Привет, мне около сорока, командую подразделением. И вот, что я тебе скажу.
Никакой ты не выживальщик 90-х. Потому-что, 90-е ты видел мельком, но не осознал. Мы в 90-е выжили, благодарю тому, что три семьи питалось с одного котла, и прабабушку с прадедушкой, ветеранов ВОВ у нас в регионе, даже тогда, в те страшные времена, хорошо поддерживали.
Помню Новый год, 95. Я встречал его с дедушкой и бабушкой, потому-что мама не хотела, что бы я видел её в слезах, потому-что папа со своим подразделением входил в Грозный.
Помню, как мне лицо разбили, потому-что не ту музыку слушаешь. Оказалось, что Рэп это сила, а Металл - могила. А я, любил рок, смотрел сериал Русский транзит, потому-что Седихин (вроде он) в титрах ходит по берегу под "Это все... " ДДТ
Помню, как насильник на районе объявился. Мы не остались в стороне, хоть и пиздюки были. Вечером провожали идущих одних дам до подъезда. Как-будто мы что-то сделать бы смогли. Ещё и пытались вычислить потом этого злыдня. Бессмертные, блядь.
Помню, как мы в гости ходили, в денди поиграть или видак посмотреть. Всегда отказывались, когда предлагали поесть. Мы понимали, что жопа у всех, продуктов мало и не надо объедать других
Помню, как у нас в подъезде появился коммерс. Обувью торговал на рынке. Каждый день мы его ждали к четырём вечера (рынок в четыре закрывался) и помогали таскать клетчатые сумки с этой обувью в квартиру. За что получали на троих рублей пять. Охуеть. А если у кого-то рубль был, то все, живем. Покупали эскимо Умка за 2,50 и пломбир шоколадный за 3,50. На троих.
Да много, что ещё помню, но я себя не считаю, как ты выразился "выживальщиком 90-х". Это родители наши выживали, тащили нас и пытались правильно воспитать.
На счёт того, что ты такой весь Д`Артаньян, а все остальные слабаки. Я конченый циник. Шутить могу на любую тему, чёрный юмор у меня чернее украинской ночи. Я, когда второй раз в Бурденко лежал, у нас подрались безногий и однорукий. Все, шутка про войну без конечностей была признана лучшей в этот вечер. А всех, кто потом поступал с ампутацией, встречали словами "Добро пожаловать в отряд марвел". Но. Я командую людьми. И так выходит, что иногда приходится отправлять их в жопу. Нет, не так. ЖОПУ. И самому туда ходить. Переживать за каждого и отдавать приказы. Ждать их и радоваться, когда все живы. Искренне переживать за двухсотого и его семью. Искренне сочувствовать трехсотым. Они тоже моя семья, и если, не переживать за них, то можно совершить очень глупые ошибки, а здесь цена глупости, это чья-то жизнь.
Я этим ремеслом занимаюсь уже давно, но после каждого боя, после каждой потери меня трясет, как суку придорожную. Знаешь, когда я прячу эмоции? Когда находишься в очередном пиздорезе говоришь своим пацанам "Хуйня, прорвемся", а внутри пиздец полный, но ты понимаешь, что показать свой страх нельзя. Не имеешь право. Они смотрят на тебя, и ты как у Чайфов должен с улыбкой шагнуть в огонь. А потом, когда все заканчивается, когда уже можно включить связь, приходит сообщение от дочери "Папочка, позвони маме, она сильно переживает. Люблю тебя", то слезы наворачиваются. Да, у неё сложный характер (в папку пошла, хули), да и возраст не простой, но, её слова цепляют. А потом еще и с женой поговоришь и... Да что там говорить, я же не Д`Артньян.
Вот они: наши родители, прошедшие сложные времена, наши близкие, которые ждут, ребята в болевых корчах в палатах, бойцы по яйца в воде в окопах, люди потерявшие своих близких, больные, борющиеся с неизлечимой болезнью, специалисты за копейки выполняющие важную для обычного обывателя работу и ещё куча людей, которые каждый божий день справляются со своими тяжёлыми проблемами, но не переставшие сочувствовать искренне ближнему своему настоящие выживальщики. А ты рафовая снежинка
Всех с наступающими и пусть у вас всех всё будет хорошо. Любите, сочувствуйте и не сдавайтесь, прорвемся!
За мат и ошибки простите, я быдло окопное)

Давайте начнем с конца

Не судите родителей по хотелкам сегодняшнего дня.

