Уже полгода супруги из Москвы не видели свою 10-летнюю внучку, которую мать и отчим сдали в детский ашрам в Самарской области. Оторванных от родителей малышей со всей страны там заставляют совершать странные ритуалы и поклоняться основательнице культа.

«Спасите внучку!»

Когда супруги Николай и Елена Ч. увидели видеозапись из ашрама (есть в распоряжении редакции) с участием своей десятилетней внучки, им обоим стало дурно.

«Там в беседке собрались завернутые в покрывала дети, — с ужасом рассказывает aif.ru Елена. — В центре стоял украшенный цветами портрет пожилой индийской женщины. Дети, в том числе и наша внучка, поочередно подходили к этому портрету, опускались перед ним на колени, клали жертвенные подношения и поклонялись ему. С тех пор прошло уже больше полугода. Но мы никак не можем вытащить свою малышку из этого страшного места».

Еще несколько лет назад эта московская семья жила обычной безоблачной жизнью. Николай по профессии геолог, ездит в экспедиции по всей стране. Елена — логопед-дефектолог на пенсии. Их дочь Нина — детский стоматолог, одна воспитывала своих двух дочек: Алину и Кристину, 10 и 16 лет (имена всех несовершеннолетних изменены). Все мирно и дружно жили в одной квартире на юго-западе Москвы. Беда пришла, откуда не ждали.

«Мы были бы рады, если бы дочь устроила свою личную жизнь, нашла достойного мужчину, — признаётся Елена. — Но в 2024 году Нина сообщила нам, что любит охранника расположенного в нашем доме частного детского сада Юрия Т. и беременна от него. Он приезжий, без образования, с повадками сидельца. Но самое страшное, что Юрий оказался адептом деструктивного культа».

В спальне установили алтарь

Нина и Юрий поженились, после рождения общей дочки Маши они съехали в съемную квартиру. Забрали от бабушки и дедушки старших девочек. И практически сразу начались странности.

«У нас была воцерковленная семья, мы ходили в храм на службу, я и сестра учились в воскресной школе, — делится с aif.ru Кристина. — После того как мы переехали, мама запретила нам ходить в церковь. Отчим установил в спальне алтарь с портретом индийской женщины и постоянно медитировал возле него. И мама тоже стала медитировать».

По словам девочки, отчим и Нина общались только на темы духовных практик. Если раньше Нина каждое воскресенье ходила в церковь на службу, то после замужества они с Юрием стали по воскресеньям ездить куда-то за город. И однажды взяли с собой детей.

«Нас привезли куда-то под Видное, — рассказывает Кристина. — Это был большой коттедж в дачном посёлке. Там жили индийцы. И там огромные портреты той самой женщины с алтаря отчима, на всю стену. Туда приезжали адепты культа, как мои мама с отчимом. С детьми. Нас заставляли подходить к алтарям и поклоняться портрету, совершать разные эзотерические ритуалы».

Коттеджи за железным забором

Девочка была в шоке после посещения этого места. И наотрез отказалась впоследствии ездить в Видное. А Алина и Маша были слишком маленькими, чтобы высказывать свою точку зрения. Их туда возили. А потом случилось страшное.

«В сентябре Нина взяла в школе, где училась Алина, справку, что переводит ее на домашнее обучение, — сообщает бабушка девочек. — И уехала с ней куда-то. Хотела взять и Кристину, но та под предлогом выноса мусора перед поездкой сбежала к нам. Нина вернулась одна, без Алины. Сказала, что оставила ее в детском лагере учиться».

Бабушка и дедушка смогли узнать адрес этого «лагеря». Это оказалась село Красный Берег в Исаклинском районе Самарской области. Николай Ч. сразу отправился туда. То, с чем он столкнулся в этой деревне, потрясло закаленного геолога до глубины души.

«Я приехал по адресу, это оказалась бывшая турбаза, — сообщает Николай. — Несколько коттеджей за высоченным железным забором. Внутрь меня не пустили. Вышла женщина, назвавшаяся руководителем лагеря Луизой Б., и показала мне заверенную у нотариуса доверенность на ее имя, что Нина передаёт ей на проживание Алину».

Также, по словам дедушки, женщина показала ему написанную Ниной от руки записку, в которой уведомляет, что запрещает передавать девочку кому-то, кроме ее матери. Тогда Николай отправился в местное отделение полиции с заявлением, что в лагере силой удерживают его малолетнюю внучку. Участкового пропустили на территорию. Он сделал внутри несколько фотографий и видео.

