Зловещие⁠⁠

— Ну и где эта чёртовая скотовозка? Алло, Димон? Ну вы там скоро?!

— Едем, едем, братан! Этот гроб на колесах в горку не потянул. Пришлось нам всем салоном вываливаться и ждать, пока он на порожняке вверх заползёт.

— А Андрюха чё?

— Да ноет, как обычно.

— Ладно, уже жду на остановке. Давайте резче.

Я закурил, глядя на пустую трассу. Сначала накатила злость, что пацаны опаздывают — дома работы всегда полно, а тут ещё стой, мёрзни с ранья. Но потом, когда дым сигареты смешался с утренним туманом, быстро отпустило. Вокруг благодатная тишина. В паре километров отсюда — заросший прудик, где мы будучи пацанами часто ловили карасей. Эта остановка — моя ностальгия. По утрам я её ненавидел: она означала школу, серые стены и тоску. Но вечером я её обожал: она возвращала меня домой, к компу и мягкой койке.

Вся юность вращалась вокруг этого строения.

Наконец, из-за поворота, пердя черным выхлопом, выполз старый ПАЗик.

— Ну наконец-то, разродились! — я прищурив глаз метко кинул бычок в урну. Долго же пришлось их ждать. Я на рывке запрыгнул в с шипение открывшуюся створку двери.

— Андрюха, твою мать, просыпайся! — Димон пихнул спящего на соседнем сиденье нашего общего товарища. — Это чудо меня в шесть утра подорвало, так что не удивляйся, если я сегодня буду злой.

— Нормально все. Сейчас до хаты доберёмся, я такого чифиря заварю — неделю спать не сможешь, — плюхнувшись на соседнее сидение, я попытался взбодрить Димона.

Добрались без дальнейших приключений и пока шлепали по грунтовке к поселку, настроение немного улучшилось. Андрюха уже совсем перестал клевать носом. Места здесь, чего греха таить, красивые, но красота эта — тяжелая. Запах полыни и свободы. Утренняя сырость бодрит лучше любого энергетика.

Зашли во двор, раскидали вещи. Я — за мангал и дрова, Димон с Андреем — накрывать «поляну». Всё по классике: пивко, мясо, овощи с грядки. Когда стемнело и костёр прогорел до углей, мы уселись вокруг него кружком.

Тот вечер я, наверное, запомню до гробовой доски. Треск поленьев, запах жареного мяса и абсолютная темнота вокруг, хоть глаз выколи. Когда угли почти истлели, перебрались в дом. Печка, старый ковер на стене, такой себе сельский уют.

— Слышь, пацаны, — начал я, разливая остатки пива. — Скачал тут на днях игруху одну инди-хоррорную, наши запилили. Типа идешь колядовать по деревне, а там такая жесть начинается… Если не забуду, скину название, атмосферная вещь!

— Ага, напомни потом, — буркнул Андрей.

— Слышь, Игорян, — вдруг оживился Димон. — А чё за краля напротив живёт?

— В смысле?

— Ну, я когда к колодцу ходил, она на меня так из окна пялилась… Интересная. Думаю, может, завтра подкатить к ней? Номерок стрельнуть?

— Ага, давай, стрельни, — я усмехнулся, но внутри все сжалось от воспоминаний. — Там батя такой, что стрельнет в ответ. Солью. Из двустволки. Прямо в жопу.

— Да ладно тебе, ты чё, один тут такой альфач нашёлся? Она мне реально глазки строила! Прям манила.

— Димон, забудь. Здесь с ними никто дел не имеет. И тебе не советую.

— Ой, да ты просто сам на неё запал, вот и нагоняешь жути.

— Если бы ты знал правду, ты б поседел, — я резко перестал улыбаться. — Это не та тема, где можно шутить.

Димон хотел ещё что-то вякнуть, но увидел мой ледяной взгляд и заткнулся. Проблема в том, что у Димона в штанах своеобразный компас, который всегда тянет его на приключения, и если ему популярно не объяснить, он этой же ночью полезет к соседям. А этого допустить нельзя.

