На свадьбе третьего сентября мне запретили ставить ту самую песню
У Ромы на пульте есть кнопка, подписанная скотчем. На скотче фломастером: 03.09.
Это горячая клавиша, привязанная к одному треку. Рома завёл её на четвёртый год нашей работы, когда понял, что третьего сентября она всё равно нажимается — вопрос только, сколько раз и с какой скоростью к ней тянуться.
Друзья, третье сентября — единственная дата в календаре со своим саундтреком. У Нового года их сорок. У восьмого марта нет ни одного, что странно. А тут один, и его знает вся страна, включая тех, кто утверждает, что не знает.
Я ведущий, тринадцать лет. За эти тринадцать лет у меня было пять свадеб третьего сентября. Заявок на эту песню поступает в среднем семь за вечер. Первая поступает до горячего, обычно от мужчины, который уверен, что придумал это прямо сейчас.
Эта свадьба была шестая. И на ней стояло условие.
За неделю. Кафе у метро.
На встречу с заказчиком я приезжаю со списком вопросов. Их тридцать один, они смертельно скучные, и там есть всё: аллергии, разведённые родители, кто с кем не сидит, кому нельзя микрофон.
Пришла мать невесты, Эльвира Васильевна. Извинялась с порога: за четыре минуты опоздания, за шумное кафе, за дочь, которая на работе и приехать не смогла. Ребята, запомните: человек, который извиняется первые три минуты, потом сообщает что-нибудь железобетонное.
— Дмитрий, у нас всё простое. Никаких конкурсов с раздеванием, никаких голубей.
— Голубей я и сам не предлагаю.
— И одна просьба. Этой песни не будет.
— Какой?
Она посмотрела на меня как на человека, который тянет время из вредности.
— Дмитрий. Третье сентября.
— А. Понял.
— Совсем не будет.
— Лиза её не любит?
— Не любит.
— А почему?
— Потому что не любит, — сказала Эльвира Васильевна тем окончательным тоном, каким объясняют детям устройство мира. — Третьего сентября её не ставят.
— Вообще-то третьего сентября её как раз и ставят.
— Не у нас.
Я записал в стоп-лист: «03.09 — нет». Два слова. Человек, у которого заведена отдельная графа на невест, наступивших на платье, написал два слова и поехал домой.
Про невесту.
Лизе двадцать девять, и восемь лет она администратор караоке-клуба «Соло».
Восемь лет. Человек, который слышал всё, что в этой стране можно спеть, в исполнении людей, находившихся не в лучшей своей форме.
Я подумал: ну конечно. Профдеформация. Я сам не могу слушать «Кукушку» — не потому что песня плохая, а потому что она у меня в голове идёт вместе со звуком двигаемых стульев.
Мысль была логичная. Меня всегда подводят логичные мысли.
Четверг. Звонок Роме.
— Ром. Свадьба третьего. Трек в стоп-листе.
— Уже.
— Что уже?
— Вынул. Ещё во вторник, как график увидел.
Про Рому надо сказать отдельно. Он работает со мной седьмой год, у него плейлист «Свадьба универсал» — двести сорок треков, разложенных по блокам, собирался шесть лет, и Рома помнит в нём каждый переход наизусть. Такие люди ничего не удаляют. Они вынимают, кладут в отдельную папку и подписывают папку датой.
— И я в «Аквамарин» позвонил, — добавил он.
— Зачем?
— У них два зала через стену. Пусть у соседей тоже не ставят. Через стену слышно всё, а виноваты будем мы.
Ребята, это правильная мысль. Это ровно та мысль, за которую я плачу Роме больше, чем в области принято платить диджеям.
Проблема была только одна. В соседнем зале в тот день был юбилей. И администратор Жанна честно, добросовестно, слово в слово передала им, что у соседей эта песня под запретом.
До Роминого звонка про третье сентября в том зале никто не думал. Там был свой репертуар и свои планы на вечер.
После Роминого звонка восемьдесят человек за стеной знали, что рядом есть место, где нельзя.
Нет для нашего человека информации притягательнее.
Кнопку Рома всё равно заклеил синей изолентой, поверх скотча с надписью. Трек лежал в отдельной папке, кнопка была не привязана ни к чему, а он её заклеил. Я спросил зачем.
— Так спокойнее. Рука помнит.
15:20. Приезд.
Напротив «Аквамарина», через дорогу, магазин ритуальных принадлежностей «Память». На двери от руки: «Ушёл на обед. Скоро вернусь». Ниже, другим почерком и другой ручкой, кто-то дописал: «В отличие от некоторых».
