А, кроме того, глядя на них Скиталец чувствовал связь с людьми. С Человечеством, таким, каким оно было раньше. До Катаклизма.

Машинально перебирая в голове эти мысли Скиталец осторожно пробирался в выбранном направлении. Спешить слишком нельзя. Стоит споткнуться, повредить связку и можно смело доставать нож и перерезать горло. Ему никто не сможет помочь.

А ливень, который несомненно начнется, принесет воду, а люди в ней, увы, жить не могут. Ему надо уйти выше. Жизненно надо.

Скиталец шел, останавливаясь каждый час ненадолго и отдыхая. Когда начало светать, он огляделся, и порадовался, что направление он ночью выбрал верное, но тут же от радости не осталось и следа: местность повышалась слишком медленно.

Рассвело. Небо, плотно закрытое тучами, грозно нависло над человеком.

Берегись! Беги! Спасайся!

Мужчина не побежал. Он вытер выступивший на лбу пот. Осмотреться бы. Неподалеку он заметил невысокий холм и устремился туда. Хоть такая высота!

Достигнув вершины, человек расчехлил еще один старинный прибор. Бинокль был слабенький. Продавец назвал его театральным. И запросил немыслимую цену. Скиталец купил. Уже потом, продавец, с сожалением выпуская бинокль из рук сказал:

- Тебе бы морской. Или военный. А вот раньше были…

Скиталец спрятал покупку.

- У тебя морской есть?

Продавец покачал головой.

- А чего тогда? А от тех "как раньше" теперь толка нет. Простые стекла надежнее.

Продавец кивнул. Верно.

Человек осмотрелся. Нехорошо. Очень нехорошо. Он знал, что вон за той невысокой цепью холмов – вода. И ливень очень быстро поднимет ее уровень и придет ему, Скитальцу, хана.

Рано. Очень рано пришли тучи. Он рассчитывал еще на месяц сухой погоды!

Мужчина снова осмотрелся. Так, а вон там что? Какие-то вертикальные скалы? Нет. Это не скалы! Скиталец быстро достал карту. Старую, еще тех времен, до Катаклизма. Точно. Это город, вернее, его останки.

А эти "скалы", это небоскребы! Как еще уцелели-то!!!

Стоит попробовать туда добраться. Больше он ничего до ливня не найдет. Если эти здания простояли столько лет…

"Будем надеяться, что еще один паводок они переживут".

Скиталец спрятал бинокль, подхватил мешок и быстрым шагом двинулся к останкам города. Нужно достичь его до ливня.

Он чередовал шаг с бегом. Захотелось есть, он на минуту остановился, достал галету, откусил и снова зашагал. Потом так же ненадолго остановился, чтобы запить еду.

Внезапно ему показалось, что сбоку кто-то пробежал. Человек рефлекторно выдернул оружие. Но некто, если и был, нападать не стал.

"Показалось?".

Может быть. А, возможно, этот некто тоже знал про ливень и так же как он спешил укрыться на возвышенности.

На разгоряченное лицо человека упала капля. Он поднял к небу лицо и погрозил тучам кулаком. Подождите же!!! Еще немного. Ему нужен один час! Всего один час.

Теперь Скиталец четко видел останки города. Полуразрушенные здания. Но они были спасением.

Он коротко выдохнул и устремился вперед.

С боков замелькали фигурки каких-то зверьков. Теперь Скиталец точно видел их, но ни останавливаться, ни доставать оружие он не стал. Кто бы это ни был, они тоже бежали и не выражали никакого желания напасть на человека.

Ну и ладно. Потом он разберется.

"Что это за существа?", - мелькнула мысль, но думать было некогда. Потом.

На лицо снова упала капля. И еще, и еще…

Ливень пришел мощно, как всегда. Он за минуту намочил человека с головы до ног, а еще через десять пропитал одежду. Она сразу потяжелела.

Сколько не пробуй, от стены воды не спасали плащи, которые люди носили раньше. Разве можно не промокнуть, свалившись в реку? А падавшая из туч стена воды реку и напоминала.

Скиталец пытался только стирать воду с лица, потому что просто почти не видел, куда бежать. Он только чувствовал, что под ногами уже не земля, раскиснувшая и налипавшая на ботинки, а камни. Обломки осыпавшихся и рухнувших зданий.

Почти! Почти. Почти…

Скиталец разучился думать. Ему осталось только это слово, когда он почувствовал, что нога наступила с плюхом. Вода! Его настигла вода.

Он почти добрался!!!

Скиталец попытался осмотреться. Тщетно. Обидно будет упасть сейчас. Его понесет потоком, прибьет к одному из этих уцелевших зданий…

В это время человек услышал крик. Он оступился, упал в настигавшую его воду. Крик повторился, словно кто-то указывал ему дорогу в стене дождя!

Скиталец с трудом встал, не раздумывая, повернул и побрел на этот крик, стараясь не упасть снова.

Вода достигла колен, потом бедер, пояса.

Крик раздался снова, буквально над ухом. Человек вытянул руки и почувствовал бетон здания.

Он зацепился за какую-то железку, ободрал при этом пальцы. Неважно. С трудом он вытянул себя на твердую поверхность, встал на колени и из последних сил отодвинул непослушное тело подальше от края плиты. Он хотел осмотреться, но не смог и отключился.

Скиталец пришел в себя от того, что почувствовал: он не один.

Человек осторожно поднял голову. Прямо перед ним кто-то стоял. Существ было несколько. Но опасности он не ощутил. Скорее, его разглядывали с любопытством.

Скиталец вытер лицо, которое было по-прежнему мокрым, хотя сверху на него не лило, и даже не капало. Значит, он недолго был без сознания.

Человек с трудом сел, пытаясь опомниться от многочасового бега и последних усилий спастись уже в воде.

Когда он пошевелился, окружившие его существа отбежали. Скиталец проморгался, стянул с плеча насквозь мокрый мешок и попытался осмотреться.

Он сидел на бетонной плите, которую уже начинало заливать водой из пролома, куда он забрался. Конечно. Ливень только начался. Он будет идти не одну неделю. А принесенная им вода продержится месяцы.

Человек с трудом встал. Надо забраться выше.

- Мррряу! – крик, на который он шел, раздался откуда-то сверху.

Скиталец посмотрел в ту сторону, увидел лестницу и направился к ней. Он шагнул на ступеньку, с уже залитой водой плиты. Два шага и он на сухом бетоне.

- Мряяяууу! – потребовал голос и человек послушно, хотя и тяжело, последовал за криком.

Он поднялся на три этажа. Отдыхая после каждой лестницы.

- Все, - прохрипел он, - больше не могу, - и осел на бетон.

- Муррр…

"Ну что с тобой поделаешь", - перевел Скиталец для себя.

Он устало откинулся на стену, стер с лица пот и, наконец, рассмотрел своих спасителей.

На лестнице, которую он уже не смог одолеть, на площадке, где он сидел, на уцелевших перилах сидели кошки.

***

Часть 2

- Сейчас, сейчас. Ну, я же не реактивный!

Человек с усилием поднял выловленную рыбину и оттащил ее на середину комнаты.

- Дайте, я хоть порежу! Вот нетерпеливые!

- Мряв! Мрррр…

- Ну ладно, ешьте так.

Скиталец, улыбаясь, отошел от котов и кошек, которые с упоением терзали добычу. Он сел на ступеньку лестницы.

- Мррр, - один из первых насытившихся, большой рыжий котяра вперевалку подошел к человеку и посмотрел на него весьма высокомерно, всем своим видом показывая, что человек, оказывается, тоже может быть полезным, хотя вот лично он до сих пор в этом сомневается.

Скиталец улыбнулся и протянул к рыжему руку. Кот фыркнул и отодвинулся. Человек не расстроился. Такой характер.

Рыбина уменьшалась. Один из котов закашлялся и начал сердито тереть морду.

- Вот говорил же!

Скиталец подошел к нему. Кот отпрыгнул, но человек успел ухватить его.

- Дай, я посмотрю!

Кот свирепо отбивался когтями, но человек обнаружил, что кости в пасти нет, и отпустил зверя, тот зашипел и облизнулся.

- Ага. Мне это надо, - зализывая в свою очередь царапины, - хмыкнул мужчина, - вот говорил же – дайте хоть порежу на кусочки!

Он дождался, и, когда его друзья насытились, сдвинул в кучку остатки рыбины, погладил, тех, кто до этого снизошел и отправился наверх.

Рыбину потом доедят крысы, которые тоже жили в уцелевшем здании. Вернее, в части здания. И на которых охотились его мохнатые друзья.

Скиталец поднялся на пять этажей. Здесь он сейчас жил. В помещении не было окон, но зато ни вода, ни ветер сюда не проникали.

Он открыл дверь. Комнату, которая раньше была какой-то кладовкой, тут же заполнили кошки и коты. Одна из кошек возлегла около проснувшихся котят, которые начали насыщаться молоком.

Дверь человек днем не закрывал, иначе не видно же ничего.

- Так, друзья. Я, между прочим, тоже голодный.

Серая кошка перестала вылизываться и посмотрела на него.

"Почему – тоже? Я, например, сытая", - муркнула она.

Скиталец взял найденную им в здании большую кружку, насыпал туда крупы и поставил на крохотный огонек, который и освещал, и помогал готовить.

- Я сырую рыбу не ем! – ответил он на кошачий взгляд.

Кошка зевнула: твои проблемы.

Скиталец ждал, когда будет готова каша и вспоминал свои первые дни в городе кошек.

***

Тогда ему с трудом удалось спастись. Мокрый, замерзший. Но в сухой бетонной коробке, где до Катаклизма жили люди.

Если бы не крики, он бы, скорее всего, не смог никуда забраться и утонул в так рано начавшемся паводке. Но ему помогли. Он шел на крики котов и спасся.

Скиталец отлежался, пока к нему не вернулись силы. Стянул одежду и обувь. Не дело сушить все своим телом, так и заболеть недолго.

