Всем большой привет. Как поётся в песне: «Ни минуты покоя, ни секунды покоя». В некоторых аспектах очень хочется процитировать Ельцина и сказать: «Я устал, я мухожук, я ухожу» - и махнуть на всё рукой. Хорошо, что есть вы, мы и общая наша любовь ко вселенной Warcraft, а значит, можно смело продолжать. Классически всем объятья и баффы за ваши комментарии и оценки, погнали.

Буквально в прошлой части мы с вами узнали, как там жил-поживал мир после окончания Второй войны, как жили некоторые известные нам персонажи, так что можем переходить к самой вкусности...

(Маленький оффтоп, или мысли, которыми мне захотелось поделиться. До выхода третьей части игры (если вдруг кто забыл или не понял - мы начинаем переживать её события), всё было гораааздо проще: вот есть мир, тут живут наши, потом из портала выходят зелёные, «не наши», и начинается война. Первую мы проиграли, во второй отомстили, даже заглянули, откуда враги родом. Всё. Понятное дело, что убивать дойную корову никто не собирался, и через шесть лет после выхода аддона ко второй части, в 2002 году, Близзы выпустили третью игру. Которая совершила, по сути, первый значимый реткон и кульбит во вселенной, многократно расширив пласт мира, истории и всей вселенной. А там и книги пошли как раз, и прочие игры (пусть и отменённые), планировались. Я прекрасно помню, как уже тогда некоторые кричали: «Фууууу, эльфы, фигня какая, Варик уже не тот». Так что любые изменения устоявшегося сюжета всегда (это прям истина) всегда будут некоторой частью поклонников восприниматься в штыки. Но при этом не стоит забывать, что одно дело - хорошие изменения (над которыми возмущаются только первое время и то самые отбитые): расширение лора орков, новые материки на Азероте, лор эльфов, сплетение всех - и ночных, и высших, надстройка Легиона и так далее. И совсем другое... ну, вы понимаете - путешествия во времени (самый ленивый сценарный ход во вселенной, привет «Гарри Поттер и проклятое дитя»), «альтернативные вселенные» и их альтернативные гады, а также сумасбродство с повесткой, «мега-злодеями» и так далее. НО! Мы с вами пока ещё далеко от всего вот этого ужаса и хаоса, поэтому идём дорогой трудной, но более или менее понятной, по линии, свидетелями которой не был разве что ленивый и слишком уж далёкий от компьютерных игр человек. Поэтому... будем продолжать)

Менетилы и все все все

Мир после Второй войны по-прежнему жил тихо, мирно и более или менее спокойно. На фоне того, что было, можно сказать, что вообще наступила полная нирвана. На севере Теренас Менетил II сидел на троне уже десятилетиями, считался последним настоящим королём Лордерона и после Второй войны оставался одной из главных опор всего Альянса Лордерона. У него были жена Лианна, старшая дочь Калия и сын Артас. Снаружи всё выглядело образцово: сильная династия, сильное королевство, память о победе над Ордой, жена, пара наследников. Почти идеально.

Теренас в целом был из тех правителей, которые плохо смотрятся на агитационных плакатах с мечом в руке, зато очень хорошо держат государство в мирное и полумирное время. Он не был героем, который сам рвётся в первые ряды, но был королём, умеющим собирать вокруг себя людей, королевства и целые системы. Именно при нём Лордерон стал сердцем Альянса, а сам он после падения Штормграда оказался одним из тех, кто не бросил южан на произвол судьбы. Дом Менетилов как раз запомнили ещё и тем, что они поддержали дом Риннов в лице молодого Вариана, когда тот почти остался без королевства. Но у такой силы была и обратная сторона. Теренас слишком размяк (клятые винные ванны), привык к миру, где всё решают союзные советы, армии, налоги, договоры и нудные многочасовые встречи и разговоры. Он умел жить в тяжёлом послевоенном бардаке, но, прямо скажем, чуйка у короля на возможные беды, которые росли у него под носом, была уже не та. Слава богу, хоть дети адекватные, и не стыдно будет таким передать потом власть.

Калия была старшим ребёнком в доме Менетилов, принцессой Лордерона и, по сути, лицом образцовой королевской семьи. Для Теренаса она, как и Артас, была элементом династии, которую надо было сохранить, правильно выдать замуж, правильно встроить в политическую ткань мира. Да, первый раз не получилось, слишком странным оказался этот женишок, который потом и вовсе исчез. Но отчаиваться не стоит: принцесса молодая, ещё найдёт своё счастье. Так Лордерон входил в новую эпоху не как осаждённая крепость, а как большое королевство, где всё ещё думали категориями браков, союзов, воспитания наследников и аккуратной передачи будущего. Ну или по крайней мере - хотели так думать.

Артас рос именно внутри этой уверенности. Он был не просто сыном короля, а ребёнком, которого с детства готовили к тому, что однажды всё это будет его. Что, в принципе, как мы знаем, уже отличная дорожка к тому, чтобы вырастить эгоистичного, высокомерного засранца. И хотя, да, с одной стороны, он рос любимым, защищённым, зацелованным в попу и окружённым вниманием юношей, с другой - уже в детстве маленький Артас лично видел бежавших с юга людей, видел, как в Лордерон прибывают Андуин Лотар и юный Вариан Ринн после падения Штормграда, и впервые очень близко столкнулся с тем, что война - это не сказка про доблесть и рыцарей в сияющих доспехах, а ужас, смерть и чужой дом, который сожгли дотла. Тогда же он и знакомится с Варианом. Один - принц северного королевства, выросший под защитой. Второй - мальчишка, у которого Орда уже отняла отца и родину. Они быстро сходятся, играют вместе (не смотря на то, что Вариан старше), но даже в этой детской дружбе уже чувствуется важная разница: Вариана война рано заставила взрослеть, а Артаса отец ещё пытается от неё прикрывать. И Артасу от этого только сильнее хочется доказать, что он уже не ребёнок.