Жанна встретила у входа и сразу дала вводную:
— Два чайника одновременно не включайте.
— А если включим?
— Вы не включите. Я вам сказала.
Второй зал, «Малахит», через стену — тот самый, предупреждённый. Юбилей, шестьдесят лет. Я заглянул: надо знать, кто у тебя за стеной. Живая музыка, синтезатор и саксофон.
Саксофон третьего сентября — это, ребята, приговор. Я это понял сразу и решил пока не думать.
16:40. Заявка первая.
Гости ещё рассаживались. Мужчина лет пятидесяти, муж какой-то тёти, подошёл ко мне с лицом человека, которого только что осенило.
— Слушай. А ты в курсе, какое сегодня число?
— В курсе.
— Ну!
— Не будет.
Он не поверил. В этот момент никто не верит. Он даже уточнил, точно ли я ведущий.
И тут я произнёс фразу, которую придумал в машине по дороге и которой, врать не буду, гордился:
— На сегодня технический запрет площадки на этот трек.
Технический запрет площадки. Это не значит ничего, это три слова, поставленные рядом. Но в них есть «технический», а оно на русском человеке работает безотказно: технический — значит, никто не виноват и спорить не с кем.
Мужчина отошёл. Отбита.
17:15–19:30. Заявки со второй по седьмую.
Дальше пошло по нарастающей. Я считал, потому что я всё считаю.
Вторая: женщина, «а можно тихонько фоном, просто чтобы было».
Третья: свидетель, с флешкой. Он скачал файл заранее, дома. «На всякий случай, вдруг у вас нету».
Четвёртая: официант. От себя лично. Им на кухне было интересно, поставим или нет, у них там спорили.
Пятая: записка на салфетке, переданная через ребёнка лет семи. Текст: «03.09 ?». Ребёнок стоял и ждал ответа. Я написал на той же салфетке: «Нет». Он ушёл разочарованный, но с уважением — как человек, лично доставивший отказ на высоком уровне.
Шестая: мать жениха, дипломатично, «а если после торта».
Седьмая: Роме предложили тысячу наличными. Рома молча показал на заклеенную кнопку и сказал, что за тысячу изоленту не отдирают. Мужчина ушёл, кажется, зауважав.
Семь заявок к половине восьмого. Средняя за весь вечер по всем моим третьим сентября — семь. Мы шли с двукратным опережением графика.
19:40. Инцидент.
Про закон коротко: в 19:40 на любой свадьбе происходит Инцидент. Не в 19:20 и не в 20:00. Вывел эмпирически за тринадцать лет, механизма не понимаю, но график не подводил ни разу.
В 19:40 в «Аквамарине» погас свет в половине зала.
Два чайника. Кухня включила два чайника. Жанна была права, и отдельно отмечу: она не пришла злорадствовать. Она пришла с фонариком и молча полезла в щиток. Вот это профессионализм, всё остальное разговоры.
Ноутбук у Ромы работал от батареи, колонки — нет. И в тишине, при семидесяти четырёх гостях в полутьме, стало отчётливо слышно, что происходит за стеной.
Саксофон играл, вы догадываетесь что.
Играл, надо отдать должное, с чувством.
Семьдесят четыре человека одновременно повернули головы к стене. Лиза, в белом, в полутьме, повернула тоже.
Я стоял с мёртвым микрофоном и думал одну-единственную мысль: технический запрет площадки распространяется на площадку, а не на соседнюю площадку, и если спросят — я так и отвечу.
Свет дали через одиннадцать минут. За это время в «Малахите» песню доиграли до конца, а у меня появилась восьмая заявка — от той же женщины, что просила фоном.
— Ну вот же. Всё равно уже.
Это очень наш аргумент. Всё равно уже.
Я сказал: не всё равно.
20:10–23:00. С девятой по одиннадцатую.
Девятая: жених. Максим подошёл сам, слегка смущаясь, и сказал: «Дим, может, ну её, эту секретность». Я сказал: это условие Эльвиры Васильевны.
— А. Понял. Вопросов нет, — ответил Максим с такой скоростью, что я узнал об их будущей семье больше, чем за всю встречу в кафе.
Десятая: тот же свидетель, опять с флешкой, теперь гораздо увереннее, потому что выпил.
Одиннадцатая: Жанна. Ей позвонили из «Малахита» и попросили передать, что если у нас будет, то у них тоже будет, и хорошо бы одновременно. Я не стал уточнять зачем. Иногда лучше не знать, что задумали за стеной.