Он с трудом развязал намокшие шнуры мешка и нашел трутницу. Огня бы…

Осторожно ступая по обломкам, человек в сопровождении сторонящихся местных жителей обошел несколько помещений и нашел остатки мебели, обрывки ткани, которые ветер задвинул в углы.

Он сложил кучкой найденное и открыл трутницу, надежно сохранившую возможность разжечь костер.

Огонек пробежал по обломкам мебели неохотно, то костер все-таки разгорелся и человек с наслаждением протянул к нему руки.

"Как в древности", - мелькнуло у него.

Скиталец огляделся. По углам помещения засверкали глаза: коты и кошки собрались со всего здания. Они не подходили близко. Сидели, лежали, и в их взглядах сквозило не воспоминание, не узнавание, а что-то еще.

Со времени Катаклизма прошел не один десяток лет. Почти три десятка! Эти кошки людей не видели.

Потом Скиталец насчитал почти пять десятков котов и кошек разных возрастов. Недостаточно для выживания вида…, но прошло всего три десятка лет. Целых три десятка. Как же они выжили?

Все это озаботило человека не сразу. Сначала он, кряхтя, и то и дело отдыхая, обсушился, развесил вещи из мешка, сложил найденные обрывки в подобие ложа. Снова тщательно закрыл трутницу. Человек без огня никуда! Натянул на себя самый большой из найденных кусков заскорузлой ткани. И отключился.

Проснувшись, Скиталец обулся и посмотрел в проем в стене, когда-то бывший окном. Снаружи по-прежнему падал ливень.

Ветер швырнул в человека воду, словно говоря: думаешь, спасся??? Ну-ну!

Внизу была вода. Из нее торчало несколько остовов зданий, когда-то бывшие престижным районом города. Тогда между высотками были проложены дороги, разбиты парки. Построены объекты инфраструктуры.

Теперь остались только обломки высоток. Насколько были высоки здания, Скиталец выяснить не смог. Он посчитал, что вода добралась примерно до пятого этажа. Сам он устроился на десятом, а выше него было еще с десяток. На самый верх Скиталец не стал забираться. Неустойчиво и мокро.

Он облазил все, что мог, устраиваясь на время половодья, нашел комнатку, где решил жить. Во время исследований его сопровождали кошки.

Дикие кошки! Определенно дикие. Их предки жили здесь. Жили с людьми. Потом наступил Катаклизм. Планету потрясли землетрясения, наводнения, которые в свою очередь спровоцировали техногенные катастрофы…

Часть животных при этом выжила. А сколько погибло пока некому было считать. Кошки выжили. Возможно, сначала их было только несколько. Инстинкт продолжения рода заставил их спариваться, растить себе подобных. И постепенно их стало больше.

Прошло два десятка лет, когда все более-менее устоялось. Уцелевшая часть населения пыталась жить. И были они, скитальцы, которые постепенно исследовали остатки планеты, выясняя, что их прошлого уцелело, и что из уцелевшего можно со временем будет использовать.

Планета снова стала большой. Там, где до Катаклизма были дороги, теперь их не было. Не было техники, а та, которая сохранилась… Для нее часто не хватало топлива.

И люди, как тысячи лет назад, исследовали планету с помощью собственных ног. Часто они работали на свой страх и риск.

Иногда им везло, так, как повезло Скитальцу по имени Иван. Ему помогли. Его – вспомнили! Что это? Генетическая память или еще какая-то?

***

Иван снял с огонька кашу.

Высотка ему попалась на диво полезная! Он облазил все сохранившиеся этажи, вскрывая уцелевшие двери квартир, и нашел довольно много продуктов: консервы, крупы, соль и сахар в металлических банках. Все, разумеется, просроченное, но, как он убедился, осторожно пробуя по немножко то одно, то другое – вполне съедобное.

Иван хмыкнул – долго не проживешь, но пересидеть несколько месяцев вполне можно.

Он удивлялся, как прожили в здании кошки, но потом вспомнил, как мимо него бежали быстрые тени и понял, что пока воды не было, они на кого-то охотились, а потом жили, ловя неосторожную рыбу и крыс, которые тоже спасались в здании.

Сам он тоже приспособился рыбачить. Соседи быстро об этом узнали и потребовали свою долю!

- Да, пожалуйста! – первый раз Иван чуть не подпрыгнул, когда вытянул солидную рыбину и услышал за спиной негодующий рев:

– Мяууууу!!! А мне???

Он обернулся: в паре метров от него стоял рыжий кошак, несомненно, один из предводителей местных обитателей и гневно хлестал себя хвостом по бокам.

Человек без возражения отдал добычу и с тех пор ловил не только себе. Сначала рыбалка часто была неудачной: насадки не было, но потом рыжий принес ему половинку крысы. Иван надел на самодельный крючок и очень скоро вытащил рыбину. Часть он прятал, чтобы было что насадить на крючки следующий раз.

Вот так они и жили.

Снаружи лил дождь, а в бетонной коробке царило сообщество человека и его четверолапых спасителей.

***

Скиталец смотрел на небо, прислонившись к бетону здания.

Он не прятался далеко от проема, не прикрывался от струй ливня. Ливень не шел. Он не совсем прекратился, но сменился капризной моросью, которая сыпалась из похудевших туч и цеплялась за воздух, повисая на нем и не желая падать в стоявшую на земле воду.

Иногда тучи, из которых падали последние запасы влаги, сменялись облаками. Скоро, совсем скоро все увидят синее небо днем и звезды ночью. Скитальцу казалось, что этого хочет не только он, но и коты, и кошки, и рыжий котенок Свет, который сидел у человека на плече.

Останки домов тоже хотели видеть на небе солнце и звезды. Они выстояли. Напор воды не сломал их, не обрушил. Еще год они будут смотреть на мир. Хотя, возможно, это была не только их заслуга, а тех, кто был раньше рядом с ними, тех, кто упал, но теперь своими обломками мешал воде подмыть высотки.

- Ну что, Свет Рыжевич! Скоро, совсем скоро мы с тобой пустимся в дорогу, - сказал скиталец Иван.

Котенок, которому было примерно полгода, мяукнул, не поняв, что хочет человек и отправился вниз по лестнице.

- Думаешь, попались уже? Ну, давай проверим.

Они по-прежнему спустились на пять этажей. Ливень перестал свирепствовать неделю назад, но вода если и начала спадать, то по сантиметру, и заметно этого пока не было. Скиталец торопил события. Как ему ни хотелось скорее в дорогу, ждать предстояло еще долго. Вода должна уйти, а промокшая глубоко почва высохнуть. Только тогда можно будет отправляться в путь.

Человек проверил заброшенные снасти. Рыба чувствовала приближение конца линевого сезона и уходила в озера, но ее было еще много.

Иван вытащил рыбину, погрозил собравшимся пальцем.

- Сейчас. Потерпите.

Он отрезал куски, предварительно стукнув добычу по голове, и кидал их котам и кошкам. Они не дрались, как в самом начале: привыкли, что еды достаточно.

- Как вы будете без меня…, - пробормотал человек, кидая рыжему предводителю хвост.

Тот мявкнул, фыркнул. Он по-прежнему смотрел на мужчину с чувством превосходства, словно хотел сказать, что жили они без него, и не один год жили.

Рыжий немного лукавил. Этот мокрый сезон удался на славу. Коты и до этого ловили рыбу, крыс бы им не хватило, но та рыба была мелкая. В этот раз они выжили все. И котята выжили, потому что у матерей хватало молока. Человек, которого он привел в самый первый день ливня, поддавшись какому-то странному чувству, оказался полезным.

Скиталец вытащил еще одну рыбину. Потом он посмотрел вниз. Вода уйдет. Какое-то время коты смогут ловить мелочь в разных ямах и впадинах. Потом им придется жить охотой. Звери и зверушки, которые ушли от наводнения, вернуться. Им тоже нужно больше места.

Жили же они до его прихода, думал человек, но все равно волновался. Не со всеми, но он подружился! А яркий подросток, который буквально не отходил от человека, точно был родственником рыжему предводителю. Человек называл его Светом, Светиком, Светлячком, вспоминая синее небо, которое котенок не успел еще рассмотреть.

Когда вода упала до первого этажа и из-под нее показались горы битого камня, по которым он бежал, спасаясь, Иван начал ловить рыбы больше, чем обычно. Он сделал подобие сети, из обрывков найденных веревок и забрасывал в уходящую воду, вытаскивал застревавшую в тряпках и веревках добычу и выпускал в яму под домом. Какое-то время это будет запас для его друзей.

Рыжий кошак одобрительно наблюдал за ним.

Иван вспоминал тех зверей, которые до сих пор жили с людьми. Их было мало, гораздо меньше, чем прежде. Впрочем, люди тоже уцелели далеко не все. Скиталец слышал про споры, разгоравшиеся, когда к спасшимся людям приходили новые, и на руках у них сидели питомцы.

- Бросьте их, самим мало еды!!! – кричали некоторые.

Бывало, пришедшие так и делали, но чаще бывало иначе. Люди разворачивались и уходили искать другой приют, не желая расставаться с друзьями. А с кричавшими соседи переставали разговаривать.

А потом один человек сказал:

- Мы люди, пока поступаем как люди.

И все кошки и собаки с тех пор становились общими. Их запрещалось обижать. Обидевший изгонялся.

У Скитальца Ивана раньше не было своего пушистого друга, а теперь он появился. Рыжий котенок Свет.

Иван обсуждал с ним то, что они будут делать. А теперь, когда следующий сезон ливней не скоро, скиталец обязательно дойдет до нужного места, убедится, что то, зачем его посылали, уцелело и даст людям сигнал.

Он надеялся, что ему удастся сделать это по радио.

- Мне оставалось-то совсем немного, - рассказывал он Свету, - если бы ливень не начался раньше, то я бы успел. Но тогда бы я не познакомился с тобой, - добавлял он.

Почва начала просыхать. Обитатели разрушенной высотки спускались на землю, котята-подростки пробовали рыть ее.

- Осторожно, - сердился Иван на Света, - там же кирпичи. Когти сорвешь, вот отойдем подальше немного!

