Сюжет игры "Самогон"
Глава 1
Он открыл глаза и сразу понял, что уже мёртв, просто тело ещё не успело с этим смириться. Над самым лицом висело чёрное бревно, густо заросшее белой пушистой плесенью. Она едва заметно шевелилась от сквозняка, и от этого казалось, будто бревно дышит. Если смотреть слишком долго, можно было поверить, что плесень вот-вот поползёт вниз, коснётся век, губ, щёк и неторопливо затянет его целиком, как затягивает сырость старые кости в заброшенной могиле. Сквозь широкие щели в потолке сочился серый свет. Не дневной, не живой — какой-то выцветший, безжалостный, такой, в котором ничто не растёт и никто не приходит на помощь. Свет падал прямо на лицо, но не давал ни тепла, ни ощущения утра. Под ним особенно ясно становилось одно: спасать его некому.
Холод уже сидел внутри. Не в воздухе, не в одежде, не в промёрзшей земле под спиной — внутри, под кожей, в зубах, в суставах, в костях. Он будто поселился там ещё до пробуждения и теперь спокойно ждал, когда доберётся до сердца. Во рту стоял густой вкус железа и старой крови. Он с трудом повернул голову и сплюнул. Тёмная вязкая слюна впиталась в утоптанную землю, на которой он лежал. Пол был просто землёй — твёрдой, холодной, равнодушной, как могильная плита, только без камня.
Некоторое время он лежал неподвижно, глядя в плесень над собой, и пытался понять хотя бы самое простое: кто он. Не где находится — на это пока не хватало сил. Кто он вообще такой. Как его зовут. Был ли у него дом. Были ли люди, которые заметят его исчезновение. Был ли кто-то, кто станет искать. В ответ была пустота. Он зажмурился, будто память можно было выдавить усилием, как воду из мокрой тряпки, и в этой пустоте вдруг дрогнуло что-то слабое, далёкое, похожее на огонёк в тумане.
Тёплая комната. Жёлтый свет. Чужой смех — лёгкий, беспечный, принадлежащий людям, которые не знают, что такое бояться завтрашнего дня. Чья-то рука протягивает ему стакан. Внутри прозрачная, чистая жидкость. Не пойло, которое пьют от тоски или нищеты, а что-то дорогое, редкое, почти праздничное. Он помнил, как вспыхнуло стекло в свете лампы. Помнил голос, небрежный и уверенный: «Попробуй. Такое не каждый день бывает». Он даже вспомнил, как улыбнулся в ответ. Как поднёс стакан к губам. Как сделал глоток. А дальше не было ничего. Не сна, не провала, не забытья. Просто ничего. Как будто всё, что случилось после этого глотка, вырвали из мира вместе с ним.
Он резко сел, и в ту же секунду череп наполнился тяжёлым гулом. Изба качнулась, будто поплыла, виски прострелило такой болью, что он невольно застонал. Он попробовал подняться, но ноги подломились, и он рухнул обратно, ударившись плечом о жёсткую глину. Боль была тупой, но настоящей, и от этой боли в нём мелькнула почти унизительная благодарность: раз болит, значит, он ещё здесь. Пальцы тут же ушли в грязь. Ногти были чёрными, ладони растрескавшимися, в ссадинах, будто до этого он уже какое-то время ползал, падал, цеплялся за землю. Он долго смотрел на свои руки, не узнавая их. Это были его руки, но выглядели они как чужие — исхудавшие, с синеватыми венами, забитые грязью, как у человека, давно переставшего жить среди людей.
Изба умирала. Это чувствовалось сразу. Она была не просто старой — она была брошенной, сгнившей, медленно рассыпающейся изнутри. Стены перекосились, брёвна разошлись, между ними зияли щели, сквозь которые свободно тянуло сырым лесным ветром. В одном углу лежал рваный мешок с чем-то истлевшим, в другом — разбитый горшок, облепленный плесенью. Солома на полу прела и смердела мышами, сыростью и чем-то кислым, почти трупным. С потолка капала вода. Медленно, размеренно, будто отсчитывала ему время.
