Военная кафедра МИФИ. Гл. 4. Еще никогда Штирлиц...
Предыдущая глава: Военная кафедра МИФИ. Гл. 2. Вроцлав
Глава 4. "Ещё никогда Штирлиц не был так близок к провалу"
Прежде чем приступить к занятиям, мне нужно было оформить постоянный пропуск в институт и форму допуска к государственной тайне. С пропуском проблем не было. А вот с допуском…
Через несколько дней, после того, как я оформил все необходимые бумаги, меня вызвали к проректору по безопасности. Николай Семёнович Погожин был немногословен и задал лишь один вопрос:
― Откуда у вас первая форма?
Про верблюда шутить я не стал. Насколько я знал, шутников в Первом отделе не любят. Поэтому, сказал правду. Как меня всегда учили ― говорить правду, одну только правду, ничего, кроме правды. Но не всю правду. Потому что врать нельзя ― на лжи тебя рано или поздно могут поймать. А вот если ты «случайно» что-то забудешь в своей биографии, всегда можно сослаться на волшебное слово – склероз (и тогда окажется, что тот, кто тебя допрашивает, знает о тебе гораздо меньше, чем пытается тебя убедить, что знает). Этот урок я усвоил на выпускном курсе училища, когда под видом общественной работы весь последний семестр ездил на занятия по разведподготовке. Если бы меня спросили, чем я тогда занимался, ответил бы, что учился в военном училище. Если бы стали пытать, «вспомнил» об общественной работе с подшефными школами. Если бы стали пытать дальше, признался бы, что я марсианин. Или, что моя бабушка была Марией Антуанеттой Австрийской, королевой Франции и Наварры. Признался бы во всем, о чём бы попросили, кроме моей подготовки к командировке в Афганистан ― потому что, склероз. А склероз ― причина уважительная.
Ответил, что не знаю. Ошибка какая-то. Я действительно не знал, почему шесть лет назад, когда был обычным курсантом выпускного курса военного училища, мне оформили именно первую форму. Мог только догадываться. Как мог догадаться, что у обычного пехотного лейтенанта, который мотался по разным ТуркВО и САВО, вообще не должно было быть никаких форм допуска. И уж тем более, первой. Но почему моё руководство не подумало об этом, когда встал вопрос о моем переводе в МИФИ? Но формы допуска на нас оформлялись совершенно по другому ведомству, что могло быть дополнительным каналом утечки информации. Да, промашка вышла. Перед моим переводом в МИФИ надо было хотя бы немного понизить мне форму допуска, чтобы ко мне было меньше вопросов. Как известно, не ошибается только тот, кто ничего не делает. Хотя и это не факт. Но сейчас важно было сделать правильные выводы, чтобы избежать подобных проблем для тех, кто придёт нам на смену.
Николай Семёнович окинул меня оценивающим взглядом, затем посмотрел по сторонам. Апельсинов, которыми можно было пытать меня всю ночь, чтобы узнать всю правду, в кабинете не было. Поэтому он просто разрешил мне идти. Я повернулся кругом и пошел к двери. Прекрасно понимая, что сейчас непременно прозвучит, знакомая нам с детства, фраза:
― А вас, Штирлиц, я попрошу остаться.
К моему удивлению, она не прозвучала.
Тем же вечером я встретился с Сан Санычем и рассказал ему о том, что «ещё никогда Штирлиц не был так близок к провалу». Мы посмеялись над случившимся, хотя Сан Санычу явно было не до смеха. Он считал это своим серьёзным упущением. А если знать, как щепетильно Сан Саныч относился к подобным моментам, не трудно было догадаться, как он корил себя за то, что не предусмотрел подобную ситуацию.
Мне оформили вторую форму (перед увольнением из МИФИ, в порядке исключения, у меня будет уже третья форма, чтобы никто в дальнейшем не задавал мне разных вопросов). Казалось, вопрос исчерпан. Но через несколько дней мы совершенно случайно встретились с Николаем Семёновичем в коридоре Главного корпуса.
― Ну, здравствуй, разведчик! На ловца и зверь бежит!
Что я мог ему ответить? Что я тот зверь, который никуда не бегает, а любит лежать на печке и есть сметану? Или удивиться тому, что за пару дней он узнал обо мне, возможно, больше, чем я знаю о себе сам? В этом не было ничего удивительного. Николай Семёнович прежде работал в МИФИ начальником военной кафедры, много лет служил в одном очень серьёзном Главном Управлении, а сейчас руководил Первым отделом в МИФИ и был профессионалом высочайшего уровня. Разумеется, я ответил максимально лаконично, помня, что каждое слово, звук и вздох могут быть использованы против меня:
― Здравствуйте, Николай Семёнович!
― Александр Иванович, вы знаете, что мы меняем систему охраны в институте?