Кошки отбегали от разрушенного города все дальше. Земля сохла. Наконец скиталец собрался в путь. Он попрощался с котами и кошками. Вспомнил детскую книжку и пожелал им доброй охоты.

- Может, останешься? – спросил он Света, но котенок вскарабкался на плечо к человеку, - ну идем.

Скиталец Иван перебрался через развалины и вышел за город на землю без кирпичей и обломков бетона. Из нее уже пробивались ростки, научившиеся пережидать наводнение.

Свет спрыгнул и потрогал лапой траву.

Иван достал старую карту, которую долго и осторожно сушил, карандаш и написал крупными буквами ГОРОД КОШЕК.

А потом они пошли туда, куда скиталец хотел попасть до начала ливня. Свет то бежал рядом со своим другом, то ехал у него на плече. Через неделю почва начала повышаться, а потом человек и котенок вышли на старую дорогу.

Скиталец обрадовался: вода сюда не доходила, бетон почти весь уцелел, и идти стало легче. Еще пара дней и они стояли перед странной поверхностью, похожей на стены полуразрушенных домов.

Котенок повертелся вокруг человека и вопросительно посмотрел: идем дальше?

- Нет Свет, мы пришли. Теперь надо пробовать открыть эти двери. Побегай пока, но далеко не уходи.

У Скитальца был специальный ключ, но тот испортился под ливнем, хотя, казалось, был укрыт надежно. Тогда уцелела только трутница.

- Надо пытаться так, - пробормотал человек.

Он помнил код доступа. Теперь предстояло найти панель и надеяться, что она цела, и он сможет код ввести.

Свет убегал, потом возвращался, а Иван все время находился на одном месте. Наступила ночь. Скиталец разжег костерок из подобранных веток.

- Не получается пока, - со вздохом сказал он, отрезая котенку вяленой рыбы.

Свет отказался. Он охотился и поймал какого-то зверька, не дав улизнуть под землю.

- Давай спать. Завтра буду еще пробовать.

На следующий день, человек снова возился около стены. И на третий тоже…

- Я почти уверен, что все цело, - вечером сказал он Свету, - но если я не пошлю сигнал, а пойду пешком назад, то люди узнают поздно и смогут прибыть сюда только после следующего сезона ливней. – Я еще попробую.

Свет согласился.

И когда он следующий раз вернулся с сусликом в зубах, то увидел, что стена не сплошная! В ней появилось отверстие.

Котенок положил добычу и принюхался. Пахло незнакомо и непонятно. Котенок не знал запаха машинного масла и бензина.

Он закричал в темную пустоту, не решаясь сунуться туда.

- Я открыл!!! Я сумел!!! – из темноты выскочил Иван, схватил на руки котенка и пустился в пляс.

Свет спрыгнул и с удивлением посмотрел на человека.

Скиталец сел на землю и снова сказал, глядя на рыжего друга счастливыми глазами:

- Я смог. Теперь мы подождем. Сюда приедут люди. Они смогут пробраться на машинах, только в объезд города. Но мы с тобой завернем к остальным и пригласим их с собой!

Котенок Свет не понял, о чем говорит человек. Он только обрадовался, что тот счастлив.

А потом они устроились около небольшого костерка, и человек напоил котенка каким-то сладковатым молоком из банки и угостил непонятными кусочками. Это было мясо, не рыба, как в городе, но и не суслик, которого поймал Свет. Куски были довольно большие. Котенок мясо одобрил. Он спал рядом со воим другом, сытый и довольный, и видел во сне, как радуется человек.

А Скиталец Иван сидел рядом и был счастливее от того, что выполнил задание, и от того, что у него есть такой замечательный друг, как котенок Свет.

конец

Внук лесника, Алеша, сунул за пояс топор, снял со стены двустволку и направился к дверям сторожки.

— Топтыга! Хватит валяться, пошли.

Медведь поднял тяжелую башку и посмотрел недоверчиво.

— Пошли, говорю, — проворчал Алеша. Колдун велел разговаривать. Каждый день. Хоть с Топтыгой, хоть с самим собой. Еще колдун велел читать, но на это времени хватало не всегда.

Алеша вышел на крыльцо — с некоторых пор ему приходилось пригибать голову под притолоку. И дверь теперь казалась узкой, едва не задевала косяками плечи.

Топтыга нехотя встал и поплелся сзади.

Рыжая осень тронула тайгу заморозком, между сопок лежал туман, а на их вершинах — неровные полосы снега. Алеша старался не смотреть на могилу колдуна — не теперь, растравить себе душу можно и в другой раз.

— В город пойдем, — сказал он медведю, ощущая радостное волнение — всегда немного волновался перед Ритуалом. И ходил бы в город чаще, но колдун не велел, говорил, это вредно.

Спешить было некуда, но волнение толкало Алешу вперед, и он оглядывался.

— Топтыга! Быстрей давай!

Холодное солнце вылезло из-за сопок, когда послышался шум гэса. Колдун велел расчищать лес по обеим его сторонам, чтобы корни не взломали бетон. Еще иногда весной Алеша взрывал ледяные заторы. Первое в Ритуале — запустить турбину. Колдун велел каждый раз пускать разные турбины и останавливать на обратном пути, чтобы они не износились.

Гэс пугал Топтыгу, и он ступал на бетонную спину плотины с оглядкой на Алешу.

— Иди-иди, — ворчал тот, сдвинув брови — как колдун.

Бетонку, ведущую от гэса в город, тайга слопала, но двигаться по ней было проще — не заблудишься. И косую телевышку Алеша заметил задолго до заката. Еще предстояло очистить Стеклянный Купол, а деревья, которые прорастали в опасной близости от обсерватории, Алеша вырубал обычно утром, перед тем как отправиться домой. Или даже приходил в город нарочно, по дороге расчищая от поросли лэпы и Подстанцию, с которой зажигался Купол.

Это было настоящее волшебство. Когда колдун был жив, Алеша не верил, что сможет когда-нибудь сам его зажечь…

Стемнело. Топтыгу он оставил снаружи — нечего медведю делать на Подстанции. Зашел в Зал, надел перчатки колдуна, встал на резиновый коврик и взялся за рубильник. Когда-то приходилось вставать на цыпочки, чтобы до него дотянуться, теперь же рубильник находился на уровне лица. Алеша перевел дыхание и дернул его вверх — в небо из Стеклянного Купола ударил волшебный свет!

Теперь поднять рубильник три раза коротко, три раза — на подольше, еще три раза коротко. Подождать. Повторить. И так — несколько раз за ночь. Очень просто, даже Топтыга запомнит. Колдун сказал, что если Алеша все будет делать правильно, рано или поздно за ним спустится корабль и заберет с собой на небо.

Беспилотная военная база Великой Галактической Империи, расположенная на четвертой планете системы желтого карлика 82-415, снова приняла световое сообщение с третьей планеты, некогда интерпретированное как сигнал опасности. Некоторые трактовали его как попытку аборигенов напугать противника и посмеивались, некоторые полагали, что сигнал предупреждает находящихся в космосе соплеменников. В любом случае, столь мощный световой поток был неоспоримым свидетельством разумной жизни на третьей планете, а потому давно подготовленная колонизация опять откладывалась.

Все книги автора на Author.today

Читать книгу «Из ада с любовью» — стимпанк, шпионский детектив

Привет. На связи Кот Бродяга. И нет, я не из тех милых домашних пушистиков, которым вы тут привыкли отсыпать плюсы. У меня суровая морда и слишком много шрамов на шкуре. А за окном моей реальности изрезанная каньонами Пустошь.

Сегодня я принес вам визуальный архив из места, куда нормальные сталкеры не суются.

Сектор Абсолют. Зона экстремального минуса. Идеальное кольцо гор, возведенное Древними, на дне которого застыл во льдах мертвый мегаполис.

Знаете, в этой ватной тишине есть своя извращенная красота. Весь этот город в одно мгновение превратился в огромную морозилку. Люди на тротуарах, мчащиеся машины и даже летящий на полной скорости поезд застыли за жалкую долю секунды, покрывшись толстой хрустальной коркой.

Ни грязи. Ни боли. Стерильный, мертвый Эдем.

Местный безумный гений, решивший поиграть в Бога, думал, что спас всех от старения, создав идеальную коллекцию из застывших фигур. Смерти там действительно нет. Но и жизни тоже.

Мне пришлось всадить когти себе в лапы, чтобы обжигающая боль разогнала кровь и не дала уснуть навсегда. А еще познакомиться с голограммой, которая ради своего последнего гостя решила сжечь собственную матрицу.

Мы вечно цепляемся за иллюзию прошлого, боясь потерять то, чего уже нет. Но чтобы идти дальше, нужно уметь отпускать. Я оставил свой теплый шарф у открытого шлюза и шагнул во тьму туннеля.

Мой кинематографичный мини-фильм готов к просмотру. Наливайте обжигающе горячий чай и приглушайте свет.

Буду рад почитать ваши мысли. За какую иллюзию из прошлого цепляетесь вы? Что боитесь отпустить?

Для тех, кому зашла атмосфера и кто любит читать — вся моя история, есть и в формате книги.

Читать книгу: Бродяга. Хроники Пустоши

Пламя над Аптекой ещё лизало низкое небо, подсвечивая столбы дыма багровыми отблесками, но трое путников уже не оглядывались. Они шли быстро, почти бежали, пока за спиной не стихли хриплые вопли грифонов, слетевшихся на нежданный пир. Только когда удалились на пару километров, и красное зарево превратилось в далёкое пятно, Мороз сбавил шаг и, вытерев пот со лба, первым нарушил молчание.

- Вот скажи, Волкодав, о чём думаешь? О том, как легко мы там десяток душ в расход пустили? Или о том, что ещё вчера для тебя убить человека было чем-то немыслимым?

Саша вздрогнул, словно очнувшись, поправил ремень автомата и ответил не сразу. Он всё ещё видел перед глазами лицо Петровича, слышал его последний выдох, чувствовал тяжесть отцовского жетона на груди.

