениво, показав розовую пасть и мелкие жёлтые зубы.

Петрович встал. Подошёл к окну. Стоял, глядя на белый сад. Спина прямая, но плечи опустились. Так бывает, когда услышали то, чего боялись услышать.

— Галина находила такие записки, — сказал он, не оборачиваясь.

Семён не сразу понял, о ком он. Имя повисело в воздухе секунду, две, — потом совпало. Галина. Жена Петровича. Умерла два года назад. Говорили — рак. Точнее Семён не знал. Петрович после похорон пил, долго, месяца четыре, и в садах это знали все, потому что чужое горе в маленьком месте не бывает чужим: оно лежит на виду, как та бутылка «Столичной» на крыльце его дома, которую видел каждый, кто проходил мимо, и никто не говорил ни слова, потому что слова тут не помогут.

— Какие записки?

Петрович повернулся. Лицо серое, в продольных морщинах, глубоких, как борозды на пересохшем поле.

— Такие же, как у тебя. Только не на телефоне. На бумаге. Бумажки, маленькие, сложенные. Она находила их в разных местах. В почтовом ящике на калитке. Между досками в сарае. Один раз — в кармане моей телогрейки, хотя телогрейка висела в закрытом доме. — Он помолчал. — Напечатаны. Не от руки. Мелким шрифтом, как на машинке. Без подписи.

— Что в них было?

— Предсказания.

Он произнёс это слово и поморщился, как от зубной боли. Слово было чужое, телевизионное, из передач, которые Петрович не смотрел и презирал. Но другого у него не нашлось.

— Вещи, которые ещё не случились. Мелочи. «Завтра к тебе придёт соседка попросить сахар». «В субботу будет дождь, сними бельё». Чепуха. — Он провёл ладонью по столу, собирая невидимые крошки. — Чепуха, которая сбывалась. Каждый раз.

— Галя рассказала мне не сразу, — продолжал Петрович. — Молчала несколько месяцев. Боялась, что я решу, что она… — он покрутил пальцем у виска. Жест вышел неловкий, будто палец не хотел крутиться. — Потом не выдержала. Принесла мне коробку. Жестяная, из-под печенья, датского, «Данисса» или как его. Внутри штук десять бумажек. Я прочитал. Не знал, что думать. Мы решили — кто-то из соседей. Шутник.

— Но это была не шутка.

— Нет. — Петрович сел обратно за стол. Тяжело, как будто последние минуты вычерпали из него что-то, что нельзя вернуть. — Потому что последняя записка была про бабку Светы. Твоей Светы!

— Что было в записке?

— Одно предложение. — Петрович взял кружку, поднёс к губам, не отпил, поставил обратно. — «Не ходи на участок сорок семь после заката». Галина нашла её утром. В тот самый день, когда Зина умерла. Но Галя ещё не знала. Сообщили к вечеру.

За окном сместилось солнце. Тень от яблони поползла по снегу, легла на подоконник, накрыла Петровичу руку.

— Галя после этого перестала туда ходить. Вообще. Раньше заглядывала — малину носила, огурцы, то-сё. А после — нет. — Он потёр бровь, ту, со шрамом. — Знаешь, что интересно? Она вашу бабку не любила. Задолго до записок. Говорила мне: «Лёнь, есть в ней что-то нехорошее. Не могу объяснить. Но чувствую». Я отмахивался. Баба как баба. Огород, варенье, цветочки на веранде. Но Галина чувствовала.

Семён вспомнил. Зинаида Тихоновна. Он видел её при жизни три или четыре раза, на участке, когда приезжал со Светой. Маленькая. Жилистая. Руки коричневые, в веснушках, пальцы крепкие, как клещи. Тёмные глаза, в которых всегда что-то такое — прицельное, выжидающее. Как у человека, который смотрит через прорезь и решает, стоит ли нажимать.

— После её смерти записки прекратились, — сказал Петрович. — Совсем. Ни одной. А потом Галина заболела.

Он замолчал. Кот спрыгнул с табуретки, прошёл через кухню, ткнулся головой в Петровичев валенок. Петрович нагнулся, почесал за ухом, — рука нашла нужное место сама, без глаз, как автопилот.

— Последний год Галя вела дневник. Я после похорон не трогал. Не мог. Убрал в шкаф, на верхнюю полку, за зимние одеяла, и два года не доставал.

— Можно посмотреть?

Тишина. Долгая. За окном ветка качнулась, сбросила комок снега, и он упал на подоконник снаружи с мягким шлепком. Тени от деревьев вытянулись, стали длиннее и тоньше, как стрелки часов, идущих слишком быстро.

— Приезжай через неделю, — сказал Петрович наконец. — Я привезу. Покажу здесь, на даче.

Он помедлил. Повернул кружку на столе — раз, другой, по часовой, и клеёнка под ней тихо скрипнула.

— Галине бы не понравилось, если бы мы эту чертовщину дома ворошили. Она говорила: «Это для дачи. Это здешнее».

Здешнее.

Слово осталось в кухне Петровича, когда Семён уже ехал по грунтовке обратно. Здешнее.

В голове крутилось одно и то же. Участок сорок семь. Бабка. Записки на бумаге, сообщения на экране. Пустой отправитель. Пустой автор. Пустота, которая знала, что Света беременна. Которая знала, что девушка шагнёт под кроссовер. Которая знала, что Петрович попросит про подвал, за тридцать секунд до того, как он попросил.

Он гнал от себя эти мысли подальше.

Друзья, это мой первый шаг в писательстве. Я только учусь создавать атмосферу и пугать текстом, поэтому мне очень важна ваша поддержка. Если рассказ вам понравился, буду рад видеть вас в своем ТГ-канал. Обещаю развиваться и радовать вас (надеюсь!) качественной прозой.

Впереди грандиозные планы и уже куча черновиков. А пока — вот такое начало.