Именно на этом месте рядом с Артасом появляется ещё один важнейший человек - Мурадин Бронзобород. Мурадин - это не просто добрый бородатый дядька под пивком, который по доброте душевной решил взяться за образование наследника трона. Он был частью одной из сильнейших дворфийских линий Азерота. Дом Бронзобородов вообще стоял во главе Стальгорна и всего самого тяжёлого, упорного и упрямого, что у дворфов есть в характере. Старший брат, Магни, правил Стальгорном и тащил на себе королевство, политику, кузни и военную тяжесть дома. Он был не кабинетным пузаном на троне, а настоящим королём-кузнецом, воином и символом дворфийской стабильности. Младший брат, Бранн (Brann Bronzebeard), наоборот, с ранних лет тянулся не к трону, а к дорогам, руинам, картам, титанам, древностям, милфам и вообще ко всему, что лежит далеко, опасно и желательно под слоем вековой пыли. Между ними и стоял Мурадин - средний брат, которому меньше всего нужен был покой и больше всего нравились приключения, битва и движуха. Именно поэтому Мурадин так естественно оказался рядом с Лордероном. Он был послом Стальгорна при дворе Менетилов, героем Второй войны и человеком, который легко входил в дружбу там, где другим требовались церемонии. В Лордероне он не просто отметился для галочки, а действительно сблизился с юным Артасом и начал учить его бою. Он делал наследника сильнее, увереннее, жёстче и взрослее - так, как это обычно делают хорошие воины, которым и в голову не приходит, что однажды ученик может взять из этих уроков только силу, а осторожность оставить на обочине. Он замечает в мальчишке желание драться с воображаемыми орками и вызывается учить его. Так в юном принце через суровый дворфийский подход проявляется человек, который умеет держать оружие всерьёз.

Но если Мурадин дал Артасу вкус к оружию и жёсткости, то главным человеком, который должен был придать всему этому правильную форму, стал Утер Светоносный. Утер к этому моменту уже был не просто знаменитым паладином, а первым паладином Серебряной Длани, старым рыцарем Лордерона, учеником Алонсуса Фаола и одним из тех, на ком после войны всё ещё держался прежний порядок. Пока многие праздновали победу, Утер со своими паладинами продолжал заниматься нудной, тяжёлой и очень нужной работой. К тому времени Туралион уже исчез за Тёмным порталом, старая военная слава потихоньку уходила в прошлое, и Утер оставался одной из самых твёрдых живых фигур старого Лордерона. Именно поэтому Теренас и отдал ему сына. Если кто и мог сделать из принца не избалованного мальчишку с короной в голове и шилом в заднем, а настоящего защитника королевства, то вот он. И здесь почти сразу Утер допустил ошибку, которая аукнется ему в будущем: он не относился к Артасу как к очередному ученику, которого надо научить правильно держать молот и заучивать слова о Свете. Он привязался к нему почти по-семейному. Он хотел увидеть в нём достойного наследника Теренаса, человека, который однажды получит корону и не опозорит ни отца, ни Свет, ни весь тот порядок, за который старшее поколение столько платило. И если такой ученик начинает ломаться, наставник почти всегда не хочет верить в это до последнего.

Сам Артас, в свою очередь, очень рано научился жить с ощущением, что он обязан быть кем-то большим, чем просто человек. Он не был ленивым дурачком, которого таскают по охотам и праздникам. В нём с самого начала сидело настоящее желание быть полезным, защищать Лордерон, оправдать доверие отца и соответствовать Утеру. Хотел быть правильным паладином. Хотел быть тем, кто в нужный момент не дрогнет и не убежит в страхе с обрыва. Груз ответственности на плечах Артаса рос с каждым днём, грозя однажды раздавить своего носителя. Но пока до этого ещё далеко, при дворе все видят ровно то, что хотят видеть: золотого мальчика Лордерона, наследника, в котором вроде бы сошлось всё лучшее. Пока мальчишка рос и креп, его отец продолжал поддерживать, насколько это было возможно, связи с союзниками. С Даэлином Праудмуром всё было сравнительно просто: старый морской волк, сильный союзник, тяжёлый характер, но твёрдая опора. Даэлин после войны оставался рядом с Теренасом во время политической «качки» и был одним из тех, кто держал Альянс не красивыми словами, а реальной силой и флотом. Стромгард после войны всё сильнее раздражали некоторые решения Альянса, особенно вокруг цены победы и дальнейшего устройства мира, что со временем приводило ко всё более сильным разногласиям Троллебоя с Менетилами. С Седогривом всё было ещё более неприятно. После победы он особенно злился из-за налогов, лагерей для орков и расходов на общие оборонные проекты. Лишь один из союзников не вызывал никакого опасения, но причиной тому была лишь его огромная самодостаточность и власть. Даларан. Не просто красивый город магов, а настоящий мозговой и волшебный штаб человеческой цивилизации. Именно там Кирин-Тор годами собирал, каталогизировал, изучал и контролировал всё, что было связано с магией: заклинания, артефакты, аномалии, древние знания, опасные вещи, которые лучше бы никому не трогать, и как раз поэтому их трогали особенно охотно. Управлял этим всем Совет Шести, а над всей системой возвышался Антонидас - великий маг, глава Кирин-Тора и человек такого веса, что он был не просто архимагом, а фактическим правителем Даларана.