Странный вопрос? Не заметить то, что бабушек-одуванчиков на проходной института заменили бравые прапорщики из МВД, появилось новое ограждение вокруг института и ещё кое-какие мелочи, называемые ТСО, мог только совершенно слепой, глухой и… То есть, по мнению Николая Семёновича, я. Я кивнул в ответ. Что означал этот кивок, мне и самому было не очень-то понятно. Но Николай Семёнович принял его за согласие.
― Вот вы, как бывший диверсант, скажите, как бы вы проникли на … (Николай Семёнович назвал один из объектов института) и вывели его из строя?
Я поинтересовался, в составе диверсионно-разведывательной группы (дрг) какой армии, по его мнению, я должен был проникнуть на этот объект (у разных дрг, разная тактика действий, разные виды вооружения и технических средства разведки)?
― Любой армии нашего вероятного противника. На ваш выбор.
Возможно, потому что мне было лениво придумывать какие-то серьезные многоходовые спецоперации, я выбрал дрг армии той страны, на вооружение которой совсем недавно поступила одна очень забавная «игрушка», благодаря которой не было никакой необходимости проникать на объект для того, чтобы вывести его из строя. И рассказал о своих предполагаемых действиях.
Почему-то Николай Семенович ничего не сказал в ответ, а лишь махнул рукой. Отвернулся от меня и пошёл куда-то по своим делам. Даже невооруженным глазом было видно, что он на меня за что-то обиделся. И не здоровался со мной потом несколько дней.
Но вскоре в систему охраны были внесены некоторые изменения. И Николай Семенович снова стал со мной здороваться. Но почему-то больше подобных вопросов не задавал, хотя дрг есть и в других армиях. И тактика действий этих дрг, виды их вооружения, средств разведки и способы проведения диверсий не стоят на месте. Поэтому их нужно внимательно отслеживать в режиме реального времени и принимать меры противодействия, а лучше ― работая на опережение. Но в то время финансирование обеспечения безопасности даже тех объектов, которые нуждались в особой охране, было не слишком большим и явно не в приоритете у руководства нашей страны.
Разумеется, Николай Семенович никому не рассказал о новом сотруднике МИФИ. И о том, чем, по его мнению, я занимался прежде. Никому. Никому, кроме своего лучшего друга ― начальника штаба Главного Управления, в котором мне предстояло служить дальше. Поэтому следующим летом, во время показных учений, которые проводились со студентами на военных сборах, этот генерал подозвал меня к себе.
― Так разведка, как бы ты организовал здесь засаду?
Мне было лень придумывать что-то мудрёное. Но то, что генерал не обзывал меня диверсантом, я оценил и поэтому предложил обычную засаду с минированием некоторых участков местности и организацией работы различных подгрупп: отвлекающей, огневой поддержки, штурмовой и прикрытия отхода. И показал на местности, где и кого бы я расположил. Как и что бы сделал. Я прекрасно понимал, что сил обычной разведгруппы на результативную засаду в данном случае едва ли хватит, но проблем доставить мы сможем немало.
Когда начались учения, оказалось, что проблемы мы бы создали более чем серьезные. Причем на полученный результат я даже не рассчитывал. И почему-то подумал, что после этого и начальник штаба какое-то время не будет со мной здороваться. Но он тоже был профессионалом и прекрасно понимал, что главная цель учений – не просто развлечь студентов, но и самому узнать что-то новое и чему-то научиться. Генерал поблагодарил меня за хорошую службу. И так же, как начальник офицерской школы из Вроцлава, пожал мне руку. Рукопожатие у него было крепким, по-настоящему мужским.
А мне в этот момент почему-то подумалось о том, как быстро Николай Семенович Пригожин меня просчитал. Единственное, он почему-то решил, что до МИФИ я проходил службу по линии третьего отдела Разведуправления, поэтому и назвал меня диверсантом. Какой из меня диверсант?! Меня ветром качает, передвигаюсь со скрипом, да и то, если ветер попутный. Хотя, что он ошибся, было хорошим знаком. Значит, и ребята из недружественных нам стран будут так думать. Пусть думают, что диверсант. Это было нам на руку. Ведь Отдел, под крышей которого я работал, был для наших врагов гораздо опаснее третьего отдела Разведуправления! Мысль об этом не была «звездной болезнью» и привычкой меряться «крутизной». Просто нас так учили – гордиться тем, где ты служишь или трудишься. И стараться стать лучшими.
Но, если серьёзно, то, что с формой допуска получился прокол, было не очень здорово. Когда, будучи командиром курсантской роты в училище, я получил квартиру, в нашем доме практически у всех были установлены спаренные телефоны. И у моих соседей-полковников, тоже. А мне, старшему лейтенанту, поставили отдельный. Это вызывало ненужные вопросы. Приходилось отшучиваться, что на всех спаренных телефонов не хватило. Но на душе было неспокойно. Слишком много таких «накладок» случалось в 1990-м году. Кому-то из нас они могли стоить жизни. И это было плохим предзнаменованием.
Александр Карцев, http://kartsev.eu