Одиннадцать отбитых заявок. Столько я не отбивал за тринадцать лет вообще ничего, включая просьбы дать микрофон человеку, который уже держал микрофон.
23:40. Семён Игнатьевич.
Дед жениха. Семьдесят девять лет. Весь вечер сидел с краю, ел мало и обстоятельно рассказывал соседке, каким Королёв был раньше.
В 23:40 он встал, поставил на стол колонку и включил.
Своя колонка. Он привёз её с собой, в пакете. Потом объяснил:
— Я в гостях музыку не заказываю. Я привожу.
И заиграло. Вы понимаете что.
Я стоял в трёх метрах, и у меня было секунды две. За тринадцать лет усвоено твёрдо: если событие уже случилось, ведущий может либо возглавить, либо остаться в стороне. Второе всегда выглядит хуже.
Я посмотрел на Лизу.
Лиза сняла туфли и пошла танцевать.
23:41–00:05.
Она танцевала как человек, который знает эту вещь наизусть в трёх аранжировках и в исполнении полутора тысяч непрофессионалов. И подпевала. Эльвира Васильевна стояла у окна и подпевала тоже, и на лице у неё не было ничего похожего на катастрофу.
А потом песня кончилась, и зал стал расходиться.
Не сразу. Сначала засобиралась пожилая пара. Потом семья с ребёнком — тем самым, с салфеткой. Потом группа мужчин, которая до этой минуты не собиралась никуда до утра и обсуждала, где брать ещё.
В 00:05 в зале оставалось двенадцать человек, из них четверо — мы с Ромой, Жанна и Семён Игнатьевич с колонкой.
Оплачено было до часу.
Разговор, который надо было провести неделей раньше.
Лиза сидела за столом и ела — первый раз за вечер: невесты не едят, это статистика, у меня и на это графа. Я подошёл извиняться, честно шёл сказать, что не удержал.
— Да нормально всё, — сказала она. — Просто рано.
Я говорю: рано?
— Ну да. Её нельзя ставить раньше полуночи.
Я сел.
— Лиза. А почему?
— Потому что после неё ничего не идёт, — сказала она тем ровным голосом, каким сообщают вещи, очевидные для них с двадцати одного года. — Это последняя песня. Её все ждут, а когда дождались — всё, вечер закрыт. У нас в «Соло» её до часу ночи не ставят никогда. Поставишь в одиннадцать — в полдвенадцатого зал пустой, хоть свет выключай.
Я тринадцать лет вывожу законы. Закон 19:40. Количество тостов до первого «а теперь серьёзно» — три, а если за столом есть военные, два. А эта женщина за восемь лет в караоке вывела закон точнее моего: мой про то, когда придёт беда, её — про то, как её не пустить.
— Мне мама сказала: скажи ему, что нельзя. Я сказала: скажи, что нельзя до полуночи.
— Она сказала: совсем нельзя.
— Ну да, — Лиза даже не удивилась. — Мама всегда округляет в сторону нельзя.
Про формулировку.
Я мог бы сказать, что мне обидно за сорванный вечер. Или за людей, ушедших на час раньше оплаченного.
Правда другая. Мне жалко формулировку.
«Технический запрет площадки». Я придумал её в машине. Я произнёс её одиннадцать раз, и с каждым разом она звучала весомее. К девятому я говорил так, будто за этим стоит подписанный документ с печатью. Мне хотелось двенадцатого раза.
И она была не нужна. Ни одного из одиннадцати. Всё, что от меня требовалось, — задать один вопрос. Не «почему нельзя», а «до скольки нельзя».
Тридцать один вопрос в списке. Графа на каждую ерунду. И ни одного вопроса про время — у человека, который всю свою профессиональную репутацию построил на том, что беда приходит в 19:40.
Счёт.
Шестая свадьба третьего сентября. Заявок — одиннадцать при среднем семь. Отбито — одиннадцать. В моём зале прозвучала — один раз, в 23:41, и не с моего пульта.
Зал разошёлся за двадцать четыре минуты.
Одно наблюдение — это не статистика, нужна вторая точка. Седьмая свадьба третьего сентября у меня уже есть, через год. В Мытищах. С Мытищами у меня отдельные отношения, но это не сегодняшняя история.
Изоленту Рома с кнопки так и не снял. Говорит, до следующего сентября всё равно заново заклеивать, а изолента хорошая.
Рассказывает Дима, ведущий свадеб — один из выдуманных рассказчиков серии. Остальные их истории — в профиле.
Ничего этого не было. Всё это правда.