После смерти Медива и конца линии Хранителей мир оказался в довольно неловком положении. Старой великой дубинки, которая раньше должна была в одиночку разбираться с демонической чертовщиной, больше не было. Новый Хранитель почему-то не появился. На этом фоне и выросло значение самого Даларана. Потому что, когда цепь Хранителей оборвалась, Кирин-Тор и связанные с ним структуры фактически стали единственной силой, на которую легла обязанность следить, чтобы магический мир не улетел в Круговерть Пустоты раньше времени. История Даларана вообще с самого начала была тесно связана с борьбой против демонической заразы: ещё в древности именно из-за опасности, которую представляли демоны, человеческие и эльфийские маги создавали особые механизмы надзора, а позднее, в отсутствие полноценного Хранителя, именно маги Даларана должны были смотреть по сторонам особенно внимательно. Именно в этот мир и вошла юная Джайна Праудмур (Jaina Proudmore). Джайна была дочерью Даэлина, лорда-адмирала Кул-Тираса, человека тяжёлого как эго Смертокрыла и прямого как намерения Саргераса. Ну и, до кучи, человека военного, закалённого морями и наследием своего народа. Но сама Джайна с ранних лет пошла не по линии своего дома, а по магическому пути. В Даларане её взял под своё крыло Антонидас, и это сформировало её не хуже, чем происхождение. С одной стороны, в ней оставались кровь Кул-Тираса, дерзость, дисциплина и отсутствие морской болезни. С другой - Даларан учил её совершенно другой вещи: думать, прежде чем рубить с плеча, видеть структуру и понимать, что не всякая угроза побеждается с наскока. Антонидас же при этом не был «просто наставником Джайны», он был человеком, через которого Даларан вообще говорил с миром. Очень умный, очень старый, очень влиятельный и при этом не оторванный от реальности настолько, насколько иногда любят быть великие маги. Эдакий «Крёстный отец» по линии магии. Он не сидел в башне, размышляя о вечном, пока вокруг открывается филиал ада. Он был фигурой уровня королей - просто королём не земли, а чародейства и волшебства. Во Вторую войну Антонидас официально привёл Даларан в Альянс, а после войны остался одной из главных голов, к которым шли с вопросами о странностях, заговорах, магических угрозах и вообще всём, что могло означать: «ребята, тут шо-то опять пошло не так, и кто-то опять ведёт себя подозрительно». И именно он стал тем человеком, рядом с которым росла и обучалась Джайна. То есть она получала не просто уроки магии, а доступ к самому центру всей этой волшебной структуры.

Но помимо Джайны и многих других молодых учеников Хогвартса Даларана, в мире колдунства и дисциплины крутились и другие люди, которые всегда были открыты новым, порой даже не самым «здоровым» разделам магии. До своей следующей, весьма «экстравагантной» жизни среди лучших магов Кирин-Тора числился человек признанного ума и высокого положения. Его звали Кел’Тузад (Kel’Thuzad). Антонидас сам представил его Джайне как одного из сильнейших магов ордена, когда она была ещё на раннем этапе обучения. Но уже тогда рядом с ним чувствовалось что-то неприятное. На тот момент, вероятно, это ещё был парфюм, а не последствия увлечения странной магией. Которая, собственно, и зацепила его после войны. Зацепила не в смысле «ой, интересная тема», а в том смысле, что он увидел силу, которую можно изучать, приручать и использовать. Речь, разумеется, о некромантии. На него очень подействовали орочьи Рыцари Смерти и сама мысль, что смерть можно не просто терпеть, а сделать инструментом и направить в нужную сторону. Осталось понять, как, куда, а главное - зачем это делать...

Дружочек вороночек

Пока одни думали над смертью как над огромной силой, которую можно направить, был и тот, кто был готов отдать многое, чтобы сбежать от этой силы. Даже несмотря на то, что его жизнь оборвалась двадцать лет назад. Ведь, как мы знаем, Медив был убит почти сразу после открытия Тёмного портала. Но, как мы знаем, последний Хранитель обладал невероятным могуществом, поэтому вполне логично, что после смерти он не исчез с концами. Его неосквернённая часть оказалась за пределами физического мира, где ему открылись новые знания. Аки сёрфер, он перемещался по волнам силы, скользя по самому краю Круговерти Пустоты, и сумел увидеть и понять тайные замыслы демонов. Он почувствовал новую игру Легиона, новую угрозу и понял очень неприятную вещь: времени почти не осталось, а он не может просто так крикнуть всем, что делать. Между мёртвым и живым миром ещё не провели нормальную связь. Он не мог спокойно явиться в тронный зал и объявить: «Всем прив, с вами снова Медив, нам всем писец». Единственным человеком, до которого он в целом ещё мог дотянуться по-настоящему, была Эгвинн. Что тоже весьма разумно и логично - предыдущий Хранитель, обладатель той же силы, в конце концов мать. Так к ней пришёл сон, или не совсем сон, в котором она увидела сына в тёмном плаще с вороньими перьями. Он просил её помочь ему вернуться, потому что у него есть послание для мира. А значит: «Опять работать», с грустью подумала Эгвинн. Что, в общем-то, не удивительно, ведь в их последнюю встречу, когда её сын, уже окончательно захваченный Саргерасом, схватился с ней в Каражане, он выбил из неё почти всю дурь, что у неё оставалась. Он лишил её магии, но не сорвал до конца старые чары долголетия. Эгвинн сумела вырваться, унести себя как можно дальше и в итоге скрылась на Калимдоре, где построила себе маленький шалашик и какое-то время жила почти как старая отшельница, у которой от прежней жизни остались только память, сад и редкие взгляды в сторону мира через магическое наблюдение. Эгвинн не бегала по Азероту с криками «я бывший Хранитель, срочно слушайте меня». Она доживала. Тихо. В стороне. Но при этом не переставала смотреть. А заодно снова начала копить силы. По капле. Годами. Потому что - ну мало ли. Собственно, это «мало ли» и случилось, когда к ней во сне явился убитый сынок.

На это ушли годы. Эгвинн долго копила силу, буквально выцарапывая себе ещё один шанс исправить старую ошибку. И в конце концов у неё получилось. Она призвала Медива обратно в Азерот. Не в прежнем виде Хранителя, а как странную фигуру между мирами - человека, который уже умер и теперь вернулся не жить, а предупреждать. Потому как вернулся не с концами, а лишь на определённое время, а значит, времени гонять балду нет, пора действовать. В таком виде он начал ходить по Азероту, врываться к правителям и толкать им свой монолог. Сначала он пытается достучаться до людей. Приходил он и к Теренасу, и к Антонидасу и говорил вещи, которые для любого нормального короля звучат как слова шизика с плакатом: оставляйте земли, бросайте привычный мир, уходите на запад, иначе всё погибнет. Проблема в том, что тот же Теренас - это не человек, которого можно одной туманной речью заставить бросить Лордерон и уплыть за море. Перед ним стоит странный тип с бомжеватым, слегка знакомым лицом и говорит: «бросай столицу, бросай королевство, беги на запад». При этом сам Медив, как назло, говорит не как бухгалтер с сухим отчётом и цифрами, а именно как пророк - слишком широко, слишком обтекаемо и слишком похоже на человека, который знает больше, чем хочет или может сказать. Для королевского совета всё это звучит в лучшем случае как безумие, в худшем - как издевательство. Точно так же это звучало и для правителя Даларана, тем более что никакой особой магии или силы за этим «посланцем» не ощущалось. Посему, посол был послан куда подальше. А значит, Медиву надо искать дальше, искать того, кто внемлет его словам.