— Короче, слушайте сюда. С этой семейкой давно всё не так. И они не просто странные, они… опасные. Тут за холмом есть овраг. Страшное место. Кто-то там покойников видел, кто-то жуткие звуки слышал. Мы молодежь, понятное дело, всегда смеялись над этим. Но дед мне кое-что, о чём я вспоминать не хочу, рассказал перед своей смертью, и теперь я туда не суюсь.

— Причем тут овраг и соседка? — не унимался Димон.

— Притом! Слушай и не перебивай. Лет сорок назад, бабка моя тогда еще молодая была, местные погнали коров пастись к тому оврагу. Не знаю, какой чёрт их дернул. Место там реально мерзкое: тихо как на кладбище, даже птиц нет, и всегда холодом тянет, даже в знойную жару. Весь день всё было нормально, а под вечер корова наших соседей — тех самых, чья дочка тебе лыбилась — вдруг взбесилась. Всегда смирная была, а тут начала кидаться на пастуха, чуть на рога не подняла, пена изо рта, глаза красные.

Пригнали её кое-как домой, а она всю ночь орала. Орала, как человек, которого убивают. Часам к трем ночи всё затихло.

В деревне народ встает с первыми петухами. А в том доме, будто замерло всё. Никто с утра так и не вышел. Ни скотину кормить, ни на огород. В десять утра соседей любопытство окончательно пробрало, пошли проверить. Заходят… и чуть там же от страха в обморок не попадали.

Вся семья — мать, отец, двое детей — лежат в кроватях. Мёртвые. Как будто уснули и не проснулись. Ближе подошли… Тела холодные, как лёд, и кожа… серая, будто земля.

Понятное дело, сразу вызвали милицию. А те заявили: «Не проедем!». Перед эти дожди лили неделю, дорогу размыло, только на тракторе проехать и то не факт. Сказали: «Следов насилия нет? Ну раз нет, пофоткайте там всё сами, дверь подоприте, как подсохнет — приедем, оформим». Им тупо лень было в грязи возиться.

Ну, мой дед и ещё один мужик взяли «Зенит», пошли фоткать для протокола. Зашли в хлев — корова тоже сдохла. Сначала думали, она какой-то дряни в овраге нажралась, молоко отравилось, и вся семья из-за него полегла. Но потом…

Потом начался настоящий потоп. Лило так, что из дома не выйти. Неделю, две. А трупы все это время в доме лежали. Когда менты наконец добрались, там уже… ну, вы поняли. Сплошная жижа. Их останки просто сгребли в мешки, и в гробы заколотили. Закопали на местном кладбище, в одной оградке.

Дом стоял пустой год или два. А потом в один день там снова зажёгся свет. Все думали, их родственники заехали.

Я на секунду задумался, потом полез в рюкзак, достал старый, потрепанный конверт и вытащил фотокарточку. Бросил на стол перед Димоном.

— Узнаешь красотку?

На мутном, пожелтевшем снимке, сделанном со вспышкой в полумраке, на кровати лежало тело девушки. Ее лицо застыло в жуткой натянутой улыбке, глаза были полуоткрыты и закатаны, а кожа покрыта трупными пятнами.

— Да ну нахер… Это фотошоп!, — прошептал Димон, бледнея на глазах.

— Какой фотошоп, дебил? Посмотри на бумагу. такой уже "лет сто" не выпускают. Это оригинал. Мой дед снимал.

Димон отшвырнул фотку, как будто она была заразная.

— Подожди… Ты хочешь сказать… Но если они все померли… То кто там сейчас живет?!

— Они и живут. Или то, что на них очень похоже.

— Но как? Все же были на похоронах и лично видели!

— Кто видел-то? Гробы были заколочены. Потом в деревне начали происходить странные вещи. Те, кто заходил в тот дом, пока он пустовал… они всё умерли. Причем, страшно умерли. Кто в пруду утонул, одного комбайном на поле перемололо. А могилы… могилы той семьи исчезли. Просто ровное место, травой заросло, будто и не копали там никогда.

На улицу они днём никогда не выходят. Скотину не держат. Не работают.

И эта тварь тебе улыбалась не потому, что ты ей понравился. Она просто очень сильно хочет жрать.

В комнате повисла тишина. Слышно было только, как в углу скребется мышь.

— Да ты гонишь, — тихо сказал Андрей. — Ты просто нас пугаешь.