Мне кажется, что единственный, кто может и ОБЯЗАН судить родителей - это дети. Зачем тогда рожать детей, если они даже осудить тебя не имеют право?
Нет. Осуждение детей - это когда ветки родового древа "привязыватся" к древу, типа:
1) осуждаю, но остаюсь веткой вашего древа, или
2) осуждаю, и отрезаю себя от вашего древа, считайте, что моя века упала на пол и начала жить сама по себе.
---
Вы правы, что можно жить в бедности и в гармонии, помогая друг другу. Но разве там в семье гармония? Родители родили детей, которых просто не могли себе позволить. Они просто не хотели предохраняться и "так получилось". По сути двое детей из трех выжившие "жертвы абортов", они не должны были рождаться, им надо было делать аборт, они не сделали, дети "наслаждаются жизнью". Средняя живет в нищете и с теми же убеждениями, что и родители. Младшая (автор) чайлдфри со сломанной психикой.
В другой социальный слой переместился только старший. И он живет по понятиям и правилам того социального слоя, в который он перешел.
---
Разве это тема про деньги?
Ну нет же, деньги - это просто инструмент измерения "говна", не более. Да, курс говна к деньгами с годами изменился, но говно не перестало быть говном.
---
Младшая дочь не хочет на день рождения к родному отцу. Это про деньги? нет!
Мама ее заставляет прийти позднее и поздравить. Это про деньги? нет! Это про насилие.
Средняя сестра знает, что с ней не хотят общаться, но остается "пидорасить" брата. Это про деньги? нет!
Осуждать брата, хотя он ушел и семьи и хлопнул дверью (по сути для них он чужой человек). Это про деньги? нет!

И даже "променять отца на комнату" Это про деньги? нет! Это про "ненужность" человека.

"Я тебе не нужна была как ребенок, ты мне ни тогда, ни сейчас не нужен как отец". Биологические родственники.
Автор дала шанс родителям восстановить отношения с ней хоть в каком-то виде. (молодец). Автор готова была пояснять позицию брата из другого социального слоя, которую родители не понимают.
Автор готова была "сшивать" развалившуюся на две части семью. В ответ на ее "живульки" семья продолжила отпиливать несуществующие два сучка...
Правильно автор все сделала. Осудила, очередной раз отпилила себя и брата.
Неправильно только то, что автору плохо от своей "работы".
Правильно было бы, если бы она сразу настроилась бы прийти и ОСУДИТЬ, но если бы не было бы провокации, то настрой бы не сработал, она бы не расстроилась и была бы довольна, получились бы "живульки". А если настрой сработал - она бы тоже была бы довольна. Она пришла сделать свою "работу", сделала, ушла довольная, попросила брата сводить ее в ресторан в качестве благодарности (потому что работу она делала за двоих).

“Красная рубашка, золотой орнамент — познакомьтесь с “муркой, господа!
Опер носит “мурку” в потайном кармане — и не расстается никогда!"
Николай Юрьевич.