Рассвет мертвецов

Пока Медив ходил по миру и пытался затащить в свою веру хоть кого-нибудь, на другой стороне доски уже работал человек совсем иного сорта. Кел’Тузад сам того не понимая уже ступил на путь приближения того, о чём Медив только начинал говорить. Он не был тупым фанатиком, который вчера увидел череп на палке и побежал за мёртвыми богами, наоборот. Но в поисках иной силы он увлёкся некромантией. За этот крючок его и подцепили из Нордскола. Король-лич, сидя в своей ледяной тюрьме, тянулся мыслью ко всем, кто жаждал власти, тайного знания и «пссст, парень, тёмной силы». И среди тех, кто услышал этот зов, Кел’Тузад оказался самым важным. Не случайным дураком, а именно тем человеком, который был нужен. Умный, влиятельный, опытный, достаточно высоко стоящий, чтобы открыть нужные двери, и достаточно испорченный внутри, чтобы не испугаться того, что за ними ждёт.

Даларан, конечно, не был настолько слеп, чтобы не замечать, куда он катится. Антонидас в какой-то момент узнал, что Кел’Тузад уже не просто читает запретные трактаты по ночам, а вполне себе экспериментирует с некромантией, включая очень неприятные вещи вроде поднятия мёртвых животных. Для Кирин-Тора это была уже не «смелая научная мысль», а «да ты что, совсем тут уже охренел?!» - явный сигнал, что старый архимаг полез туда, куда лезть нельзя. Его владения обыскали, заражённые тёмной магией вещи изъяли и уничтожили, а самого Кел’Тузада выпороли и прямо предупредили: либо прекращаешь, либо вылетаешь из Даларана и Лордерона к чёртовой матери. На что тот, внезапно для вышестоящих чинов, просто пожимает плечами и уходит. Он просто отказывается от прежней жизни. Оставляет свой статус, богатства, положение, все удобства и уходит. Не как изгнанник-новатор, которого довели, а как человек, который наконец решил, что больше не будет играть в приличный магический мир. Он уже сделал выбор.

Дальше он отправляется в Нордскол. Один. Не с армией, не с учениками, не с караваном последователей. Один старый маг, которого зовёт ледяной голос с края мира. Его путь, разумеется, был не таким простым, но, понятное дело, если тебя зовут, то и палки в колёса тебе вставлять тоже не будут. По дороге он проходит через разорённые земли, через следы Войны Паука, через мёртвые нерубские руины и постепенно видит, с чем именно собирается связать свою судьбу. Но вместо того чтобы испугаться и развернуться, он только сильнее убеждается, что перед ним та самая сила, которую он искал. Когда он наконец добирается до Ледяного Трона, Король-лич уже ждал его. За чашечкой ледяного чая между ними происходит очень важный обмен. Кел’Тузад предлагает не просто услугу, а собственную душу. А взамен получает обещание того, что для таких людей звучит сильнее любой молитвы: бессмертие, знание, власть, выход за пределы человеческой слабости. Король-лич не делает его сразу нежитью. Живым он был полезнее. Ему нужна была не ещё одна кость в строю, а человек, который может вернуться к живым и начать разлагать целое королевство изнутри.

Вот так и начал рождаться Культ Проклятых. Вернувшись, Кел’Тузад таскал по Лордерону новую веру и продавал её разным людям разными словами. Простолюдинам, уставшим от тяжёлой жизни, он обещал избавление от страданий, новый порядок, вечную жизнь и мир без налогов и РКН. Недовольным, обозлённым, разочарованным он давал ощущение, что старый мир уже всё равно прогнил и вот-вот рухнет, а значит, лучше примкнуть к победителям заранее. Знати и землевладельцам он подсовывал другую наживку - влияние, власть, возможность подняться над соперниками, новые налоги для подчинённых. То есть Культ Проклятых не пришёл в Лордерон как внешняя армия. Он вырос прямо из лордеронских трещин - из усталости, жадности, страха, социального расслоения и жажды хоть какого-то выхода. В Культ пошли не только безродные и отчаявшиеся. Туда тянулись и вполне уважаемые люди. Среди ранних известных членов были и дворяне, и маги, и будущие крупные фигуры. Кто-то шёл к Кел’Тузаду потому, что устал жить. Кто-то - потому что хотел жить вечно. Кто-то - потому что хотел быть сверху, когда старый мир треснет. В общем, всем счастья, и пусть никто не уйдёт обездоленным - именно под таким лозунгом новая партия принялась за свою работу.

Исход Орды

Пока Кел’Тузад разматывал катушку своего плана, на другом конце Лордерона Тралл уже чувствовал, что с этим континентом что-то совсем не так. Новая Орда вроде бы поднялась на ноги. Лагеря были взломаны. Блэкмур лежал под руинами Дарнхолда. Орки снова стали народом, а не полуживой лагерной массой. Но дома у них всё равно не было. И будущего в этих землях - тоже. Вряд ли завтра жители проснутся добрыми и вдруг решат, что, а давайте теперь все дружно жить в мире и согласии. И вот именно в этот момент к Траллу пришёл Медив. Не лично, не с письмом, а именно так, как должно, для понимания всего масштаба проблемы. Через видение, через тревогу, через образ будущей катастрофы, в которой вместо дождя идёт огонь, а по земле бродят инфернальные твари. Медив сказал ему прямо: если орки хотят выжить, им надо собирать манатки и тикать на запад, за море, в земли, которые называются Калимдор. Там их ждёт судьба. Тралл не был дураком, чтобы слепо довериться человеку из видений, поэтому он спросил стихии, и стихии подтвердили: инфа сотка, словам Пророка можно верить. После этого решение было принято. Орда должна была уходить. А значит, пакуем вещи, доосвобождаем тех, кого не успели, и валим. Во время таких финальных сборов своих собратьев орки ворвались в Стратхольм, где как раз собирались казнить Эйтригга. Эйтригг был не просто ещё одним пожилым орком. Он был ветераном старой Орды, тем воином, который успел увидеть её изнутри, пережить её падение и теперь мог стать частью чего-то нового, особенно на фоне его истории с Тирионом. Когда Новая Орда ударила по Стратхольму, это был не бессмысленный набег ради крови, это была вылазка ради своих. В суматохе Тирион сумел вырваться к Эйтриггу, а сам Эйтригг благодаря этому нападению остался жив и ушёл вместе с орками. После встречи с Траллом он увидел, что его народ действительно начал возвращаться к старым шаманским корням, а не просто готовится к очередному кругу безумия. Именно поэтому он в итоге присоединился к Новой Орде, а Тириона назвал братом по крови и чести, положив тем самым ещё один кирпич в фундамент Новой Орды.

