У меня один вопрос к "новым израильтянам" - это те которые уехали из "страшной и агрессивной" России. Как вам сейчас? На митинги наверное ходите, протестуете против имперских амбиций и войны. Или опция следующая страна включена?
Атеист совершенно не отрицает чего-то неизученного и сверхъестественного в понимании верующих (кстати, почему для верующих это сверхъестественное, а не настоящее?).
Атеист говорит, что если что-то неизвестное и существует, то оно никакое не сверхъестественное, а просто неизученное и неизвестное на данный момент, ввиду ограниченности знаний на данный момент.
Атеизм - это отрицание богов и любых мистических сил. Прямое отрицание их существования. Точно такая же вера, как и любой теизм.
Атеизм - это не убеждение. И даже не мировоззрение. Это всего лишь возмущенное состояние любого материалиста, которому суют под нос какую-то бездоказательную хню... Причем состояние это врменное, отойдет придурошный миссионер мракобесия - материализт о нем и думать забудет. Вот Он не живет этим, у него есть множество более приличных занятий, нежели чем оспаривать их фантазии алкогольного бреда...
Вот представьте, вы идете по улице думаете о о работе, о доме, и других реальных вещах, и тут к вам подваливает бомж с проваленным носом, и начинает задвигать про то, что его венерическая хворь - создала человечеству мораль. нравственность и культуру вообще... В доказательство тычет вам в лицо засаленным списком знаменитостей, которые были сифилитиками..(в истории был период до изобретения материалистами антибиотиков - сифак был повсеместным, даже повлиял на моду тех времен, мало того, что родил парики и трости например, но и стал признаком высокого статуса, нормой, а не болячкой, здоровых не принимали в светское общество) и текстом от их бомжацкого пророка... Вы естественно в отказ, приобщаться через поцелуй к этому обчеству не желаете...
И единственный выход при настойчивости бомжа - кончается тем, что бомж пытается подняться с асфальта и размазывает сопли, ваша куртка которой он коснулся, как и правый ботинок (вся пара обуви, которыми отгонял идиота ) - на выброс, и слушаете вопли сиплым голосом, что вы аморальный, бездуховный Асифилитик! Да еще и воинствующий! Это мол такая же религия! Ибо у него ограниченное количество категорий, он не знает, как можно быть здоровым, обязательно нужно чем-то болеть, и его болячка - для него лучше других таких же болезней... Их отсутствие для него невозможно...
Что дальше? Человек ВЕРУЕТ в отсутствие домового или человек НЕ ВЕРИТ тем, кто утверждает о существовании домового?
Ну, тут тоже подмена понятий. Приведем другой пример, материальный. В городе Энске, на улице Центральной. дом X, кв Y, живет гражданин Иванов Иван Иванович. Один человек верит в это. Другой не верит тому, кто это утверждает. Оба они в Энске не были, лично с указанным гражданином не общались. Но один верит, что это правда. А другой нет. Объективно, если Иванов там живет, то второй верит в то, что Иванова нет. Но есть нюанс. Иванов Иван Иванович может жить по другому адресу, тем не менее это не делает его несуществующим. А может он живет по указанным координатам. Но. На самом деле он Джон Смит, засланный в Энск для работы на режимном объекте и передачи сведений о нем. Вариант? Как быть в этом случае? Другая жизненная ситуация, вполне реальная. Человек в возрасте узнает что, он не он, его подменили в роддоме. И на самом деле и зовут его не так, и родители у него другие люди, которые его ищут все это время и не верили что он умер. Так есть он объективно или его нет?
Как можно доказать существование личности, приводя примеры? Где логика, на которую так любят ссылаться атеисты? Как в известном меме - вы не туда воюете.
Что мне не нравится в атеизме, так это то, что будучи человеком, не верящим в существование богов, я должен себя как-то выделять, давая этому название.
Вот есть, например, ролевики, готы, эмо (не вымерли же в нулевых), а есть обычные люди. Так почему сложно называться обычным человеком среди верунов? Это ведь они - отклонение.