«Там около двух десятков детей, — рассказывает aif.ru Николай. — В комнатах у них двухъярусные кровати. Абсолютный бардак, и сомневаюсь, что им меняют постельное бельё. Полицейские были настроены мне помочь. Но тут подъехала машина, вышел какой-то человек в штатском, что-то шепнул участковому. И сразу отношение ко мне переменилось».

Николай потребовал встречи с внучкой. Снова из ворот вышла Луиза Б. и продемонстрировала ему справку, что Алину увезли в Тольятти на 10 дней лечить зубы. Деду пришлось уехать из Красного Берега несолоно хлебавши.

Великая Мать Шри Матаджи

«Местные воспринимают эту общину совершенно нормально, — удивляется Николай. — Я разговаривал с почтальоном. Он сказал, что детки одеты-обуты, аккуратно выглядят, иногда выступают с концертами в сельском ДК — играют на индийских музыкальных инструментах, им хорошо. Мол, чтоб я так жил».

Эта организация совершенно не скрывается. У детского лагеря в Красном Береге есть даже свои паблики в соцсетях, так и называются: «ПреКрасный Берег». Это ашрам международного движения «Сахаджа-йога», которое основала жительница Индии Нирмала Шривастава, известная как Шри Матаджи, или Великая Мать. Именно ее портреты висят в ашрамах в самарском Красном Береге, подмосковном Видном и десятках других по всей России. Именно адептами культа Шри Матаджи являются мама и отчим маленькой Алины.

Судя по фото и видеоматериалам сообщества «ПреКрасный Берег», детей там учат поклоняться Шри Матаджи, приносить ей жертвы, медитировать, проводить ритуалы, в том числе и ночные.

Руководит всем этим бывшая библиотекарь из Тольятти Луиза Б. Именно она собирала деньги с адептов культа на покупку заброшенной турбазы «АвтоВАЗа», чтобы организовать очередной ашрам «Сахаджа-йоги» на самарской земле. Да не простой ашрам, а детский.

«Милостью нашей Великой Матери начата работа по организации Сахаджа школы в России, — такие посты адепты культа распространяли по соцсетям в 2020 году во время сбора денег. — Сахаджа-йоги из России, имеющие опыт работы в таких международных проектах, как Дарамсала, Чентрасси, Деви Скул, Боротин, детские летние сахаджа-лагеря в России, начали подготовку к работе круглогодичного детского центра — школы. Благодаря международной поддержке всей сангхи через официальное объявление в мировой рассылке новостей и накопленному многолетнему опыту "Русская Дарамсала" может стать ещё одним местом благословения Шри Матаджи для нашего будущего. Очень надеемся на вашу вибрационную поддержку».

К чему готовят девочек?

Тогда последователям Великой Матери удалось собрать необходимые 3 020 000 рублей на покупку объекта, и вот уже пять лет под Самарой действует детский ашрам. Явление, судя по поведению местных властей, — абсолютно нормальное.

Хотя дети со всей России, переданные туда по доверенности своих родителей, лишены возможности получать образование — как сообщили дедушке Алины полицейские Исаклинского района, детей там учат несколько мам, периодически приезжающих в ашрам из Тольятти.

«Нас даже не то больше тревожит, что Алиночка там нормально не учится, — признается бабушка девочки. — Мы изучили весь контент этого ашрама в соцсетях и увидели, что там проводятся так называемые «Дни мальчиков». В эти дни девочкам наносят яркий макияж, наряжают, и они должны с утра до вечера ублажать мальчиков, прислуживать им, делать приятное. Я боюсь подумать, кого из малышек воспитывают, к чему готовят».

Вернувшись в Москву, Николай Ч. начал отправлять заявления во все возможные органы Исаклинского района Самарской области, на территории которого располагается ашрам, где держат его внучку. Но, по словам адвоката семьи Александра Вахромеева, местные полиция и опека дают один ответ: ребенок помещен туда законным представителем — матерью, значит, всё в порядке.

«Единственный, кто отнесся к нам адекватно, это прокурор Исаклинского района, — поясняет адвокат. — Он сразу включился, инициировал ряд проверок. Но, по его словам, у них всё так юридически тонко организовано, что со стороны закона не подкопаться. Хотя это нонсенс — родители по доверенности сдают туда детей, и это считается законным. Более того, по нашей информации, девочек оттуда на три года отправляют на обучение в Индию, и чему их там учат — вопрос. Как выяснилось, скоро туда должна поехать и Алина».