Дальше Траллу пришлось проявить новые чудеса лидерства. Нужно было заставить целый народ сняться с места и поверить, что где-то там за морем действительно есть не гибель, а шанс. Что, в общем-то, было не просто, ведь перед ним была Орда, вытащенная из лагерей, собранная из бывших кланов, старых вождей, молодых бойцов, ярости, голода, усталости и очень разной памяти о прошлом. Кто-то верил Траллу без вопросов. Кто-то верил в Громмаша. Кто-то верил только в собственный топор. А кто-то, скорее всего, просто не видел других вариантов. Но еще одна мудрая речь, пара шаманских чудес и дело сделано. Так Орда двинулась к Калимдору. Тралл услышал предупреждение и сделал всё именно так, как было нужно. Эйтригг вернулся к своим, кланы начали подниматься на корабли, и в тот момент, когда Лордерон ещё не понимал, насколько близко стоит к пропасти, Орда фактически вышла из старого мира и на полных парусах двинулась в следующий.

Пока орки на полной скорости неслись в неизвестность, план Короля-лича раскручивался в полную мощь. Центром всей этой работы стал Андорал - не «какая-то деревня в стороне», а крупнейший распределительный узел зерна в северных провинциях Лордерона. То есть именно через него шла одна из самых мирных и повседневных основ жизни королевства - еда. А значит, именно через него было удобнее всего втащить в страну смерть так, чтобы люди сами занесли её к себе в дом. Кел’Тузад и его люди заразили зерно, и оно пошло дальше по обычным каналам - в деревни, города и более крупные центры вроде Хартглена и Стратхольма. В этом и заключался весь новый стиль войны Короля-лича, обусловленный предыдущими провалами планов Легиона. Не врываться армией. Не лезть через порталы. Не жечь деревни снаружи. А заставить саму повседневную жизнь стать оружием. Люди пекли хлеб, кормили семьи, открывали амбары и даже не понимали, что раздают друг другу уже не еду, а отложенную смерть. И именно поэтому первые признаки чумы были такими страшными. Никто не видел в них начало великой войны. Сначала это выглядело как обычная хворь, только какая-то уж слишком быстрая, слишком гнилая. Но очень скоро стало ясно, что это не болезнь в привычном смысле, и самым страшным являлось то, что никто до конца так и не понимал, с чем имеет дело. Да, слухи ползли. Да, где-то говорили о странных смертях. Да, на окраинах уже находили мертвецов, которые вместо того, чтобы спокойно лежать себе в земле, куда-то вдруг попёрлись. Но сам Лордерон всё ещё жил по инерции старого мира. Какие-то орки ещё остались. Альянс ещё спорил сам с собой. В деревнях люди ещё ждали помощи от принца, паладинов и магов, а не конца света. Именно отсюда и начинаются те самые события для молодого принца Лордерона Артаса Менетила и наследницы Кул-Тираса Джайны Праудмур.

И об этих событиях мы продолжим вспоминать уже очень скоро, так что далеко не уходим. Впереди самый сок, пусть и уже со знакомым вкусом. Всем спасибо и до новых встреч.

Глава 1

Он открыл глаза и сразу понял, что уже мёртв, просто тело ещё не успело с этим смириться. Над самым лицом висело чёрное бревно, густо заросшее белой пушистой плесенью. Она едва заметно шевелилась от сквозняка, и от этого казалось, будто бревно дышит. Если смотреть слишком долго, можно было поверить, что плесень вот-вот поползёт вниз, коснётся век, губ, щёк и неторопливо затянет его целиком, как затягивает сырость старые кости в заброшенной могиле. Сквозь широкие щели в потолке сочился серый свет. Не дневной, не живой — какой-то выцветший, безжалостный, такой, в котором ничто не растёт и никто не приходит на помощь. Свет падал прямо на лицо, но не давал ни тепла, ни ощущения утра. Под ним особенно ясно становилось одно: спасать его некому.

Холод уже сидел внутри. Не в воздухе, не в одежде, не в промёрзшей земле под спиной — внутри, под кожей, в зубах, в суставах, в костях. Он будто поселился там ещё до пробуждения и теперь спокойно ждал, когда доберётся до сердца. Во рту стоял густой вкус железа и старой крови. Он с трудом повернул голову и сплюнул. Тёмная вязкая слюна впиталась в утоптанную землю, на которой он лежал. Пол был просто землёй — твёрдой, холодной, равнодушной, как могильная плита, только без камня.

Некоторое время он лежал неподвижно, глядя в плесень над собой, и пытался понять хотя бы самое простое: кто он. Не где находится — на это пока не хватало сил. Кто он вообще такой. Как его зовут. Был ли у него дом. Были ли люди, которые заметят его исчезновение. Был ли кто-то, кто станет искать. В ответ была пустота. Он зажмурился, будто память можно было выдавить усилием, как воду из мокрой тряпки, и в этой пустоте вдруг дрогнуло что-то слабое, далёкое, похожее на огонёк в тумане.

Тёплая комната. Жёлтый свет. Чужой смех — лёгкий, беспечный, принадлежащий людям, которые не знают, что такое бояться завтрашнего дня. Чья-то рука протягивает ему стакан. Внутри прозрачная, чистая жидкость. Не пойло, которое пьют от тоски или нищеты, а что-то дорогое, редкое, почти праздничное. Он помнил, как вспыхнуло стекло в свете лампы. Помнил голос, небрежный и уверенный: «Попробуй. Такое не каждый день бывает». Он даже вспомнил, как улыбнулся в ответ. Как поднёс стакан к губам. Как сделал глоток. А дальше не было ничего. Не сна, не провала, не забытья. Просто ничего. Как будто всё, что случилось после этого глотка, вырвали из мира вместе с ним.