Со второй попытки он поднялся и, придерживаясь за стену, выбрался наружу. Лес стоял вокруг плотной чёрной стеной. Слишком близко. Слишком тихо. Слишком равнодушно. Туман висел между деревьями, как саван. Всё вокруг было мокрым, холодным и чужим. Не слышно было ни птиц, ни людей, ни собачьего лая, ни топора, ни дыма. Ничего, кроме его собственного хриплого дыхания. Он сделал несколько шагов и остановился. Мысль пришла медленно, словно пробивалась сквозь трясину: как он здесь оказался? Нет, не просто так. Сюда нельзя было забрести в таком состоянии. Его не занесло случайно, он не потерялся на прогулке. Его либо привезли, либо бросили, либо избавились от него, как избавляются от вещи, ставшей ненужной. Но кто? И за что?
Он пытался ухватить лица из той тёплой комнаты, услышать интонации, вспомнить, кто сидел рядом, кто улыбался слишком легко, кто не пил сам, кто следил, как он подносит стакан к губам. Но память снова оборвалась, оставив после себя только пустую боль. В первый день он так и не ушёл далеко от избы. Сил хватило лишь на то, чтобы обойти её кругом, найти у стены старое ведро без дна и кусок обожжённой палки. К вечеру пришёл голод. Не тот голод, который можно терпеть, отвлекаясь на что-то другое. Тяжёлый, тупой, унизительный. Такой, который очень быстро снимает с человека всё лишнее — гордость, привычки, достоинство — и делает из него существо, озабоченное только одним: что бы засунуть в рот и не умереть до ночи.
На второй день он ел всё, что находил. Кислые ягоды, от которых ломило дёсны. Горькие корни, покрытые глиной. Жухлую траву. Мох. Один раз нашёл гриб и долго вертел его в пальцах, пытаясь вспомнить, ядовитый он или нет. Потом всё-таки съел половину, потому что пустой желудок оказался страшнее яда. Через полчаса его скрутило так, что он валялся на мокрой земле, вцепившись пальцами в грязь и хрипя сквозь зубы. Казалось, кто-то изнутри выворачивает ему кишки тупым ржавым крюком. Его рвало долго, до жёлчи, до сухих спазмов, когда в теле уже нечем было тошнить, но оно всё равно пыталось вывернуться наружу. В какой-то момент он даже подумал, что так, наверное, и закончится: здесь, возле этой сгнившей избушки, в собственной рвоте, без имени, без прошлого, без единого свидетеля. Но к вечеру боль отступила. На следующий день он снова вышел искать еду, потому что выбора не было.
Воду он нашёл случайно. Тонкий ручей бежал под корнями, почти скрытый от глаз. Он упал перед ним на колени и пил прямо так, уткнувшись лицом в ледяной поток, как зверь. Вода сводила зубы, ломила виски, схватывала пустой желудок, но он пил, пока не начал задыхаться. Той же ночью он понял, что если не добудет огонь, то не переживёт и нескольких суток. Всё вокруг было сырым. Лес стоял мокрый насквозь. Ветки ломались влажными, кора размокала в руках. Он собирал всё, что хоть немного шуршало, тащил под остатки крыши, пытался высушить у тела, бил камнем о камень, выцарапывал искру, дышал на тлеющую труху так долго, что в глазах темнело. Несколько раз он был близок к тому, чтобы заплакать от бессилия, но даже на слёзы в нём не осталось влаги. Когда появился слабый дымок, он сначала не поверил. Потом чуть не задул его собственной дрожью. И только после этого увидел крошечный язычок пламени, маленький, жалкий, не больше ногтя. Он смотрел на него, как на чудо. Не как на радость. Именно как на чудо.
Ту ночь он не спал. Только проваливался в короткую дрёму и тут же вскакивал, потому что огонь почти умирал. Он кормил его щепой, корой, сухой травой, даже клочками соломы из избы. Один раз всё же проснулся слишком поздно — угли уже почернели, и за те несколько минут, пока он спал, холод снова успел вгрызться ему под кожу. Он сидел, стуча зубами, растирая пальцы, которые не хотели разгибаться, и вдруг с пугающей ясностью понял: вот так люди и умирают. Не в бою, не красиво, не на чьих-то руках. Просто однажды не просыпаются вовремя к своему огню.