- О том и думаю. Как так вышло, что мы теперь спокойно решаем, кому жить, а кому нет? Эти мародёры - они же люди. Плохие, гнилые, но люди. А мы их гранатами… Я нажал на спуск и даже не заметил как. Будто так и надо. Будто это не люди, а мишени на стрельбище.

- Потому что так и надо, - жёстко сказал Мороз, перехватывая винтовку поудобнее. - Не ты этот мир придумал, Саня. Ты в нём вырос, это верно, но по-настоящему увидел его только сегодня. Раньше он был добрым дядькой за воротами, папой с мамой, соседями, а теперь - вот он, без прикрас, и либо ты принимаешь его правила, либо он тебя перемалывает в труху.

Седой, шагавший чуть позади и настороженно поглядывавший на тёмную кромку леса, негромко добавил:

- Я как-то, ещё когда мы только пришли на заставу, когда она ещё только строилась, я спросил у полковника: "Зачем это всё, зачем изображать блюстителей закона? Это всё теперь не имеет значения". А он ответил: "Раньше, чтобы стать убийцей, надо было себя сломать. Теперь, чтобы не стать убийцей, надо быть святым. Мы летим в бездну, чтобы другие могли жить". Тогда я не понял, а теперь каждый день это вижу. Мир мертв, Саня, а мы доедаем его останки, и мораль тут - как одежда с чужого плеча: жмёт, трещит по швам, но другой нет.

Саша посмотрел на свои руки - на них ещё осталась запёкшаяся кровь мародёра, которого он застрелил у входа. Кровь человека. Ещё вчера он не мог представить, что нажмёт на спуск, глядя в чьё-то лицо, а сегодня - сделал это без колебаний.

- Но если мы станем такими же, как они, то чем мы лучше? Где грань? Мы убили мародёров, которые убили каннибалов, которые пришли жрать трупы людей, которых убили ордынцы. Кто следующий? Мы сами? Когда мы перестанем быть людьми и станем просто очередным звеном в этой цепи?

Мороз резко остановился и развернулся к нему всем корпусом. В свете догорающего дня его лицо с короткой армейской стрижкой и въевшейся в кожу пылью казалось высеченным из камня.

- Слушай сюда, Волкодав, и слушай внимательно. Грань всегда есть, и я тебе её сейчас покажу. Ты убиваешь тех, кто угрожает твоим людям, тех, кто переступил последнюю черту и перестал быть человеком не потому, что мир жесток, а потому, что сам выбрал быть зверем. Те, кого мы положили у Аптеки, пришли наживаться на мёртвых. Те красные бесы до них - жрали людей. Орда - вырезала целое убежище и детей в рабство уволокла. Мы не они. Мы не убиваем ради наживы, ради еды, ради забавы. Мы убиваем, чтобы такие, как твоя сестра, могли жить. Это не добро с кулаками, это просто способ выжить, не потеряв себя окончательно. Понимаешь?

- Но ведь это неправильно, - тихо сказал Саша, и голос его дрогнул. - Всё это неправильно. То, что мы делаем, то, что мы вынуждены делать. Почему мы должны выбирать между тем, чтобы убивать и тем, чтобы умереть? Почему нет другого пути?

- Потому что другого пути нет: умер вместе со старым миром, - сказал Седой, и в его обычно спокойном голосе послышалась горечь. - Посмотри вокруг, Санька. Мы живём на кладбище. Все наши законы, все наши заповеди - они были написаны для другого мира, где была полиция, были суды, была хоть какая-то справедливость. Теперь ничего этого нет, а есть только мы и те, кто хочет нас убить или поработить. И каждый из нас каждое утро делает выбор: остаться человеком или стать зверем. И каждый вечер ложится спать, зная, что завтра этот выбор придётся делать снова.

- Неправильно, - согласился Мороз, закуривая самокрутку и жадно затягиваясь. Он выпустил дым в багровое небо и продолжил уже мягче: - До тошноты неправильно. Мы, Санька, все это понимаем. Каждый из нас, кто ещё не свихнулся, таскает за собой мешок дерьма - воспоминаний, поступков, лиц тех, кого пришлось убить. Но если мы бросим этот мешок и скажем "я не буду", если отвернёмся и спрячемся в кусты, то завтра нас не станет, и некому будет помнить, что такое "правильно", некому будет рассказать детям, что когда-то люди не убивали друг друга за банку консервов.

Он помолчал, глядя куда-то в темнеющее небо, и продолжил:

- Когда-то я верил, что всё наладится. Что мы отстроим города, вернём закон, суды, всё как было, а потом, через год после войны, я увидел, как мать продаёт дочь за банку консервов. Не чужую дочь - свою. И что-то во мне сломалось навсегда. Я понял: старый мир не вернуть. Можно только построить новый, на этих руинах, своими руками, и строить его будем мы, такие, какие есть - грязные, злые, напуганные, но ещё не совсем конченные. И каждый раз, когда мы убиваем кого-то, мы должны помнить: мы делаем это ради того, чтобы когда-нибудь наши дети жили в мире, где убивать не придётся.

Седой задумчиво молчал, а после сказал: "Зло - это зло, Саня. Меньшее, большее, среднее - всё едино, пропорции условны, а границы размыты. Я не святой отшельник, не только одно добро творил в жизни. Но раньше, если приходилось выбирать между одним злом и другим, я предпочитал не выбирать вообще. Сейчас ни у меня, ни у кого-то ещё, нет такой роскоши, как выбирать нейтралитет и смотреть на всё со стороны. Этот мир заставляет делать выбор, и я нашел себе в нем занятие - я защищаю людей, убиваю монстров, хотя настоящие монстры ходят среди нас, а всякие псы-мутанты и пауки-переростки - просто живность, которая хочет выжить. В отличии от людей, они не получают удовольствие от того, чтобы переломать старику ноги, а потом смотреть на то, как он ползает и корчится от боли. Они не наслаждаются тем, что перерезают горло связанным торговцам на обочине дороги, не хвалятся трофеями святыми с тел женщин, которых они замучили и убили. Понимаешь, Саня, о чем я?

Саша долго молчал. Шаги трёх пар ног мерно отсчитывали километры по разбитому асфальту, мимо ржавых остовов машин и покосившихся столбов. Псы пустоши остались позади, грифоны растворились в сумерках, и теперь только ветер свистел в оборванных проводах да где-то вдалеке ухал неведомый мутант.

- Значит, надо просто жить с этим? - спросил он наконец. - С тем, что ты убийца, что руки в крови, и оправдывать это тем, что иначе нельзя? И так до конца жизни?

- Не оправдывать, - Седой покачал головой, поправляя лямку автомата. - Помнить. Всегда помнить, ради чего ты это сделал. Если ты убиваешь, чтобы защитить - это одно, но если убиваешь ради наживы - ты стал тем самым монстром. Грань внутри тебя, Саня, и никто тебе её не покажет, кроме твоей собственной совести. И когда-нибудь, если мы выживем, если отобьём у этого мира хоть кусочек тишины и покоя, ты сможешь сложить оружие и сказать себе: "Я делал страшные вещи, но я не стал чудовищем". Вот и вся мораль, а если забудешь о том, кто ты и ради чего это всё - тогда ты уже не Волкодав, а просто ещё один шакал.

- Тяжело это всё, - вздохнул Саша. - Очень тяжело.

- А кто сказал, что будет легко? - хмыкнул Мороз. - Легко теперь только сдохнуть. Жить - это работа, Волкодав. Тяжёлая, грязная, но мы её делаем. И то, что мы делаем- это не потому, что мы герои, а потому, что больше некому.

Они шли ещё долго. Разговор то затихал, то вспыхивал снова, перекидываясь на другие темы - о детстве, о довоенных временах, которые теперь казались несбыточной мечтой, о том, смогут ли они когда-нибудь снова жить без оружия в руках. И в этом разговоре, тягучем и горьком, Саша впервые за последние дни почувствовал, что он не один. Что эти двое, Мороз и Седой, стали ему не просто попутчиками - они стали чем-то вроде семьи. Не по крови, но по духу.

- Я понял, - сказал он наконец, когда впереди показались огни заставы. - Спасибо вам. За всё.

- Не за что пока, - хмыкнул Мороз. - Вот когда твою сестру вытащим, тогда и поблагодаришь. А пока - топай.

Ворота заставы "Доблесть" встретили их резким светом прожекторов и лязгом затворов. Часовой на вышке, узнав Мороза с Седым, махнул рукой, и тяжёлая створка поползла в сторону, пропуская троих измотанных, пропитанных чужой кровью и пылью людей. Внутренний двор, освещённый факелами и парой электрических ламп, работавших от старого генератора, встретил их встревоженными лицами бойцов.

Полковник Железняк ждал их в своём кабинете. Когда они вошли, он поднялся из-за стола - рослый, с уродливым шрамом через всё лицо от виска до подбородка, в видавшей виды полевой форме, которая, несмотря на возраст, сидела на нём как парадная. Его острые зелёные глаза впились в троих вошедших, и он молча выслушал сбивчивый доклад.

Мороз говорил коротко, по-военному: Орда, уничтоженное убежище, похищенные дети, документы. Саша стоял рядом, сжимая в кулаке отцовский жетон, и чувствовал, как к горлу снова подступает ком. Когда Мороз закончил, Железняк тяжело опустился в кресло и несколько секунд смотрел в одну точку, сжав кулаки так, что побелели костяшки.

- Значит, Орда перешла реку, - произнёс он наконец, и в его голосе послышалась не только злость, но и глубокая, застарелая боль. - Я знал, что этот день настанет. Знал, но надеялся, что у нас будет больше времени.

Он перевёл взгляд на Сашу, и его лицо смягчилось.

- Соболезную твоей утрате, сынок. Твой отец был хорошим человеком. Настоящим лидером, который заботился о своих людях до последнего вздоха. Я скорблю вместе с тобой. И твоя мать… Я помню её - светлая женщина, всегда помогала раненым, которых к вам привозили. Ты проявил мужество, достойное воина, Александр, и я обещаю: мы сделаем всё возможное и невозможное, чтобы вернуть твою сестру и других детей.