Он резко сел, и в ту же секунду череп наполнился тяжёлым гулом. Изба качнулась, будто поплыла, виски прострелило такой болью, что он невольно застонал. Он попробовал подняться, но ноги подломились, и он рухнул обратно, ударившись плечом о жёсткую глину. Боль была тупой, но настоящей, и от этой боли в нём мелькнула почти унизительная благодарность: раз болит, значит, он ещё здесь. Пальцы тут же ушли в грязь. Ногти были чёрными, ладони растрескавшимися, в ссадинах, будто до этого он уже какое-то время ползал, падал, цеплялся за землю. Он долго смотрел на свои руки, не узнавая их. Это были его руки, но выглядели они как чужие — исхудавшие, с синеватыми венами, забитые грязью, как у человека, давно переставшего жить среди людей.

Изба умирала. Это чувствовалось сразу. Она была не просто старой — она была брошенной, сгнившей, медленно рассыпающейся изнутри. Стены перекосились, брёвна разошлись, между ними зияли щели, сквозь которые свободно тянуло сырым лесным ветром. В одном углу лежал рваный мешок с чем-то истлевшим, в другом — разбитый горшок, облепленный плесенью. Солома на полу прела и смердела мышами, сыростью и чем-то кислым, почти трупным. С потолка капала вода. Медленно, размеренно, будто отсчитывала ему время.

Со второй попытки он поднялся и, придерживаясь за стену, выбрался наружу. Лес стоял вокруг плотной чёрной стеной. Слишком близко. Слишком тихо. Слишком равнодушно. Туман висел между деревьями, как саван. Всё вокруг было мокрым, холодным и чужим. Не слышно было ни птиц, ни людей, ни собачьего лая, ни топора, ни дыма. Ничего, кроме его собственного хриплого дыхания. Он сделал несколько шагов и остановился. Мысль пришла медленно, словно пробивалась сквозь трясину: как он здесь оказался? Нет, не просто так. Сюда нельзя было забрести в таком состоянии. Его не занесло случайно, он не потерялся на прогулке. Его либо привезли, либо бросили, либо избавились от него, как избавляются от вещи, ставшей ненужной. Но кто? И за что?

Он пытался ухватить лица из той тёплой комнаты, услышать интонации, вспомнить, кто сидел рядом, кто улыбался слишком легко, кто не пил сам, кто следил, как он подносит стакан к губам. Но память снова оборвалась, оставив после себя только пустую боль. В первый день он так и не ушёл далеко от избы. Сил хватило лишь на то, чтобы обойти её кругом, найти у стены старое ведро без дна и кусок обожжённой палки. К вечеру пришёл голод. Не тот голод, который можно терпеть, отвлекаясь на что-то другое. Тяжёлый, тупой, унизительный. Такой, который очень быстро снимает с человека всё лишнее — гордость, привычки, достоинство — и делает из него существо, озабоченное только одним: что бы засунуть в рот и не умереть до ночи.

На второй день он ел всё, что находил. Кислые ягоды, от которых ломило дёсны. Горькие корни, покрытые глиной. Жухлую траву. Мох. Один раз нашёл гриб и долго вертел его в пальцах, пытаясь вспомнить, ядовитый он или нет. Потом всё-таки съел половину, потому что пустой желудок оказался страшнее яда. Через полчаса его скрутило так, что он валялся на мокрой земле, вцепившись пальцами в грязь и хрипя сквозь зубы. Казалось, кто-то изнутри выворачивает ему кишки тупым ржавым крюком. Его рвало долго, до жёлчи, до сухих спазмов, когда в теле уже нечем было тошнить, но оно всё равно пыталось вывернуться наружу. В какой-то момент он даже подумал, что так, наверное, и закончится: здесь, возле этой сгнившей избушки, в собственной рвоте, без имени, без прошлого, без единого свидетеля. Но к вечеру боль отступила. На следующий день он снова вышел искать еду, потому что выбора не было.

Воду он нашёл случайно. Тонкий ручей бежал под корнями, почти скрытый от глаз. Он упал перед ним на колени и пил прямо так, уткнувшись лицом в ледяной поток, как зверь. Вода сводила зубы, ломила виски, схватывала пустой желудок, но он пил, пока не начал задыхаться. Той же ночью он понял, что если не добудет огонь, то не переживёт и нескольких суток. Всё вокруг было сырым. Лес стоял мокрый насквозь. Ветки ломались влажными, кора размокала в руках. Он собирал всё, что хоть немного шуршало, тащил под остатки крыши, пытался высушить у тела, бил камнем о камень, выцарапывал искру, дышал на тлеющую труху так долго, что в глазах темнело. Несколько раз он был близок к тому, чтобы заплакать от бессилия, но даже на слёзы в нём не осталось влаги. Когда появился слабый дымок, он сначала не поверил. Потом чуть не задул его собственной дрожью. И только после этого увидел крошечный язычок пламени, маленький, жалкий, не больше ногтя. Он смотрел на него, как на чудо. Не как на радость. Именно как на чудо.

Ту ночь он не спал. Только проваливался в короткую дрёму и тут же вскакивал, потому что огонь почти умирал. Он кормил его щепой, корой, сухой травой, даже клочками соломы из избы. Один раз всё же проснулся слишком поздно — угли уже почернели, и за те несколько минут, пока он спал, холод снова успел вгрызться ему под кожу. Он сидел, стуча зубами, растирая пальцы, которые не хотели разгибаться, и вдруг с пугающей ясностью понял: вот так люди и умирают. Не в бою, не красиво, не на чьих-то руках. Просто однажды не просыпаются вовремя к своему огню.

На четвёртый день изба решила покончить с ним сама. Он сидел у стены, пытаясь согреть ладони дыханием, когда услышал долгий сухой треск. Не успел даже повернуть голову, как одно из брёвен с глухим ударом вывернулось и рухнуло внутрь. В лицо полетели пыль, щепки и сырой запах гнили. Острая заноза рассекла ему голень. Кровь сразу потекла вниз, тёмная, густая, смешиваясь с грязью. Он долго смотрел на образовавшуюся дыру. За ней был тот же лес. Тот же туман. Тот же холод. Теперь он заглядывал к нему уже прямо в дом. И тогда стало окончательно ясно: эта развалина не убежище. Это просто место, где его пока ещё не добили.