На четвёртый день изба решила покончить с ним сама. Он сидел у стены, пытаясь согреть ладони дыханием, когда услышал долгий сухой треск. Не успел даже повернуть голову, как одно из брёвен с глухим ударом вывернулось и рухнуло внутрь. В лицо полетели пыль, щепки и сырой запах гнили. Острая заноза рассекла ему голень. Кровь сразу потекла вниз, тёмная, густая, смешиваясь с грязью. Он долго смотрел на образовавшуюся дыру. За ней был тот же лес. Тот же туман. Тот же холод. Теперь он заглядывал к нему уже прямо в дом. И тогда стало окончательно ясно: эта развалина не убежище. Это просто место, где его пока ещё не добили.
Он начал копать землянку. Сначала руками, потом острым камнем, потом снова руками, потому что камень стёр пальцы до мяса. Земля была тяжёлой, мокрой, липкой. Она забивалась под ногти, в раны, в рот, в глаза. Кровь на ладонях быстро становилась чёрной от грязи. Ночью пальцы всё ещё подрагивали, будто продолжали копать сами по себе. Однажды он проснулся оттого, что во сне грыз собственный рукав — видимо, тело уже окончательно переставало различать, где еда, а где тряпка. Землянка получилась низкой и тесной. Не жильё — яма, прикрытая ветками, корой и слоем земли. В ней нельзя было встать. Только лежать, поджав ноги, как в могиле, которую роют по собственному размеру заранее.
Плесень пришла почти сразу. Она расползалась по веткам, по стенам, по остаткам еды, по ткани. Всё отсыревало. Всё воняло. Всё гнило. Потом появились звери. Сначала мелочь — мыши и кроты, шуршавшие под землёй и выбиравшиеся ночью к припасам. Потом лисы. Однажды ночью он проснулся от тёплого прикосновения к боку. В темноте блеснули два глаза. Лиса уже рвала зубами его последний мешок с ягодами. Он не пошевелился. Просто лежал и смотрел. Сил не было ни отогнать её, ни разозлиться. В ту ночь ему было почти всё равно, съест ли она ягоды или начнёт с него самого. Землянка не спасала. Она просто делала смерть длиннее.
Тогда он начал строить новую избу. Без топора, без пилы, без ножа, без всего, что делало бы работу человеческой. Он находил молодые деревья, обхватывал их и часами раскачивал, пока они не начинали трещать. Плечи горели, в зубах звенело, в глазах темнело. Одни деревья ломались быстро, другие не поддавались вовсе. Иногда ствол падал не туда и едва не придавливал его. Иногда он просто отходил, шатаясь от бессилия, и садился прямо в грязь, не чувствуя уже ни стыда, ни злости, только тупую усталость. Брёвна он таскал на плечах. Сначала короткие. Потом длиннее. Потом такие, под которыми ноги начинали дрожать уже на первом шаге. Кожа на плечах слезла, ткань рубахи прилипала к ссадинам. Однажды бревно соскользнуло и придавило ему ногу. Он орал не столько от боли, сколько от ужаса: если сейчас не выберется, то так и останется здесь, под мокрым деревом, пока не придут звери. На то, чтобы вытащить себя, ушёл почти час.
В тот вечер он долго сидел в грязи и смотрел на распухшую ногу. Мысль была простой и страшной: если он сломается по-настоящему, всё кончено. Никто не придёт. Никто даже не узнает, что он был. С тех пор он начал беречь себя, как берегут единственный инструмент. Не из любви к себе — её уже не осталось. Из расчёта. Изба всё равно вышла кривой, перекошенной, с щелями и тяжёлым дымом под крышей, но в ней можно было сидеть не сгибаясь, можно было сложить в угол жалкие припасы, можно было развести печь и надеяться, что дождь не зальёт угли через минуту.
И только тогда он начал варить. Не потому, что мечтал. Не потому, что видел в этом дело жизни. Просто лес кормил плохо. Лес не давал излишка. Он давал отсрочку, но не жизнь. А для жизни нужен был обмен — что-то, что можно будет отдать за нож, за соль, за верёвку, за кусок ткани, за шанс однажды не сдохнуть, как собака в канаве. Почему самогон? Потому что память о том стакане всё ещё жила где-то глубоко. Прозрачная дорогая жидкость. Значит, она чего-то стоила. Значит, где-то в нём ещё оставалось знание о том, что за такую вещь платят.