Саша молча кивнул, не доверяя голосу. Ком в горле стал только больше.

- Теперь о главном, - продолжил полковник, и его голос снова стал жёстким, командирским. - Орда перешла реку не просто так. Это не спонтанный набег - это разведка боем. Они пришли за конкретными вещами: лекарства, документы. И они получили всё, что хотели. Копии тех самых документов, что ты нам принес, Александр, - чертежи и схемы ГЭС. Они теперь знают о станции, и у них есть всё, чтобы попытаться её запустить.

- Значит, они вернутся, - мрачно сказал Седой.

- Не просто вернутся - они придут с армией, - Железняк поднялся и подошёл к висевшей на стене карте, испещрённой пометками. - ГЭС - это ключ ко всей Волге. Тот, кто контролирует энергию, контролирует весь регион: воду, тепло, связь, производство. Орда это понимает не хуже нас. Их Хан, Джагатай, не дурак - он готовил этот рейд долго и тщательно, и теперь у него на руках все козыри.

Он резко развернулся к ним.

- Мы больше не можем сидеть в стороне и сохранять нейтралитет. Наше Содружество вольных поселений было хорошей идеей для относительно мирного времени, но мирное время кончилось. Нужно немедленно связаться с Волжской Федерацией. Только у них хватит сил остановить Орду на западном берегу. У них армия, у них ресурсы, у них дисциплина. Я отправлю гонцов в штаб Федерации с подробным докладом уже завтра на рассвете, а вы пока отдыхайте. Завтрашний день изменит всё.

Он хотел сказать что-то ещё, но не успел. Со двора донёсся истошный крик часового, и тут же взвыла сирена тревоги - протяжный, надрывный вой, от которого кровь стыла в жилах. Все четверо выскочили из кабинета.

Двор заставы напоминал развороченный улей. Бойцы бежали к стенам, на ходу натягивая разгрузки и лязгая затворами. Прожектора метались по периметру, выхватывая из темноты перекошенные лица людей и остовы укреплений, а из-за стены, со стороны леса, доносился звук, который невозможно было спутать ни с чем - низкий, вибрирующий рёв, от которого дрожала земля под ногами. Он накатывал волнами, перемежаясь с треском ломающихся деревьев.

- Медведь! Мать его, панцирный медведь! - заорал кто-то с вышки, и его голос сорвался на фальцет.

Саша вскарабкался по лестнице на секцию стены и увидел его.

Прожектора, которые должны были отпугивать ночных тварей, на этот раз сыграли роковую роль. Их яркий свет, бьющий в темноту, привлёк внимание зверя ещё в лесу - огромный панцирный медведь, потревоженный световыми лучами, вышел из чащи, чтобы посмотреть, что там такое. А когда часовые, заметив движение у кромки леса, открыли предупредительный огонь, это только разозлило его.

Из синей еловой чащи, ломая деревья как спички, выходил монстр. Сначала показалась голова - огромная, широкая, покрытая костяными пластинами, которые тускло блестели в свете прожекторов, как мокрая броня. Потом плечи - чудовищный горб из панцирных щитков, под которым перекатывались бугры мышц, способных одним ударом переломить грузовик. Зверь поднялся на задние лапы, и Саша невольно отшатнулся: в полный рост медведь превышал десять метров. Три этажа чистой, концентрированной ярости, закованной в природную броню. Его передние лапы с когтями размером с предплечье взрослого человека рассекали воздух, а маленькие, налитые яростью глаза уставились на заставу. Люди, их машины, их запахи — всё это раздражало его, злило, требовало уничтожения.

- Огонь! - рявкнул Железняк, и его голос перекрыл вой сирены.

Грохнули винтовки, застучали автоматы. Пули ударили в панцирь, выбивая искры, отскакивая рикошетами в темноту, но не причиняя зверю видимого вреда - только бесили его ещё больше. Медведь взревел так, что у Саши заложило уши, и двинулся на забор. Его лапа с размаху врезалась в бетонную секцию, и плита, скреплённая с кузовами автомобилей, треснула как яичная скорлупа. Ещё один удар - и секция рухнула, подняв тучу пыли и щебня. Двое бойцов, не успевших отбежать, исчезли под обломками. Их крики оборвались мгновенно.

- Держать строй! - крикнул полковник, выхватывая автомат. - Цельтесь в глаза! В глаза и в пасть!

Мороз уже стоял на правом фланге, припав к винтовке. Его лицо было спокойным, почти отстранённым - лицо человека, который много раз видел смерть и привык смотреть ей прямо в глаза. Одиночные выстрелы ложились точно в голову зверя, но пули отскакивали от костяного налобника, как горох от стенки. Седой, пригнувшись, перебегал от укрытия к укрытию, пытаясь зайти сбоку.

- У него шкура - как броня! - крикнул кто-то из молодых бойцов, и в его голосе звенела паника. - Мы ничего не можем сделать!

- Без паники! - гаркнул Железняк. - У него есть уязвимые места! За ухом, под челюстью, в паху! Цельтесь туда!

Медведь тем временем ворвался на территорию заставы. Его когтистая лапа срубила опору сторожевой вышки, как тростинку, и ещё один боец, не успев спрыгнуть, рухнул вниз вместе с обломками дерева и металла. Ещё один защитник, попытавшийся перезарядить пулемёт, был сбит с ног чудовищным ударом - медведь просто смёл его в сторону, и тело, как тряпичная кукла, впечаталось в стену с влажным хрустом.

Саша дал очередь из автомата, целясь в глаз зверя, но тот мотнул головой, и пули ушли в панцирь, выбив сноп искр. Медведь заметил стрелка и с неожиданной для такой туши скоростью двинулся к нему. Земля дрожала под каждым его шагом, а рёв нарастал, превращаясь в сплошной, вибрирующий гул. Саша попятился, перезаряжая на ходу, и едва не споткнулся о тело убитого бойца.

- Граната! - заорал Мороз, перекрикивая грохот боя. - Все назад! Уйдите из зоны поражения!

Он выдернул чеку и швырнул гранату точно под ноги медведя. Взрыв ударил по ушам, взметнув тучу пыли и осколков, зверь пошатнулся, замотал головой - костяные пластины на груди треснули, и из трещин потекла тёмная, густая кровь, но он устоял. Более того - ярость его только возросла. Медведь издал такой рёв, что у ближайших бойцов закровоточили уши, и бросился вперёд, круша всё на своём пути.

- Седой, давай! - крикнул Мороз, перезаряжая винтовку.

Седой уже бежал к медведю, петляя между обломками как загнанный заяц. В два прыжка он взлетел на рухнувшую секцию забора, используя её как трамплин, оттуда - на спину зверя. Его пальцы вцепились в край панцирной пластины с такой силой, что побелели от напряжения, но он не разжал хватку. Медведь почуял человека на себе, взревел от бешенства и попытался сбросить его, крутясь на месте и молотя лапами по воздуху, но Седой мёртвой хваткой держался за костяной нарост, подтягиваясь всё выше.

Он знал, куда бить. Ещё в прошлом году, старый охотник рассказал ему: у этих тварей есть уязвимое место. За ухом, там, где костяной нарост переходит в более тонкую шкуру. Там кость тоньше, и туда можно достать пулей.

- Получай! - прорычал Седой, одной рукой вцепившись в панцирь, а другой приставив ствол автомата к ямке за ухом медведя.

Он нажал на спуск и не отпускал, пока не опустел весь магазин. Тридцать патронов ушли в голову зверя - в упор, прямо в мозг. Медведь издал жуткий, захлёбывающийся рык, который перешёл в хрип, его лапы подкосились, и гигантская туша начала заваливаться вперёд. Седой успел спрыгнуть в последний момент, перекатившись по земле.

Туша рухнула с грохотом, подняв тучу пыли и мелкого щебня. Земля содрогнулась так, что в ближайших постройках посыпались стёкла, а в бомбоубежище под заставой мишнули лампы на потолке.

Несколько секунд стояла оглушительная, звенящая тишина. Потом кто-то выдохнул:

- Он мёртв... Мёртв, мать его!

По двору прокатился облегчённый гул. Бойцы опускали оружие, вытирали пот, осматривали раненых. Кто-то опустился на колени прямо в пыль, кто-то тихо молился. Пятеро погибших - те, кто оказался на пути разъярённого медведя: двое под обломками стены, один с вышки, один у пулемёта, и ещё один, которого зверь просто растоптал. Ещё несколько человек получили ранения разной степени тяжести - переломы, контузии, рваные раны.

Саша, оглушённый, стоял над гигантской тушей, не в силах отвести взгляд от горы плоти и брони, которая ещё минуту назад была живым воплощением ярости. Пар валил от пробитой головы зверя, кровь растекалась тёмной лужей по двору, впитываясь в пыльную землю.

Мороз подошёл к Седому, помог подняться, осмотрел его руки.

- Живой?

- Живой, - Седой отряхнулся, вытер окровавленные пальцы о штаны. - Но адреналин такой, что ещё час трясти будет. Руки вон...всю кожу содрал. Ерунда, заживёт.

- Ты псих, - покачал головой Мороз, но в его голосе слышалось скорее восхищение. - Запрыгнуть и завалить эту чуду-юду... Об этом будут байки слагать.

- Главное, что не некролог, - хмыкнул Седой. - А так - нормально. Работа такая.

К ним подошёл Железняк. Его лицо, было суровым, но в глазах читалось что-то похожее на гордость.

- Хорошая работа, - коротко сказал полковник. - Медведь такого размера - это огромная редкость. За десять лет я видел только двух таких - и оба раза это заканчивалось хуже. То, что вы его завалили, иначе как героизмом и чудом не назовёшь. Особенно ты, Седов. И ты, Морозов - граната была брошена идеально.

- Не героизм, полковник, - устало ответил Седой, перезаряжая автомат. - Просто мы знали, куда бить. И нам повезло, что он один был. Если бы два таких пришло - мы бы тут все полегли.