Удостоверение — маленькая красная книжица с тиснением золотыми буквами - Главное Управление внутренних дел. Она же «ксива», «мурка», «корка». Никакой изящной полиграфии внутри — черно-белая фотография сотрудника, серо-синяя бумажная вклейка с серийным номером бланка строгой отчетности. Тисненая печать ГУВД на вписанными ручкой звании, фамилии, имени и отчестве. Лейтенант милиции Пятницкий состоит в должности оперуполномоченного уголовного розыска. Мелким шрифтом внизу: «Предъявитель удостоверения имеет право на постоянное хранение и ношение табельного огнестрельного оружия и специальных средств». Личный номер. Подпись начальника территориального органа. Гербовая печать на подписи. Только и всего — казёнщина и никакой романтики.
Символ власти — тысячи, десятки, а может, и сотни тысяч людей мечтают заиметь такую краснокнижицу. Думают, наивные, что «ксива» дарит власть и открывает нужные двери.
Вадим сдал замполиту справку, заменявшую удостоверение, фотографии в лейтенантской форме и в означенный день явился в отдел кадров ГУВД.
— «Коркой» где попало не маши, — сказал майор-кадровик и протянул журнал учета служебных удостоверений, — Потеряешь — ответственность вплоть до увольнения. Это хуже, чем оружие потерять! Понятно? Вот здесь распишись за получение.
— Так точно, — сухо, по-военному ответил лейтенант Пятницкий. Служит не первый год, с училища. За утрату военного билета курсантов по голове не гладили — десять суток адовой гауптвахты на Садовой. Четыре года в школе МВД носил такое же удостоверение, только написано было «в должности курсанта», а «право ношения-хранения оружия» было перечеркнуто. Потеря курсантской «ксивы» — минимум строгий выговор, могли и отчислить. Вадим носил удостоверение в нагрудном кармане форменной рубашки, в купленной на рынке красной обложке с металлическими уголками.

Курсантская ксива — не пропуск в ментовское братство. Курсанты не слыли своими среди сотрудников и не имели доступа к корпоративным льготам. «Курков» менты дрючили на общих основаниях с гражданскими, а иногда и строже. Никакой причастности к таинственным «органам» Вадим не ощущал. Единственная корпоративная льгота — милиция на метрополитене: «кроты» пускали в метро по «ксиве» в служебный туалет и на закрытые в час пик ветки.

****

«папа умер я одна решай сам» - Вадим схватил телеграмму с тумбочки дневального, пока никто не успел прочитать. Успел – телеграммы и письма не свалены в кучу руками курсантов, а аккуратно лежали стопкой, оставленные рукой почтальона.
«Папа умер. Я одна» — от Ленкиных слов веяло тоской и скорбью.
«Решай сам» — ты мужчина, решай, сможешь ли оставить единственную женщину одну.
Вадим решился и удрал. Удрал, воспользовавшись тем, что в праздничные "длинные" выходные никто из курсовых офицеров искать не будет. Ушёл в «самоволку». Совершил тяжелейший дисциплинарный проступок — покинул пределы гарнизона без разрешения начальника Школы. Хотя нового взводного, знакомца ещё по училищу, курсант предупредил, что уедет.
— Туда-сюда, товарищ старший лейтенант, очень надо. Она ждёт! За четыре дня выходных обернусь!
— Поближе поебаться не мог найти? — с ноткой презрения в голосе сказал взводный. — Езжай, прикрою. Но если влипнешь в историю — ты мне ничего не говорил, а я ничего не знал. По всей строгости. За такой "залёт" отчислят сразу.
— Понял, Олег Иванович. Не влипну, — пообещал Вадим. Курсант не был военным — попасться гарнизонному патрулю не мог. Пить не пил, оставалось ввязаться в драку с хулиганьём на Чёрной речке и в честном бою потерять ксиву. Поэтому променад по Питеру в следующий раз.
Вадим не мог не приехать — Ленка тяжело переживала смерть отца и, судя по телеграмме, потерялась в себе. Он скучал по Ленке. Сильно скучал. Денег было в обрез — на дорогу и на еду. Занял ещё — купил большую сумку продуктов. Лучше так, продуктами, чем деньгами — деньги разойдутся, а время страшное, почти голодное.
Пятницкий рванул в Питер.