Он начал с браги. Давил ягоды руками, потом камнем. Искал сладкие корни. Сушил травы. Осторожно сливал воду, чтобы не тащить в сосуд лишнюю грязь. Постепенно понял, что даже здесь, в этом аду, есть место простому правилу: чем грязнее работаешь, тем быстрее всё умирает. Первый глиняный чан он лепил два дня и почти гордился им. На второй день брожения по стенке поползла тонкая трещина. К вечеру вся жидкость ушла в землю. Он долго сидел рядом, уткнувшись лбом в колени. Это была даже не неудача, а тихая насмешка мира: дни жизни, ягоды, силы, надежда — всё снова ушло в грязь. Второй чан не треснул. Он просто скис. Запах стоял такой, будто в яму бросили дохлую собаку и накрыли мокрой тряпкой. Он всё равно пытался спасти брагу, грел, отстаивал, шептал ей что-то бессмысленное, словно словами можно было заставить мёртвое ожить. В конце концов его вырвало, и чан он разбил камнем. Третий сожрала плесень.
Четвёртый всё-таки дал жидкость. Мутную, грязную, с тяжёлым сивушным духом. Он смотрел, как она капает, и почти не дышал. Это было почти чудо. Он выпил. Через час пожалел. Сначала сжало желудок. Потом ударило в голову. Потом будто добралось до самих костей. Его рвало долго, мучительно, до сухих спазмов. Руки свело, ноги дрожали так, будто по ним били током. Он лежал, не в силах дотянуться даже до воды, и думал, что, возможно, настоящее наказание — это не смерть, а бесконечное почти-умирание. Два дня он не вставал. На второй день в избу пролезли куницы. Он слышал, как они шуршат, прыгают, грызут его припасы, как падает горшок, как трещит кора. Но подняться не мог. Только лежал в темноте и ждал, не подойдут ли они ближе, не попробуют ли на вкус его самого.
После этого он стал осторожнее. Начал учиться не по памяти, не по книгам, а телом. Болью. Ошибками. Научился различать глину по тому, как она ведёт себя в огне. Научился чуять брагу по запаху — жива она ещё или уже умерла. Научился слушать печь и понимать по шороху жара, когда огонь слишком злой, а когда слишком слабый. Он мерил температуру рукой, ухом, чутьём. Смотрел на каплю, прислонял ладонь к стенке, вдыхал пар и запоминал. Он жил как зверь, который медленно, мучительно становится ремесленником.
По ночам возвращались мысли. Самые тяжёлые — перед сном. Кто его сюда отправил? Были ли те люди в тёплой комнате друзьями, или просто улыбались, пока он пил? Убрали ли его из-за денег, долга, лишнего знания? Или вся его прежняя жизнь не стоила даже заговора, и он просто оказался выброшен из чьей-то истории, как пустая бутылка? Но мучило даже не это. Больше всего мучил вопрос, на который нечем было ответить: есть ли смысл выживать, если не знаешь, ради чего? Первые недели — не было. Потом смысл появился. Очень простой. Дожить до утра. Дожить до следующего перегона. Дожить до первого обмена.
Он чуть не сгорел, когда печь однажды взбесилась и пламя перескочило на сушившиеся травы. Чуть не утонул, когда после дождей ручей превратился в бешеный поток и утащил его под корягу. Проснулся однажды ночью от тихого рычания и до рассвета просидел с горящей веткой в руке, потому что в щель между брёвнами на него смотрели два жёлтых глаза. Так прошли три месяца. Не как время. Как мясорубка. Девяносто дней голода, грязи, сырости, боли, страха и труда, которому не видно конца. Он похудел до костей. Скулы стали острыми, глаза ввалились, кожа покрылась язвами от сырости, грязи и укусов. Волосы свалялись, борода выросла клочьями. От него пахло дымом, брагой, болотом и больным телом.
Но вместе с этим в нём появилось нечто новое. Не сила. Сила бывает у тех, у кого есть запас. У него появился другой дар — упрямство. Тупое, звериное, почти бессмысленное, но крепкое. То, которое каждый раз говорит: да, сегодня опять плохо; да, ты снова можешь сдохнуть; но сначала разожги ещё один костёр, слепи ещё один чан, попробуй ещё раз.