Он начал копать землянку. Сначала руками, потом острым камнем, потом снова руками, потому что камень стёр пальцы до мяса. Земля была тяжёлой, мокрой, липкой. Она забивалась под ногти, в раны, в рот, в глаза. Кровь на ладонях быстро становилась чёрной от грязи. Ночью пальцы всё ещё подрагивали, будто продолжали копать сами по себе. Однажды он проснулся оттого, что во сне грыз собственный рукав — видимо, тело уже окончательно переставало различать, где еда, а где тряпка. Землянка получилась низкой и тесной. Не жильё — яма, прикрытая ветками, корой и слоем земли. В ней нельзя было встать. Только лежать, поджав ноги, как в могиле, которую роют по собственному размеру заранее.

Плесень пришла почти сразу. Она расползалась по веткам, по стенам, по остаткам еды, по ткани. Всё отсыревало. Всё воняло. Всё гнило. Потом появились звери. Сначала мелочь — мыши и кроты, шуршавшие под землёй и выбиравшиеся ночью к припасам. Потом лисы. Однажды ночью он проснулся от тёплого прикосновения к боку. В темноте блеснули два глаза. Лиса уже рвала зубами его последний мешок с ягодами. Он не пошевелился. Просто лежал и смотрел. Сил не было ни отогнать её, ни разозлиться. В ту ночь ему было почти всё равно, съест ли она ягоды или начнёт с него самого. Землянка не спасала. Она просто делала смерть длиннее.

Тогда он начал строить новую избу. Без топора, без пилы, без ножа, без всего, что делало бы работу человеческой. Он находил молодые деревья, обхватывал их и часами раскачивал, пока они не начинали трещать. Плечи горели, в зубах звенело, в глазах темнело. Одни деревья ломались быстро, другие не поддавались вовсе. Иногда ствол падал не туда и едва не придавливал его. Иногда он просто отходил, шатаясь от бессилия, и садился прямо в грязь, не чувствуя уже ни стыда, ни злости, только тупую усталость. Брёвна он таскал на плечах. Сначала короткие. Потом длиннее. Потом такие, под которыми ноги начинали дрожать уже на первом шаге. Кожа на плечах слезла, ткань рубахи прилипала к ссадинам. Однажды бревно соскользнуло и придавило ему ногу. Он орал не столько от боли, сколько от ужаса: если сейчас не выберется, то так и останется здесь, под мокрым деревом, пока не придут звери. На то, чтобы вытащить себя, ушёл почти час.

В тот вечер он долго сидел в грязи и смотрел на распухшую ногу. Мысль была простой и страшной: если он сломается по-настоящему, всё кончено. Никто не придёт. Никто даже не узнает, что он был. С тех пор он начал беречь себя, как берегут единственный инструмент. Не из любви к себе — её уже не осталось. Из расчёта. Изба всё равно вышла кривой, перекошенной, с щелями и тяжёлым дымом под крышей, но в ней можно было сидеть не сгибаясь, можно было сложить в угол жалкие припасы, можно было развести печь и надеяться, что дождь не зальёт угли через минуту.

И только тогда он начал варить. Не потому, что мечтал. Не потому, что видел в этом дело жизни. Просто лес кормил плохо. Лес не давал излишка. Он давал отсрочку, но не жизнь. А для жизни нужен был обмен — что-то, что можно будет отдать за нож, за соль, за верёвку, за кусок ткани, за шанс однажды не сдохнуть, как собака в канаве. Почему самогон? Потому что память о том стакане всё ещё жила где-то глубоко. Прозрачная дорогая жидкость. Значит, она чего-то стоила. Значит, где-то в нём ещё оставалось знание о том, что за такую вещь платят.

Он начал с браги. Давил ягоды руками, потом камнем. Искал сладкие корни. Сушил травы. Осторожно сливал воду, чтобы не тащить в сосуд лишнюю грязь. Постепенно понял, что даже здесь, в этом аду, есть место простому правилу: чем грязнее работаешь, тем быстрее всё умирает. Первый глиняный чан он лепил два дня и почти гордился им. На второй день брожения по стенке поползла тонкая трещина. К вечеру вся жидкость ушла в землю. Он долго сидел рядом, уткнувшись лбом в колени. Это была даже не неудача, а тихая насмешка мира: дни жизни, ягоды, силы, надежда — всё снова ушло в грязь. Второй чан не треснул. Он просто скис. Запах стоял такой, будто в яму бросили дохлую собаку и накрыли мокрой тряпкой. Он всё равно пытался спасти брагу, грел, отстаивал, шептал ей что-то бессмысленное, словно словами можно было заставить мёртвое ожить. В конце концов его вырвало, и чан он разбил камнем. Третий сожрала плесень.

Четвёртый всё-таки дал жидкость. Мутную, грязную, с тяжёлым сивушным духом. Он смотрел, как она капает, и почти не дышал. Это было почти чудо. Он выпил. Через час пожалел. Сначала сжало желудок. Потом ударило в голову. Потом будто добралось до самих костей. Его рвало долго, мучительно, до сухих спазмов. Руки свело, ноги дрожали так, будто по ним били током. Он лежал, не в силах дотянуться даже до воды, и думал, что, возможно, настоящее наказание — это не смерть, а бесконечное почти-умирание. Два дня он не вставал. На второй день в избу пролезли куницы. Он слышал, как они шуршат, прыгают, грызут его припасы, как падает горшок, как трещит кора. Но подняться не мог. Только лежал в темноте и ждал, не подойдут ли они ближе, не попробуют ли на вкус его самого.

После этого он стал осторожнее. Начал учиться не по памяти, не по книгам, а телом. Болью. Ошибками. Научился различать глину по тому, как она ведёт себя в огне. Научился чуять брагу по запаху — жива она ещё или уже умерла. Научился слушать печь и понимать по шороху жара, когда огонь слишком злой, а когда слишком слабый. Он мерил температуру рукой, ухом, чутьём. Смотрел на каплю, прислонял ладонь к стенке, вдыхал пар и запоминал. Он жил как зверь, который медленно, мучительно становится ремесленником.