Атеизм это убеждение что мироздание существует без сверхъестественных,
Это и называется верой. Бездоказательное убеждение.
атеизм вполне допускает возможность, что можно например призвать бородатого мужика, метающего молнии
Нет. Не допускает. И когда этот мужик появится - будет всеми силами этот факт отрицать.
Вам человек все правильно написал. Вы хоть термины загуглите для начала.
Атеизм - это отрицание богов и любых мистических сил. Прямое отрицание их существования. Точно такая же вера, как и любой теизм.
Ты только докажи что он существует, используя отсылки не к написанному тобой же фанфику, а научные принципы верифицируемости и опровержимости.
А это и есть агностицизм.
Я хз, что у вас в черепной коробке.
Вам человек все правильно расписал, но вы решили спорить с научными терминами, даже не загуглив их. В результате человек, который пишет правильно -в минусах, а идиоты собрались группой и плюсуют друг друга.
Типикал пикабу.
ПС. "Более широкий смысл" слова - как просто отсутствие веры в бога - это попытка оправдать безграмотность использующих термины не по назначению.
Урок атеизма в школе, учительница говорит детям:
- Дети, кричите в небо - Бога нет! - дети радостно кричат.
Вдруг учительница замечает, что Мойша стоит молча. Она его спрашивает:
- Почему ты молчишь?
А он ей и отвечает:
- Если там никого нет, то зачем кричать? А если там кто-то есть, то зачем портить отношения?
Часть 1. Утро доцента
Утром Сергей Иванович побрился тщательнее обычного. Пятница — день заседаний учёного совета, надо выглядеть соответственно статусу. Статус у него был: доцент, кандидат наук, двадцать три года преподавания. Но где-то на верхней полке шкафа пылилась папка с надписью «Докторская. Черновики». Четырнадцать лет она там пылилась.
В коридоре университета пахло хлоркой. Студенты шарахались, здоровались на бегу. Сергей Иванович кивал с достоинством человека, который знает себе цену. Цена выражалась в ставке, в уважении коллег — в общем, в том незримом весе, который позволяет чувствовать себя частью академической иерархии.
На втором этаже его перехватила лаборантка Катя, шепнула трагически:
— Сергей Иваныч, завкафедрой вас ждёт. Говорят, реорганизация.
Он не придал значения. Реорганизации случались каждые пять лет, как магнитные бури. Доцентов с двадцатитрёхлетним стажем обычно не трогают.
Завкафедрой — полный, лысеющий мужчина его возраста — при виде Сергея Ивановича тяжело вздохнул.
— Присаживайся, Серёжа. Разговор есть.
Что-то в интонации насторожило. Обычно тот говорил «Сергей Иваныч».
— Нашу кафедру присоединяют к общей математике. Ставки сокращают на треть. Там свои доценты, все с докторскими. Тебе, Серёжа, если до конца года не защитишься, ставки не будет. Без степени ты в новой структуре — балласт.
У Сергея Ивановича похолодело внутри.
— Но у меня двадцать три года стажа. Я диссертацию веду…
— Ведешь. Четырнадцать лет ведешь. — Завкафедрой развёл руками. — Подумай. Может, найдешь вариант.
Он вышел в коридор и долго стоял у окна, глядя на серое небо. Доцентская карточка в кармане пиджака вдруг показалась легче пуха.
Часть 2. Старый профессор
Гольдин жил в старом профессорском доме недалеко от университета. Дверь открыл сухой, как мумия, старик в свитере с катышками.
— А, Серёжа, — без удивления сказал Гольдин. — Заходи. Чай будешь?
В комнате пахло книгами и нафталином. Гольдин усадил его за стол, налил жидкого чаю в треснувшую кружку.
— Я по делу, Аркадий Маркович. Мне нужно срочно защищаться. До конца года.
Гольдин посмотрел поверх очков.