И однажды утром, после очередной долгой перегонки, жидкость пошла другой. Он сначала даже не понял. Просто смотрел, как она падает капля за каплей. Потом поднёс сосуд к свету и увидел: она прозрачнее. Чище. Легче. Только слабый жёлтый оттенок. Запах резкий, крепкий, но уже не гнилой, не трупный, не вызывающий тошноту. Он долго сидел неподвижно, будто боялся спугнуть результат. Потом налил в бутылку и стал смотреть на неё. Пить не стал. За эти месяцы он слишком хорошо выучил цену собственного идиотизма. Если это уже похоже на то, за что платят, пусть сначала заплатит кто-то другой.
Он взял две бутылки и пошёл к старому торговому тракту, который успел раньше заметить по следам колёс в грязи. Дорога заняла почти весь день. Дождь лил мелкий, холодный, злой. Забирался за ворот, стекал по спине. Ноги были обмотаны тряпками, давно промокшими насквозь. Каждый шаг отзывался чавканьем. Несколько раз он едва не упал, но бутылки держал так, будто нёс в руках собственное сердце. У тракта он встал на обочине и стал ждать. Час. Другой. Третий. Никого. Он уже начал думать, что придётся идти обратно, снова голодать, снова ждать и, может быть, не дожить до следующей попытки, когда из тумана наконец выплыл скрип колёс.
Повозка возникла как призрак. Старик-торговец был сухой, морщинистый, будто тоже сделан из дерева, верёвок и старой кожи. Он посмотрел на него без удивления. Так смотрят люди, которые видели слишком много голодных, больных, полумёртвых и давно перестали чему-либо удивляться. «Что принёс, новенький?» — спросил он. Тот ничего не ответил. Молча поставил бутылки на мокрую землю. Старик открыл одну, понюхал, сделал маленький глоток и долго держал во рту. Всё внутри у него в этот миг сжалось так, будто сейчас решалась не цена двух бутылок, а право считать прошедшие три месяца не напрасными.
Старик поморщился, но не сплюнул. И это было важнее всего. «Хреновый, — сказал он. — Но уже не отрава. Можно взять». Он бросил на землю ржавый нож и моток грубой верёвки. Для любого другого это был бы мусор. Для него — почти богатство. «Принесёшь больше», — сказал старик, уже трогая поводья. Потом посмотрел внимательнее и добавил: «Если доживёшь».
Повозка скрылась в тумане. Он остался один под дождём, с ножом в одной руке и верёвкой в другой. Стоял долго. Очень долго. Дождь стекал по лицу, по волосам, по шее, но он не двигался, потому что только сейчас до него по-настоящему дошло, что произошло. Это был не хороший самогон. И даже не нормальный. Но это было первое, за что этот мир заплатил ему хоть что-то. Не пожалел. Не подарил. Не пощадил. Заплатил. А значит, весь этот голод, вся рвота, вся кровь на ладонях, вся плесень, вся грязь, весь страх, весь холод и бессонные ночи у умирающего костра — всё это можно превратить во что-то, что имеет цену.
Он посмотрел на мокрый тёмный лес и впервые за всё это время не почувствовал, что лес сильнее его. Да, лес всё ещё мог его убить. Да, мир всё ещё мог его сломать. Память не вернулась. Ответов не было. Он по-прежнему не знал, кто и зачем бросил его здесь. Но у него появилось главное. Не спасение. Не дом. Не надежда даже. А способ не сдохнуть сегодня. Иногда этого достаточно, чтобы начать войну.
Он сжал нож так крепко, что заболели пальцы, и тихо, почти беззвучно, будто боялся услышать самого себя, сказал в пустоту: «Ладно». Это было первое слово, которое он произнёс за три месяца. Лес промолчал. Дождь шёл. А внутри, под голодом, болью и грязью, впервые за долгое время шевельнулось что-то живое. Не надежда — для надежды в нём было слишком холодно. Нет. Это была злость. Тихая, холодная, упрямая. Та, что не вспыхивает, а тлеет глубоко и долго. Та, что умеет ждать. Та, что однажды возвращает долги.
Он развернулся и пошёл обратно — к своей кривой избе, к сырой земле, к печи, к чанам, к лесу, который ещё не понимал, что выплюнул не жертву, а того, кто однажды научится жить в нём лучше любого зверя. Он только начинал...