****

Ленка встретила сухо, молча, прижалась к Вадиму, бросив скромный букет на трюмо с завешанным черной материей зеркалом. Матери не было — уехала на дачу в Токсово, оставив Ленке квартиру. «Положили молодых и оставили одних…».
В Ленкиной спальне на столе стояла металлическая урна с прахом отца.
«Забрала в крематории урну, а папа такой лёгкий, — прорыдала Лена, — я несу, а он лёгкий, представляешь?».
Студентка накачалась спиртным — початая баночка газированной водки «Чёрная смерть» стояла рядом с урной.
Вадим утешал, как мог. Скорее не как мог, а как хотела Лена. ”В такт музыке, медленно и печально” — как в пошлом анекдоте. Урна с прахом отца никого не смущала, так и стояла на столе, напротив дивана, на котором поселилась парочка. Насытившись, Вадим бегал в ларёк, на Савушкина за “Чёрной смертью”. Так прошли день и ночь — пора возвращаться.
Ленка не хотела, чтобы Вадим уезжал, оставляя её одну, это чувствовалось - Ленка нервничала и давилась на балконе курсантскими сигаретами - "баловалась".
Вадим не хотел уезжать тоже, но подставить взводного и курс на дисциплинарный проступок не мог. Обещал вернуться вовремя и без происшествий — значит, должен вернуться. Билеты на поезд взяты туда-обратно, оставался маршрут: трамвай- метро-Московский вокзал. Курсант успевал. Покидав в сумку скромные пожитки, Пятницкий проверил карманы — билет на поезд, паспорт и сигареты оказались на месте. Не было удостоверения. Проверил ещё раз, вытряхнул сумку — “ксивы” не было. Это фиаско. Это пиздец, честно говоря.
Вадим заметался по чужой квартире, не понимая, что делать. Нагая Лена полулежала на диване, посасывала газированную водку и смотрела на курсанта остекленевшим взглядом. Пошарил рукой в постели, полез под диван — мало ли?
— Потерял чего? — спокойно спросила Лена.
— «Ксиву», удостоверение, — просипел Вадим, шаря рукой под диваном. Ничего, кроме пыли под диваном, не обнаружено.
— Выкинут тебя, дурака, из «органов», Пятницкий — холодно резюмировала Ленка, сделала глоток и поставила баночку с водкой на табурет у дивана.
“Органы” — слово кольнуло Вадима. Ни с какими “органами” он себя не ассоциировал. Да, курсант, да, учусь на оперативника. Но “органы” — это не про него. “Органы” - про фильмы, книги-детективы и разоблачающие большой террор статьи в “Огоньке”. "Органы" - это не про Вадима, нет. Это про суровых мужчин с казёнными лицами. Ношу погоны, да, который год ношу. Но “органы…”
"Чем похожи милиционер и говно? - они оба из внутренних органов" - вспоминался мерзкий анекдот.
— Знаешь, почему на Литейном Большой дом зовут "большим"? — вдруг спросила Ленка.
Вадим прекрасно знал, что в этом доме квартируют ГУВД и Управление Федеральной службы контрразведки.
Вадим промолчал.
— Потому что из окон Большого дома Колыму видно! — ответила сама себе Лена и замолчала.
Пятницкому хотелось, чтобы Лена говорила, но она молчала, поглядывая злым, ненавидящим взглядом. Лучше бы говорила, кричала, истерила. Хоть и ударила. Только бы не молчала.
Ленка закрылась в ванной, шумно включив воду, показывая, что провожать не намерена. Вали, мол...
Настроение убито скорой разлукой и пропавшим без вести удостоверением. Пошарил по карманам джинс — нашёл пятитысячную купюру. Захотелось сбегать в ларёк, взять еще пару банок «смерти» и упиться насмерть. Учёбе конец — отчислят, взводного уволят. Хорошо, в армию не заберут — уже отслужил. Вот баран... Куда ты дел ксиву?
Вадим вышел в коридор и сел на пол у телефонного столика, глянул на часы. До поезда оставалось всего ничего - сто двадцать минут. Что делать, не знал — “ксивы” не было.
Из ванной вдруг вышла Ленка, кутаясь в махровое полотенце. Резко взмахнула рукой, в воздухе что-то мелькнуло и больно ударило Вадима в лицо. Курсант потер рукой щеку и опустил взгляд на пол. Под ногами лежала «ксива» в красной обложке.
— Вали отсюда, Пятницкий. — негромко сказала Ленка.
Вадим вопросительно посмотрел не неё.
— Вали! — закричала она, взяла сумку, открыла дверь, и выбросила шмотки на площадку. Вадим, сгорбленный, словно побитый пёс, натянул кроссовки, накинул куртку и вышел следом за сумкой.
Дверь закрылась, ключ повернулся в замке.
“Я под погонами, Лена… Если я останусь, я подставлю очень хорошего человека” — хотел сказать курсант Пятницкий, но не успел.
Слишком быстро выставили за дверь.