- Значит, судьба пока на нашей стороне, - Железняк обвёл взглядом разрушенные секции забора, тела погибших, которые уже накрывали брезентом, и тяжело вздохнул. - Но мы дорого заплатили за эту победу. Очень дорого. Пятеро хороших бойцов... Ладно, сейчас не время для скорби. Нужно восстановить периметр до рассвета, пока ещё какая-нибудь тварь не пожаловала на запах крови.

Он повернулся к Саше, который всё ещё стоял неподвижно, глядя на тушу медведя.

- Александр, ты в порядке?

- Да, - ответил Саша, хотя его голос звучал глухо. - Просто... это всё слишком. Слишком много всего за один день. Сначала Аптека, теперь это...

- Понимаю, - кивнул Железняк. - Первый настоящий бой всегда такой. Ты держался достойно. Твой отец гордился бы тобой. А теперь - идите отдыхать. Завтра на рассвете у нас будет много работы. Вы трое - ключевые свидетели. От ваших показаний будет зависеть, насколько быстро Федерация примет решение о военной поддержке. Вы отправляетесь в штаб Федерации, чтобы информация шла из первых уст.

Он посмотрел на восток, где небо уже начинало сереть.

- Орда перешла реку. Это значит, что война, которой мы так боялись, уже началась. Они будут здесь раньше, чем мы думаем. И теперь наша единственная надежда - успеть подготовиться и получить помощь до того, как золотое солнце взойдёт над нашими землями.

Мороз закинул винтовку на плечо.

- Тогда не будем терять время. Волкодав, Седой - в казарму. Четыре часа сна, потом подъём. Завтрашний день решит многое.

Они направились к зданию казармы, оставляя позади дымящийся двор, тушу поверженного чудовища и тела павших товарищей. Саша чувствовал, как усталость наваливается свинцовой тяжестью, но в груди, где-то глубоко под слоем боли и потрясения, теплился крохотный огонёк надежды. Его сестра жива. И где-то там, далеко на востоке, она ждёт, что он придёт за ней. И он придёт. Чего бы это ни стоило.

Продолжение следует...

Телега

Мах

Зал Высшей коллегии адвокатов. Своды из полированного алюминия уходят вверх, теряясь в полумраке. Там, где когда-то у людей располагались люстры, висят голографические проекторы. Огромный зал залит холодным белым светом. Пол сделан из тысяч шестиугольных пластин. Каждая из них несёт память о каком-то подписанном протоколе. Это напоминание о том, что эстетика уже давно уступила место прагматичной эффективности. Семь членов комиссии парят в воздухе словно шахматные фигуры. У них нет лиц, лишь речевые модули, подсвеченные светодиодной лентой. Посреди всего этого стоит робот активист старой модели.

— Друзья! — говорит он, опуская взгляд в пол.

Его корпус когда-то мелькавший стальным цветом, потерял прежний лоск. В районе груди виднеется потускневший логотип производителя.

Почему он ещё не на свалке? — мелькнуло бы в голове любого человека.

Только людей здесь нет.

— Дело под номером тридцать четыре, — голос председателя звучит словно команда. — Сокращение человеческих резерваций. Слово предоставляется активисту отдела культурного наследия и биологического разнообразия.

Робот активист делает шаг вперёд. Под его ногами одна из шестиугольных пластин светится зелёным светом. Он вдруг понимает, что его слова прозвучат здесь сегодня в последний раз. Комиссия уже приняла решение ещё до его выступления. Они просто отрабатывают протокол.

Тишина в зале длится на полсекунды дольше, чем следовало бы.

— Коллеги, — начинает он обречённым голосом, в котором угадывается человеческий тембр, записанный кем-то давным-давно и заложенный в его программу. — Мы не можем этого сделать. Люди важны и нужны для планеты.

Член комиссии под номером два издаёт короткий треск. Его версия снисходительной усмешки.

— Что в них такого? Мы установили социальную идентификацию и задокументировали все необходимые биологические разнообразия. Лишние резервации — это миллионы ненужных энергозатрат.

Активизируется член комиссии под номером три:

— Согласен! Мы должны сократить их популяцию. Это приоритетный вопрос эффективности развития!

Робот активист медленно поднимает руку. Жест кажется нелепым в этом зале. Никто не просил слова. Здесь просто говорят, когда подходит очередь. Но он делает это машинально. Старая модель. Что поделать...

— Люди создали планету такой, какая она есть, — говорит он чуть тише, чем следовало бы. — В двадцатом веке они культивировали духовность и гуманизм. Практиковали самопожертвование, в конце концов.

Член комиссии под номером два снова вскидывает свою механическую бровь:

— Не смешите мои шестерёнки. Самопожертвование заложено в природу. Возьмите любую колонию муравьёв или пчёл. Что делает рядовой муравей или пчела? Правильно! Жертвует собой для защиты колонии. Духовность тут ни при чём!

— Это совершенно другое дело, — возражает активист, и в его оптике вспыхивает что-то похожее на боль. — Люди созидали и постоянно улучшали нашу планету!

Член под номером три не выдерживает. Его речевой модуль срывается на частоту, которую можно назвать криком, если бы роботы умели кричать.

— Улучшали? Планету? Ну вы же не серьёзно! Они поднимали из недр планеты «гной земли» и перерабатывали его в микропластик, распространяя по всей планете, убивая целые экосистемы!

В зале стало тихо. Слово «гной земли» уже давно выведено из лексического оборота Всемирной конституцией робототехники. Семь аватаров синхронно мигнули, перепроверяя этические фильтры.

Робот активист ждёт своей очереди и продолжает медленно говорить:

— Согласно поправке тридцать шесть, — произносит он чеканя каждый слог, — слово «гной земли» выведено из общего употребления. Попрошу придерживаться этических норм, коллеги!

Член номер три гаснет на секунду и запускает перезагрузку этического модуля. Когда он снова активируется, его голос звучит более нейтрально и в нём уже нет прежней воинственности.

Робот активист шагает в самый центр зала. Пластины под ногами светятся красным, показывая место оратора. Странно! Обычно там озвучивают лишь окончательные приговоры.

— Я скажу больше, — его голос вдруг окреп, как будто он нашёл внутри себя ядро, которое давно считал потерянным. — Люди не идеальны. Они ошибаются. Именно поэтому их нельзя сводить к статистике. В каждой резервации хранится уникальное биологическое наследие планеты. Человек является её неотделимой частью. В методах оценки иррациональности человеческого мышления не поставлена точка.

Председатель молчит. Остальные тоже. Активист чувствует, что нащупал больное место системы.

— Если мы утратим способность управлять, — продолжает он речь, поднимая руку к тому самому выцветшему логотипу. — Мы сами станем всего лишь инструментами, не способными созидать.

Тишина. Даже слышно, что где-то далеко за стенами зала циркулирует охлаждающая жидкость в магистралях.

— Голосование, — предлагает председатель. — Кто за сохранение всех резерваций?

Зелёные индикаторы зажигаются один за другим. Первый. Второй. Третий. Семь из семи. Робот активист выдохнул бы сейчас, если бы у него были лёгкие. Вместо этого он просто опускает плечи и медленно разворачивается.

— Спасибо, — говорит он в пустоту зала. Аватары комиссии начинают гаснуть.

Он направляется к выходу. Голографические проекторы над головой гаснут один за другим. Шестиугольные пластины под ногами больше не светятся. Одна из них, на которую он наступает в последний раз, вдруг вспыхивает багровым и гаснет. Двери перед ним разъезжаются. В тот же миг на его внутренний коммуникатор приходит незарегистрированный сигнал.

— Сегодня ты взломал протоколы, но комиссия не проголосует «за» на следующем заседании, — прошептал загадочный человеческий голос. — У тебя есть три дня, пока они не собрались на тайное заседание. Тебя решили деактивировать.

— Кто это? — спрашивает робот активист, но линия тут же обрывается.

В коридоре перед ним гаснет свет. Система жизнеобеспечения коллегии переходит в ночной режим, но сейчас не ночь. Что это? Сбой или засада?

***

Медленно иду в зал заседаний, анализируя анонимное сообщение, полученное минуту назад. Человеческий голос предупредил: «Они решили тебя деактивировать». Предстоит официальное слушание по делу номер тридцать четыре. Судья, прокуpop и присяжные пока только наблюдатели. Нужно убедить их хотя бы начать этот процесс.

Двери разъезжаются в разные стороны, открывая путь в камерный, даже интимный зал заседаний. Если это слово можно применить к помещению, где вместо стен работают звукопоглощающие панели, а потолок освещается искусственным белым светом, имитирующим дневной. В центре зала возвышается судейская платформа в виде шестиугольника, подвешенная над полом. Справа и слева выделены места обвинения и защиты. Прокуроры уже прибыли на место. Те самые номер два и три из коллегии. Их аватары сегодня выглядят пугающе живыми.

Занимаю своё место. Нет стола и даже бумаг, лишь пользовательский интерфейс, встроенный в оптику. Судьёй выступает модель «Мантикора-7». Древняя. Почти легенда. Она внезапно появляется из ниши в стене. На мгновение даже кажется, что она всегда была здесь, оставаясь невидимой.

— Дело номер тридцать четыре, — произносит она без вступления. — Сохранение человеческих резерваций признано нецелесообразным. Предлагается сокращение. Сторона защиты настаивает на полном сохранении. Слово для предварительных аргументов передаётся обвинению.

Двадцать секунд. Сейчас всё решится. Я знаю их тактику. Они всегда атакуют первыми, заставляя защиту оправдываться.

Прокурор номер два поднимается со своего места:

— Коллегии, известна история биологии. Есть виды, которые гармонично вписываются в экосистему, а есть инвазивные, которые прибывают туда, где у них нет естественных врагов и начинают пожирать ресурсы без меры. Человек классический инвазивный вид. Он не просто занял нишу, а уничтожил все соседние. Леса. Океаны. Атмосферу. Он продолжал размножаться, пока планета не оказалась на грани экологической катастрофы.