— Да? А ты думаешь, почему я сюда раз в год приезжаю и только с компанией? Одному тут находиться…

— Так вали отсюда! Продай хату!

— Кому? Кто купит развалюху в умирающей деревне напротив проклятого дома? Да и… держит что-то. Не отпускает.

— Ладно, — голос у меня слегка дрогнул. — Если уж пошла такая пьянка, расскажу еще кое-что. Лет десять назад это было. Позвонила мать и сказала: «Бабка всё!». Ну, типа, при смерти, надо ехать прощаться.

Я бабку с дедом, честно сказать, не любил. Люди они были… жадные. Из тех, кто у родного внука конфету отберет и спрячет, пусть сгниёт, но никому не достанется. Но мать строго настояла.

Приехали. Заходим в хату. Запах… знаете этот запах старости? Корвалол и лежалое белье. Бабка лежит, уже в бреду была. Никого не узнает, глазами по потолку водит и стонет. Дед говорит: «Крыша у неё неделю назад поехала. Подошла ко мне и говорит: "Зарежь гуся, Микитка приедет"».

А Микитка — это родной брат моего отца. Он утонул, когда ему семь лет было. Бабка тогда чуть от инфаркта не померла.

В общем, врач деду сказал — это агония, мозг умирает, вот и начались галлюцинации.

Стою я, смотрю на это всё. Мать ревёт, батя её утешает. А дед… Дед какой-то дерганый. У него кровать в другой комнате стояла, так он её перетащил в кухню, к печке поближе. А все иконы, что в доме были, снёс в свою бывшую спальню и дверь туда запер.

Я спрашиваю: «Дед, ты че творишь?» А он на меня смотрит пустыми глазами и молчит. Как партизан.

Ну, думаю, хрен с вами! Пошёл на огород, яблок поесть. Жара стояла жуткая, июль на дворе. Поел, вернулся в дом в прохладу. Решил прилечь на дедову кровать в кухне, пока родители суетятся.

Лежу, дремлю. И тут слышу — бабка в соседней комнате начинает бубнеть. Четко так, с интонацией. А патом как засмеётся. Смех такой… детский, заливистый. У меня аж мурашки по коже побежали.

Встал, думаю, надо проверить, что там происходит. Подхожу к двери в её комнату. И тут чувствую запах. Такой резкий, сырости. Как будто речной тины. И это в доме, блин, где все окна закрыты от жары!

Дверь в комнату была чуток приоткрыта. Я на пол смотрю… А там, на пыльных досках — мокрые следы. Маленьких детских босых ног. И ведут они прямо под бабкину кровать.

Я тогда ещё скептически настроен ко всему потустороннему был, но тут и меня до костей пробрало. Заглядываю в комнату. Бабка сидит на кровати, выпрямилась, смотрит прямо на меня. Улыбка до ушей, но вот глаза её… Глаза какие-то мёртвые, стеклянные.

Она смотрела на меня так, будто я часть интерьера или стена. А под кроватью… Я клянусь, пацаны! Я увидел, как в темноту под койкой скользнула бледная, раздутая от воды детская ручёнка.

В ту ночь бабка умерла.

— Да ну вас нахер с вашими историями! — Андрей вскочил, опрокинув пустую банку. — Я спать. Не хочу больше эту хрень слушать.

— Я тоже, — буркнул себе под нос Димон, стараясь не смотреть на окно. — Вырубай свет.

Они ушли в спальню и забаррикадировались там. А я остался. Надо было обязательно проверить дверь и окна.

Я тихо подошел к окну, выходящему на улицу. Луна светила ярко-ярко, заливая все своим мертвенно-бледным светом.

За забором, прямо напротив нашего дома, стояла она. Та самая соседка. В ночной сорочке, грязной и рваной. Она стояла неподвижно и смотрела прямо мне в глаза.

Ее губы растянулись в улыбке, точь-в-точь, как на фотографии. Она всё слышала. И она знает, что я всё знаю.

Завтра утром, как только рассветет, мы быстро уедем отсюда. Марш броском до трассы.

Она подошла к калитке. И, кажется, она её открывает. Нужно быстро проверить, заперта ли дверь.