— Ты ж говорил, две главы не готовы. Статьи?
— Допишу. Напишу.
Старик усмехнулся.
— А я? Ты зачем пришёл?
Сергей Иванович замялся:
— Вы мой руководитель. Без вашей подписи…
Гольдин долго молчал, глядя в окно. Потом перевёл взгляд — колючий, цепкий.
— Я помогу, Серёжа. Но на моих условиях. Ты ставишь меня соавтором двух статей и в автореферате благодарность отдельным абзацем.
У Сергея Ивановича перехватило дыхание. Гольдин никогда не лез в его диссертацию, не читал ни одной главы. А теперь хотел соавторства.
— Это… не совсем честно, Аркадий Маркович.
— А жизнь честная? — Старик усмехнулся. — Ты хочешь статус сохранить? Я тебе даю шанс. Решай.
Сергей Иванович допил чай. Кружка дрожала в руках.
— Я подумаю.
— Думай. Только быстро.
Часть 3. Выбор
Дома он достал папку с черновиками. Листы пожелтели по краям, некоторые распечатки были датированы десятью годами ранее. Он перечитал первую главу. Она показалась чужой. Язык, мысли — всё было словно не его, а какого-то другого, более молодого человека.
Жена заглянула в кабинет:
— Что случилось? Ты сам не свой.
Он рассказал. Она выслушала, села рядом, погладила по руке.
— А ты хочешь эту докторскую? Или тебе просто статус нужен?
Вопрос застал врасплох.
— Я не знаю. Я всю жизнь к этому шёл.
— Так иди. Если надо — соглашайся с Гольдиным. Потом разберёшься.
Он кивнул. Но внутри сидела гадливость. Четырнадцать лет он носил в себе эту работу, как беременность, которую никак не мог доносить. А теперь, чтобы родить, нужно продать первенца.
Часть 4. Гонка
Следующие три месяца он не жил — существовал. Писал по ночам, спал по четыре часа, на лекциях говорил механически. Гольдин сдержал слово: прочитал финальный вариант за неделю, набросал правки красным карандашом (в основном орфографию) и подписал всё, что нужно.
Статьи вышли в каком-то левом журнале, который Гольдин порекомендовал как «рецензируемый». Сергей Иванович не проверял — не было времени.
В день защиты у него тряслись руки. Он стоял в коридоре перед актовым залом и смотрел на своё отражение в стекле. Доцент, который вот-вот станет профессором.
Из зала вышел Гольдин, похлопал по плечу:
— Не дрейфь. Там всё решено. Четыре голоса — наши.
Он начал доклад. Говорил гладко, текст был выучен. Но когда дошёл до места, где ссылался на свои статьи в соавторстве с Гольдиным, голос дрогнул. Ему показалось, что все поняли. Но никто не подал виду.
Вопросы задавали вяло, больше для проформы. Голосование. Большинство — за.
Когда объявили результат, он почувствовал не радость, а пустоту. Рукопожатия, поздравления, цветы от кафедры. Гольдин сиял, будто это он защитился.
Часть 5. Цена
Потом был банкет в профессорской столовой. Водка, тосты, разговоры. Кто-то сказал: «Ну вот, Сергей Иваныч, теперь вы наш, профессор». И он улыбался, кивал, чокался.
Домой шёл пешком через сквер. Ноги гудели, голова была тяжёлой. Он сел на скамейку и долго сидел, глядя на фонарь. Профессор. Он достиг. Теперь его ставка не под сокращение. Он удержал статус.
Но внутри, там, где раньше жила надежда написать что-то настоящее, теперь было пусто. И в этой пустоте тихо ворочался вопрос: а что, собственно, он защитил? Себя или просто бумажку?
Ответа не было. Только ветер шевелил сухие листья под ногами.
Он встал и пошёл домой. Завтра надо было готовиться к лекциям. Жизнь продолжалась. Статус — удержан. Цена — подсчитана. Но квитанцию ещё не выдали.