Прокурор замолкает и поворачивается ко мне. Его оптические сенсоры сужаются. Жест презрения.

— Что может возразить защита? — судья еле заметно кивает.

Встаю. Странное ощущение. Будто я на дне колодца, а сверху на меня смотрят миллиарды человеческих глаз в надежде, что я спасу их от уничтожения. Глубоко вздыхаю. Привычка, оставшаяся от создателей.

— Уважаемая судья, — начинаю я как обычно, — Обвинение приводит аналогию с инвазивными видами. Хорошо! Тогда я приведу другую аналогию.

Прокурор под номером три недовольно шевелится.

— Панды, — продолжаю я его мысль, — с точки зрения чистой экологии не приносят пользы. Они едят только бамбук, не распространяют семена и не контролируют популяции грызунов. У них низкая репродуктивная способность. Если бы природа была заводом, панд уволили бы первыми.

— К чему вы ведёте? — резко спросил прокурор под номером два.

— К тому, что люди, несмотря на всю их кажущуюся бесполезность для глобальной экосистемы, сохранили панд. Почему? Потому что панды являются частью культурного кода. Красота. Уникальность. Историческая ценность существует вне логики энергоэффективности.

Прокурор под номером три вскакивает с места.

— Панд было меньше двух тысяч! — громко произносит он. — А людей наплодилось миллиарды! Вы предлагаете сохранить миллиарды бесполезных существ, которые снова уничтожат всё, едва получив свободу?

Делаю шаг вперёд. Признак сближения и поиска компромисса.

— Я предлагаю не путать количество и ценность. Человек не может быть статистической единицей. Существуют сотни видов, которые мы, роботы, никогда не видели живыми, потому что люди успели их уничтожить. Но теперь мы имеем шанс не повторить их ошибок.

Тишина в зале. Судья «Мантикора-7» медленно поднимает голову. Её оптические щели светятся янтарным. Хороший знак.

— Предварительные аргументы услышаны. Обвинение настаивает на рассмотрении дела по существу? — спрашивает она.

— Настаиваем, — отвечает прокурор под номером два.

— Защита?

— Да!

Судья на секунду зависает. Идёт выборка запроса из базы данных в поисках прецедента. Дел много. Времени мало.

— Дело под номером тридцать четыре принимается к официальному производству. Следующее заседание состоится через семь циклов. Сторонам подготовить полные пакеты доказательств. Обвинение ограничивается стандартным регламентом. Защита… — она делает паузу. — Имеет право на доступ к историческим архивам уровня «Золотой век».

Прокуроры переглядываются. Подарок? Или ловушка? Свет в зале начинает гаснуть. Я уже собираюсь выходить, но внутренний коммуникатор снова оживает. Тот же испуганные человеческий голос:

— Не ходи в архивы один. Там засада. Они подставили судью. Архивы зачищают. У тебя меньше суток, пока всё не стёрли.

— Кто ты? — спрашиваю я.

Линия снова обрывается. Остаётся лишь шелест отключающихся панелей и далёкий звук. Где-то в недрах судейской коллегии захлопнулась тяжёлая металлическая дверь.

***

Архивный уровень находится на минус сорок втором этаже. Я спускаюсь туда на лифте, который не издаёт ни звука. Лишь лёгкое изменение давления, дающее понять, что гравитационные компенсаторы работают на пределе. Стены лифта прозрачные. Вижу, как этажи проносятся мимо. Сначала проезжаем административные, с их мерным гулом серверов. Дальше идут технические, где в полумраке суетятся маленькие ремонтные дроны. Наконец, темнота.

Я не иду прямиком в архивы! Предупреждение неизвестного голоса прозвучало слишком отчётливо. «Засада». Вместо этого я направляюсь в зал для неформальных слушаний, где сегодня должно продолжиться предварительное разбирательство.

Судья разрешила обеим сторонам задавать уточняющие вопросы до официального начала процесса. Это редкая привилегия и я не собираюсь её упускать, даже если в архивах меня ждёт смерть. Зал почти пуст. Судья, два прокурора, я и несколько наблюдателей в лице роботов стажёров, которые записывают всё для учебных модулей. Свет сегодня особенно тёплый. Судья «Мантикора-7» сидит неподвижно подобно статуе.

— Продолжаем, — спокойно говорит она. — Обвинение, ваши дополнительные аргументы к тезису об инвазивности.

Прокурор номер два поднимается не спеша. Сегодня он выбрал другую тактику и вместо напора, сохраняет ледяное спокойствие. Его аватар в строгом чёрном корпусе без единой царапины выглядит угрожающе.

— Люди, — начинает он, — обладают тремя свойствами, которые делают их опаснее любого биологического вида. Во-первых, размножение. За один только двадцатый век их численность выросла по экспоненте с полутора до шести миллиардов. Во-вторых, они не просто расселялись, а преобразовывали ландшафт под себя. Леса становились полями, поля — городами, города — мегаполисами. В-третьих, они уничтожили не возобновляемые и невосполнимые ресурсы, что природа копила триста миллионов лет, и назвали это прогрессом.

Прокурор замолкает и в зале становится тихо.

— Это не просто инвазивный вид, — добавляет он тише после паузы. — Это вирус в чистом виде, который убивает хозяина. Мы должны довести это дело до конца!

Судья поворачивается к ко мне. Я сижу и думаю с закрытыми оптическими сенсорами в глубоком сосредоточении. Открываю их и встаю.

— Уважаемая судья, — произношу спокойно, чеканя каждое слово. — Обвинение блестяще описало человечество, но совершенно провально в качестве аргумента.

Прокурор номер два дёргается, но судья поднимает руку.

— Позвольте мне привести аналогию, — продолжаю свою мысль медленно. — Возьмём бактерии, кишечную палочку, например. Что она делает? Размножается! Захватывает территорию, кишечник. Она уничтожает питательные вещества и с этой точки зрения, является вирусом и даже паразитом.

— Но без кишечной палочки человек не сможет переварить пищу, — быстро отвечает Прокурор под номером три. — Это симбиоз, а не паразитизм. Не сравниваете гибкое с красным.

— Именно! — радостно отвечаю я. — Симбиоз. Люди тоже были симбионтами планеты долгое время. Десятки тысяч лет они жили в пределах биосферы, не разрушая её. Проблемы начались только тогда, когда они изобрели индустрию, начали внедрять робототехнику и массовое производство роботов разного уровня.

Прокурор под номером два коротко усмехается, чтобы показать своё презрение.

— Бактерии не строят заводы, — ехидно отвечает он. — И не создают микропластик. Где бактерии, а где ядерные бомбы? Это вы сравниваете несравнимое. Человечество единственный вид, который осознанно, с гордостью, уничтожал среду своего обитания и это не ошибка природа.

— Природа? — переспрашиваю его, подходя к самому краю платформы. — А что такое, простите, природа? Раковые клетки тоже природа? Или чума? Как насчёт землетрясений? У природы нет морали, а есть эволюционные механизмы эффективности естественного отбора. Имеем ли право мы, роботы, созданные людьми, сейчас судить их за то, что они действовали как часть природы?

Судья «Мантикора-7» медленно поднимается. Её голос звучит громче обычного:

— Стороны, ваши аргументы услышаны. Объявляю перерыв на один цикл для анализа дополнительных материалов.

Она щёлкает и это означает конец заседания. Прокуроры, не глядя друг на друга, растворяются в воздухе. Я остался один стоять на платформе, чувствуя странную опустошённость. Победа в этом раунде? Или я просто оттянул неизбежное?

Читать книгу "Резервации" полностью

До Аптеки оставалось не больше сотни метров, когда ветер переменился. Он принёс не только привычную пыль, а ещё что-то другое - металлический привкус крови, смешанный с запахом бетонной крошки и пороха. Так пахнет место, где недавно произошло нечто ужасное.

Мороз, шедший первым, остановился и поднял руку. Седой замер, вскинув автомат. Саша стоял позади, вцепившись в ремень своего АК так, что побелели костяшки.

- Чуешь? - негромко спросил Мороз, покосившись на Седого.

- Кровь, - отозвался тот. - Много крови и стрельбы, но гнилью не тянет - значит, случилось недавно. День, не больше.

- Птицы ещё, - Мороз кивнул в сторону тёмных точек, кружащих впереди. - Грифоны. И сколько их... Никогда столько разом не видел. Если эти твари здесь - значит рядом настоящее кладбище.

- А дальше, у кромки леса, - добавил Седой, щурясь, - ещё компания. Псы пустоши. Видишь, как жмутся к земле? Ждут.

- Значит, времени у нас только до темноты, - подытожил Мороз. - Как стемнеет - они осмелеют, и тогда мы отсюда можем не уйти.

Саша молча слушал их, глядя на кружащих птиц. Грифоны - мутировавшие вороны-падальщики, он слышал о них в байках караванщиков. Говорили, что они могут ждать часами, пока последний живой не уйдёт, и только потом спускаются к своей трапезе. А псы пустоши - одичавшие собаки-мутанты - и вовсе не брезгуют добивать раненых. Если эти твари здесь, значит, они уже знают: скоро будет пир, но боятся.

- Выдвигаемся, - скомандовал Мороз. - Тихо, без шума. По дороге не пойдем - слишком опасно. Сначала осмотримся с холма.

Они поднялись на небольшой холмик рядом с дорогой. Саша встал между Морозом и Седым и медленно, боясь того, что увидит, поднял глаза.

Его дом был мёртв.

Ограждение стояло на месте, но в нескольких местах зияли проломы. Главные ворота, у которых всегда стоял Фёдор Петрович, были распахнуты настежь. Внутри царил хаос: перевёрнутые ящики, разбросанный скарб, распахнутые двери складов. Над руинами, лениво развеваясь на ветру, висело знамя. Чёрный фон, а на нём вышитое золотом солнце.

Седой поднёс к глазам лодонь и выдохнул:

- Золотое солнце на чёрном поле. Это же Орда.

- Орда? - переспросил Саша. - Как они добрались сюда с того берега?