Бабушка и дедушка малышки подозревают, что внучку отправили подальше от дома, а, возможно, скоро отправят еще дальше, не столько для того, чтобы она стала великой йогиней. А потому, что отчим просто захотел избавиться от чужого ребенка.

«Я спасу человечество»

Между тем культ Шри Матаджи достаточно одиозен. Сама она умерла в 2011 году и еще при жизни считала себя мессией.

«Я объявляю, что Я Та, Кто должен спасти человечество, — писала основательница культа в своих книгах. — Я объявляю, Я Та, Кто является Ади Шакти, Кто есть Изначальная Мать, Шакти, Желание Бога, Которая воплотилась на этой Земле, чтобы дать значение Ей Самой, этому Созданию, людям. Но сейчас в Моей полной форме и в Моих полных силах я пришла на эту Землю, не только ради спасения людей, не только ради их освобождения, Но ради дарования им Царства Небесного, радости, блаженства, которые ваш Отец хочет даровать вам».

Шри Матаджи с начала 90-х приезжала в Самарскую область несколько раз. И всегда ее встречали с помпой: телевидение, шикарный лимузин, море цветов, детский хор, поющий приветственные песни, — судя по всему, Великая Мать очень любила несовершеннолетних. Ее визиты согласовывались на уровне администрации региона. Наверное, именно поэтому в Самарской области самое большое количество адептов культа — около 80 000 человек.

«Сахаджа-йога характеризуется многими исследователями как деструктивный культ, но он пока не запрещен в РФ, — отмечает религиовед профессор Александр Дворкин. — Нахождение в нем ребенка опасно для его здоровья, психического и физического. Медитации уводят человека в воображаемый мир и отлучают от реальности. Там практикуется агрессивное вегетарианство, растущий организм не получает необходимых для него животных белков. Еще в этом культе практикуются техники пробуждения кундалини. Согласно индуистским представлениям, эта чакра находится в паху, то есть, как можно предполагать, может пробуждать и сексуальность. Не думаю, что это полезно, а особенно детям в таком раннем возрасте».

«Что незнакомо — то плохо»

Сама мать Алины уже перед выходом публикации заявила aif.ru, что забрала дочку из ашрама.

«Ребенок уже живёт со мной, — сообщила Нина. — Обращение моей мамы в газету — это попытка оказать давление на нашу семью».

Женщина не стала вдаваться в подробности о своей вере и о том, что происходит с детьми в общине. Но руководительница ашрама в селе Красный Берег Луиза Б. ответила на вопросы издания. Она считает, что ничего противоестественного для детей у них не происходит.

«Нас в этом году проверяли все ведомства и никаких нарушений не нашли, — акцентирует Луиза. — Дети учатся с репетиторами по общеобразовательной программе. Утром и вечером они медитируют, расслабляются. Но ведь и медициной доказано, что медитация полезна для здоровья. Шри Матаджи — эта наша основательница, ее учение распространено по всему миру. Я не думаю, что вредно, когда дети находятся в равновесии, тем более в наше неспокойное время».

По словам Луизы, ребятам очень хорошо в ашраме — они гуляют по ольховому лесу, катаются на сапах по реке, загорают на заливных лугах.

«Что касается поездок детей в Индию, то там школа, обучающая по оксфордским программам, — отмечает руководитель ашрама. — Ребята учатся, медитируют и играют на индийских музыкальных инструментах. После этой школы сдаются государственные экзамены, и можно поступить в мировые вузы. Например, одна наша девочка сейчас учится в Милане на дизайнера, вторая — в Малайзии. Ничего страшного у нас нет. Просто бабушка и дедушка Алины не хотят вникать в наше учение, поэтому им и кажется, что то, что незнакомо, — плохо».

Тем временем Елена и Николай Ч. подали иск в суд об определении порядка общения с внучкой. Сложность в том, что мать девочки, по их словам, в суд отказывается являться. Также они намерены подать иск об ограничении Нины в родительских правах. Сейчас адвокат семьи готовит обращение в Генеральную Прокуратуру РФ.

https://aif.ru/society/religion/devochek-uchat-sluzhit-malch...