****

Жестяную банку «Чёрной смерти» Пятницкий всё же купил, выпил в тамбуре поезда перед сном, чуть не сблевав от крепости и газов. Водку закусил «курятиной» — сигаретами.
Не хотелось думать совсем, но в отравленном водкой юном мозге мысли появлялись сами собой..
“Органы” - это больно. Корешком “ксивы” по губам. Дура ты, Лена… Или я дурак?”
Уснул за полночь, под стук вагонных колёс - этот звук он не любил с детства, как и душный запах плацкарты.
Утром, до развода на занятия, курсант Пятницкий доложил о прибытии взводному. Старлей кивнул, оставшись довольным, мол, молодец, не подвёл боевого товарища.
После занятий на имя Вадима пришла телеграмма. Четыре слова, прописью: “как безжалостно ты уехал”.
«Безжалостно. Уехал.» Пятницкий сложил листок телеграммы и спрятал за обложкой “ксивы”. Пусть будет рядом, с безжалостным сердцем.

****

— Бухать пойдешь — удостоверение с собой не бери, — усмехнулся кадровик, — и морду набьют, и удостоверение отберут. Потом с “ксивой” преступление совершат — тебя посадят вместе с преступниками. Может быть ещё хуже — удостоверение найдут и убьют, за то, что мент. Всякое бывает.
— Да понял я, понял, — ответил раздосадованный опер, представляя себе вручение служебного удостоверения немного иначе. Торжественнее, что ли, — из личинки мента стал полноценным офицером милиции, сотрудником уголовного розыска. Можно и поздравить.
— Иди, служи, — сказал кадровик и указал Пятницкому на дверь. Вадим спрятал удостоверение во внутренний карман куртки — никогда не прятал документы в сумку, только в карман. Так ближе, роднее, спокойнее.
Со слов опытных коллег, удостоверение нужно в быту для нескольких вещей: отмахиваться от гаишников и “роботов” из ППС, брать в долг продукты в соседнем магазине и бесплатно ездить на общественном транспорте.
Машины у Вадима не было, нет и не предвидится, управлять автомобилем, несмотря на наличие «прав», толком не умел. На улице не хулиганил. Продукты не нужны — кормили бабушка с дедушкой, оставался только проездной на «все виды общественного транспорта, кроме такси», — так гласил закон. На закон в России плевать: в маршрутку по «ксиве» не пускали. Потому что “такси”, да.
В метро и трамвай пускали — и то хлеб.
Если посмотреть на жизнь трезво, удостоверение лично Пятницкому никакой радости, кроме геморроя, не приносило. Только для решения оперативно-служебных задач.
Но кто смотрит на жизнь в двадцать три года трезво?

#котПятницкого

— Вадим Пятницкий , 02.05.2025