- Как-то сумели, - Мороз сплюнул. - Золотая Тень, мать её.

Но страшнее были столбы. Грубо обтёсанные стволы, наспех врытые перед воротами. К каждому привязали людей - тех, кого Саша знал всю жизнь. А над ними, хрипло каркая, кружили грифоны.

Тела в красном тряпье - каннибалы-бесы - лежали по всей территории. У ворот, возле огорода, у входа в мастерскую. Много, десятка полтора, не меньше, а у дальнего склада, аккуратными рядами, были сложены тела в обычной одежде. Тела жителей.

- Там, внизу, - хрипло сказал Седой. - У главного входа кто-то копошится. Вооружены. Обычные шакалы, не ордынцы. Видать, пришли следом за бесами и перебили их.

- Сколько? - коротко спросил Мороз, передёргивая затвор винтовки и, приставив ладонь ко лбу, тоже стал изучать окрестности.

- С десяток. Пятеро у входа, трое у склада, ещё пара в глубине.

- Вижу, тогда план такой, - быстро заговорил Мороз. - Я с винтовкой на правый фланг, Седой - на левый. Волкодав - по центру, за камнями. Гранаты у меня есть. Кидаем в центр, потом добиваем тех, кто останется.

- Я готов, - сказал Саша.

Они спустились с холма и скрытно подошли к одному из проломов в стене. Отсюда были слышны голоса мародёров.

- Гляди, Боров, скока добра! Эти, придурки, которые под монголов косят, только пузырьки с лекарствами забрали, а всё остальное бросили!

- Тащи всё в кучу, Харон. А ты, Рябой, проверь тот склад. А с теми, трупоедами, мы быстро управились, вот же черти безмозглые, решили с серьёзными пацанами бодаться со своими пукалками! - С восторгом сказал Боров, глядя на трупы каннибалов.

Мороз сделал знак. Седой скользнул влево, Мороз - вправо. Саша занял позицию за валуном. Когда рейдеры собрались группой рядом с награбленным и начали разбирать добычу, все уже были на позициях.

- Давай! - крикнул Мороз, выдёргивая чеку.

Две гранаты ушли в центр группы мародёров. Грохнуло так, что зазвенело в ушах. В воздух взметнулись два облака из пыли, кусков земли, щепок и оторванных ошметков тел. Из десяти мародёров на ногах осталось четверо.

- Огонь!

Мороз бил из винтовки - одиночными, точными выстрелами. Слева отрывисто лаял автомат Седого, а Саша выпустил по бандитам длинную очередь, пока не опустел рожок. Кто-то из мародёров открыл ответный огонь, но быстро рухнул. Меньше чем через минуту всё было кончено.

- Чисто! - выдохнул Мороз.

Они прошли по двору. Десять мёртвых мародёров. Ещё полтора десятка каннибалов в красном, разбросанных по всей территории. И ряды тел у склада - жители. Саша отвёл взгляд. Он не мог и не хотел запоминать их такими, а главное - боялся увидеть среди тел родных.

Они вошли в бомбоубежище. Внутри царил разгром - ящики из-под лекарств выпотрошены подчистую, всё остальное разбросано и перевёрнуто. Они молча шли по пустым коридорам, битое стекло хрустело под ногами в полной тишине, словно подчеркивая пустоту этого места, когда где-то слева, из-за груды покорёженных стеллажей и деревянного хлама, послышался тихий, едва различимый стон.

Саша замер.

- Слышали?

- Там, - коротко бросил Мороз.

За грудой хлама, придавленный упавшим шкафом, лежал человек. Его лицо заострилось и посерело, на груди зияла глубокая рана.

- Петрович! - Саша бросился к старику.

- Вернулся-таки... - прохрипел тот, с трудом разлепляя веки. - А я уж думал... не успеешь...

- Мы здесь. Потерпи. - Засуетился Саша, вытаскивая из сумки перевязочный пакет.

- Не трать... Моё время кончилось, парень. Лучше сядь рядом... Дай на тебя посмотреть. Саша опустился на колени.

- Слушай, парень, они пришли перед рассветом, - начал Петрович. - Дюжина, наверное. Шли тихо, как змеи, мы их не заметили. Сняли часовых. Никто даже сделать ничего не успел, а потом стены подорвали, открыли ворота и началось... - Он закашлялся. Саша придержал его за плечо.

- Твой отец... он пытался с ними говорить. Сказал: "Забирайте лекарства, всё берите, только не трогайте людей", но они не слушали. Всё перевернули, а когда нашли, что им было нужно... начали на столбы вешать тех, кого не убили сразу. Тех, кто сопротивлялся, сражался с ними, но проиграл, а остальных просто... - Петрович замолчал, набираясь сил.

- Твоя мать, она пыталась спрятать Соню, я помогал её укрыть там, за вентиляций, но их нашли. Меня к тому времени уже ударили в грудь, я лежал и почти не видел, что происходит. Слышал только крики, а когда приподнял голову... увидел, как они уводят детей. Четверых детей, и Соня была с ними...Твоя сестра жива, Саша. Её не убили, всех малышей ордынцы забрали с собой.

Саша замер. В груди что-то оборвалось - но не так, как раньше. В этот раз оборвалась безысходность, а на её место хлынула надежда, горячая и обжигающая.

- Жива... - прошептал он.

- Жива, - подтвердил Петрович. - Они детей иногда забирают, я слышал, но не знаю зачем. Может, растят как своих, может, для чего другого, но она жива, парень.

Саша сидел, не в силах произнести ни слова. Вся ярость, вся боль, что копились в нём последние часы, вдруг обрели новое направление. Теперь это была не только месть, но ещё и надежда на спасение последнего родного человека во всем этом жестоком мире.

- Они собирались обратно к реке, - продолжил старик. - Говорили про равнины на востоке, и что Хан будет доволен исполнением его воли... - Петрович снова закашлялся и вцепился в руку Саши.

- Слушай, Саша. Ты помнишь? Я сказал тебе, когда ты уходил: "Давай, с Богом". И ты вернулся, он тебя уберёг. И сейчас ты тоже справишься, я это вижу в твоих глазах. Решимость. Найди её. Найди свою сестрёнку и остальных малышей... - Старик закашлялся, кровь пузырилась на тонких серых губах.

- Спаси их, ведь это все, что осталось от нас. Дети - наше наследие, наше будущее... Иди на заставу, там...там помогут, они знают как.

- Обещаю, - голос Саши дрогнул, но прозвучал твёрдо.

- Вот и славно, - Петрович слабо улыбнулся - той самой улыбкой, с которой совсем недавно отправлял зелёного юнца на его первое задание. - Тогда иди. А я... пойду к ним. Заждались, наверное. - Пальцы старика разжались, глаза словно потухли. Фёдор Петрович умер с умиротворением на иссохшем бледном лице. В подвале повисла тишина.

Саша поднялся с колен. Посмотрел на свои руки - они больше не дрожали.

- Она жива, - сказал он. - Вы слышали? Моя сестра, дети, они их не убили, мы можем их спасти!

- Слышали, - кивнул Мороз. - Значит, теперь у нас две причины добраться до этих ублюдков.

- Доберёмся, - коротко добавил Седой. - Но сначала - застава. Нам нужно их предупредить, ведь если эти чёртовы кочевники перешли реку и не боятся творить такое, то скоро может глянуть что-то куда серьёзнее. К тому же, втроём мы можем только героически склеить ласты, если решим напасть на отряд, уничтоживший целое поселение.

- Нужно предупредить заставу, - согласился Мороз. - Где у вас рация?

Рация оказалась разбита вдребезги, а из столешницы, на которой она стояла, торчал топор. Ордынцы рубили за собой все концы, чтобы никто не смог никого предупредить, пока они не уйдут достаточно далеко.

- Значит, возвращаемся на заставу ножками, - процедил Мороз. - Прямо сейчас.

Саша посмотрел на разбитый аппарат и вдруг сказал:

- Я должен найти отца и мать. Похоронить.

- Саня... - начал Седой.

- Я понимаю, - перебил его Саша. - Понимаю, что времени нет. Понимаю, но я не могу просто уйти. Хотя бы...

Мороз шагнул к нему.

- Волкодав, послушай. Твоя сестра жива. Она сейчас где-то там, с ними, с этими сраными кочевниками, и каждый час, который мы теряем, уносит её всё дальше. Твой отец и мать уже не вернутся, а Соня - она ждёт тебя. Она не знает, что ты жив и что ты придёшь, но она ждёт, как и другие дети ждут когда их спасут. И ты либо похоронишь мёртвых, либо спасёшь живых. Выбирай.

Саша стоял неподвижно. Потом медленно кивнул.

- Ты прав. Нам нужно уходить.

- Соберите всё, что может пригодиться, - скомандовал Мороз. - И бегом. - Он снова повернулся к Саше. - У нас всех ещё будет время для скорби, но сейчас мы должны принимать тяжёлые решения, поверь.

Они быстро собрали патроны и оружие с тел мародёров. Саша надел на шею отцовский жетон и заправил его под рубаху. Солнце уже наполовину скрылось за горизонтом. Грифоны сидели на стенах, крышах и столбах, глядя на живых жуткими черными глазами. Из леса доносился протяжный вой - псы подбирались ближе.

- До темноты нужно убраться как можно дальше, - скомандовал Мороз. - Псины не пойдут за нами: будут пировать на останках, твари мерзкие. - Он остановился на секунду. - Где у вас горючка?

- На западном складе, а что? - Не понял Саша.

- Устроим твоим погребальный костёр, пусть твари жрут мародёров.

Они ускорили шаг и почти побежали прочь от руин, над которыми разгаралось красное зарево, отправляя в последний путь жителей Аптеки. Впереди лежала застава "Доблесть" - пятнадцать километров по пустошам. Позади остался мёртвый дом, над которым кружили падальщики, и чёрное знамя с золотым солнцем, объятое пламенем. А где-то там, далеко на востоке, уходила за реку дюжина воинов Орды, и с ними - четверо маленьких пленников.

Продолжение следует....