По ночам возвращались мысли. Самые тяжёлые — перед сном. Кто его сюда отправил? Были ли те люди в тёплой комнате друзьями, или просто улыбались, пока он пил? Убрали ли его из-за денег, долга, лишнего знания? Или вся его прежняя жизнь не стоила даже заговора, и он просто оказался выброшен из чьей-то истории, как пустая бутылка? Но мучило даже не это. Больше всего мучил вопрос, на который нечем было ответить: есть ли смысл выживать, если не знаешь, ради чего? Первые недели — не было. Потом смысл появился. Очень простой. Дожить до утра. Дожить до следующего перегона. Дожить до первого обмена.

Он чуть не сгорел, когда печь однажды взбесилась и пламя перескочило на сушившиеся травы. Чуть не утонул, когда после дождей ручей превратился в бешеный поток и утащил его под корягу. Проснулся однажды ночью от тихого рычания и до рассвета просидел с горящей веткой в руке, потому что в щель между брёвнами на него смотрели два жёлтых глаза. Так прошли три месяца. Не как время. Как мясорубка. Девяносто дней голода, грязи, сырости, боли, страха и труда, которому не видно конца. Он похудел до костей. Скулы стали острыми, глаза ввалились, кожа покрылась язвами от сырости, грязи и укусов. Волосы свалялись, борода выросла клочьями. От него пахло дымом, брагой, болотом и больным телом.

Но вместе с этим в нём появилось нечто новое. Не сила. Сила бывает у тех, у кого есть запас. У него появился другой дар — упрямство. Тупое, звериное, почти бессмысленное, но крепкое. То, которое каждый раз говорит: да, сегодня опять плохо; да, ты снова можешь сдохнуть; но сначала разожги ещё один костёр, слепи ещё один чан, попробуй ещё раз.

И однажды утром, после очередной долгой перегонки, жидкость пошла другой. Он сначала даже не понял. Просто смотрел, как она падает капля за каплей. Потом поднёс сосуд к свету и увидел: она прозрачнее. Чище. Легче. Только слабый жёлтый оттенок. Запах резкий, крепкий, но уже не гнилой, не трупный, не вызывающий тошноту. Он долго сидел неподвижно, будто боялся спугнуть результат. Потом налил в бутылку и стал смотреть на неё. Пить не стал. За эти месяцы он слишком хорошо выучил цену собственного идиотизма. Если это уже похоже на то, за что платят, пусть сначала заплатит кто-то другой.

Он взял две бутылки и пошёл к старому торговому тракту, который успел раньше заметить по следам колёс в грязи. Дорога заняла почти весь день. Дождь лил мелкий, холодный, злой. Забирался за ворот, стекал по спине. Ноги были обмотаны тряпками, давно промокшими насквозь. Каждый шаг отзывался чавканьем. Несколько раз он едва не упал, но бутылки держал так, будто нёс в руках собственное сердце. У тракта он встал на обочине и стал ждать. Час. Другой. Третий. Никого. Он уже начал думать, что придётся идти обратно, снова голодать, снова ждать и, может быть, не дожить до следующей попытки, когда из тумана наконец выплыл скрип колёс.

Повозка возникла как призрак. Старик-торговец был сухой, морщинистый, будто тоже сделан из дерева, верёвок и старой кожи. Он посмотрел на него без удивления. Так смотрят люди, которые видели слишком много голодных, больных, полумёртвых и давно перестали чему-либо удивляться. «Что принёс, новенький?» — спросил он. Тот ничего не ответил. Молча поставил бутылки на мокрую землю. Старик открыл одну, понюхал, сделал маленький глоток и долго держал во рту. Всё внутри у него в этот миг сжалось так, будто сейчас решалась не цена двух бутылок, а право считать прошедшие три месяца не напрасными.

Старик поморщился, но не сплюнул. И это было важнее всего. «Хреновый, — сказал он. — Но уже не отрава. Можно взять». Он бросил на землю ржавый нож и моток грубой верёвки. Для любого другого это был бы мусор. Для него — почти богатство. «Принесёшь больше», — сказал старик, уже трогая поводья. Потом посмотрел внимательнее и добавил: «Если доживёшь».

Повозка скрылась в тумане. Он остался один под дождём, с ножом в одной руке и верёвкой в другой. Стоял долго. Очень долго. Дождь стекал по лицу, по волосам, по шее, но он не двигался, потому что только сейчас до него по-настоящему дошло, что произошло. Это был не хороший самогон. И даже не нормальный. Но это было первое, за что этот мир заплатил ему хоть что-то. Не пожалел. Не подарил. Не пощадил. Заплатил. А значит, весь этот голод, вся рвота, вся кровь на ладонях, вся плесень, вся грязь, весь страх, весь холод и бессонные ночи у умирающего костра — всё это можно превратить во что-то, что имеет цену.

Он посмотрел на мокрый тёмный лес и впервые за всё это время не почувствовал, что лес сильнее его. Да, лес всё ещё мог его убить. Да, мир всё ещё мог его сломать. Память не вернулась. Ответов не было. Он по-прежнему не знал, кто и зачем бросил его здесь. Но у него появилось главное. Не спасение. Не дом. Не надежда даже. А способ не сдохнуть сегодня. Иногда этого достаточно, чтобы начать войну.

Он сжал нож так крепко, что заболели пальцы, и тихо, почти беззвучно, будто боялся услышать самого себя, сказал в пустоту: «Ладно». Это было первое слово, которое он произнёс за три месяца. Лес промолчал. Дождь шёл. А внутри, под голодом, болью и грязью, впервые за долгое время шевельнулось что-то живое. Не надежда — для надежды в нём было слишком холодно. Нет. Это была злость. Тихая, холодная, упрямая. Та, что не вспыхивает, а тлеет глубоко и долго. Та, что умеет ждать. Та, что однажды возвращает долги.

Он развернулся и пошёл обратно — к своей кривой избе, к сырой земле, к печи, к чанам, к лесу, который ещё не понимал, что выплюнул не жертву, а того, кто однажды научится жить в нём лучше любого зверя. Он только начинал...