Подписывайс на АиФ

Если вам казалось, что в первой части этой истории творилась какая-то жесть, то нет, то были только цветочки. Настоящая жесть будет дальше. Перед прочтением нижеследующего текста убедитесь, что вам есть куда блевать.

Итак, Роша посадили на два года. Он мотал свой срок в квебекской тюрьме. Все сектанты тоже переехали в Квебек, сняли жильё, нашли какие-то подработки. Жак, Клод и Габриэлла после отсидки присоединились к ним. Они жили вместе, соблюдая установленную Рошем иерархию — царица Жизель была за главную, а её правой рукой была первая фаворитка Роша — Соланж Буаляр. Они ждали, пока Рош отсидит свой срок. Сам же Рош регулярно созванивался с ними, давая указания. В тюрьме он написал автобиографическую книгу «Путь Моисея».

В этой книге Рош написал много интересного о своей жизни и своём большом члене. О том, как папаша его в детстве бил, о своём большом члене, о своей дружбе с медведями, о своём большом члене, о своих медицинских познаниях, о единении с природой, и о своём большом члене. О том, как хорошо жилось в «Горной семье». И о том, что Ги сам попросил его кастрировать. И что Ги вообще-то ребёнка убил. И о своём большом члене.

Рош отсидел полтора года и был отпущен досрочно за примерное поведение. Он сразу же воссоединился со своей паствой и начал думать, как жить дальше. Он решил, что надо валить из Квебека в Онтарио, где их никто не знает. К тому же он пообещал, что больше не будет бухать и отныне в общине не будет никакого насилия (спойлер — он соврал). В мае 1984 сектанты уехали в провинцию Онтарио. Всего их было 22 человека: трое мужчин (включая Роша), девять женщин и десять детей. Среди них были и старшие дети Роша — Франсуа и Рош-младший. По некоторым сведениям, первая жена Роша (Франсина Гренэ) к тому времени уже умерла, но это не точно.

Сектанты нашли себе новое место около города Линдси и посёлка Бернт-Ривер, провинция Онтарио. Здесь они начали строить новую общину, гораздо больше прежней. Рош благодаря своей могучей харизме умудрился получить разрешение на строительство фермы. Сектанты отстроили целых четыре хижины, где располагались разные мануфактуры — пекарня, лесопилка, пивоварня, маслобойня, коптильня и прочее. Сам Рош, как нетрудно догадаться, почти не работал. Он смастерил пилораму и мельницу, а затем лёг отдыхать, глядя, как работают другие. Они напоминали Рошу трудолюбивых муравьёв. Тут-то Рош и придумал своей секте новое название, с которым они войдут в историю — «Дети Муравейника». Своё имя он тоже переменил, произнося его теперь на английский манер — Рок.

Постепенно сектанты довели свою общину до ума, обзавелись огородом, курами и козами. Но не деньгами. Если в Квебеке им давали хорошие соцвыплаты, то в Онтарио не платили ни хрена. Первое время сектанты промышляли кражами в магазинах Линдси, но их быстро поймали. Власти города решили помиловать воришек, если они пообещают больше не воровать. Как ни странно, они сдержали обещание. Им позволили немного подзаработать на общественных работах в городе. Рош тем временем налаживал полезные связи и давал нужным людям «попользоваться» его жёнами в обмен на деньги и разные полезности. Кое-что жертвовали сердобольные соседи, даря им детскую одежду, инструменты и прочие вещи. Никто в этой глуши не знал, что это за люди и чем они прославились в Квебеке. Все считали их просто кучкой странных чудиков.

Странные чудики тем временем писали письма родне с просьбой прислать им побольше денег — так велел Рош. Те, кому денег прислали, тут же были объявлены «чистыми», а те, кому прислали шиш с маслом — соответственно, «нечистыми». Так сложилась новая иерархия в секте, которая распространялась и на детей — всех детей «нечистых» Рош называл рабами или животными, плохо кормил и часто бил. Ниже всех в этой иерархии была Мариса. Рош запретил ей разговаривать без разрешения, а её муж Жак должен был её бить, если она ослушается. Ей было запрещено также спать с Жаком, говорить с ним и даже смотреть на него. Вскоре её вообще выгнали в отдельный сарай, как Ги Вьера.

Постепенно финансовые трудности начали отступать — когда пошёл первый урожай, сектанты начали торговать в городе овощами, хлебом и прочими плодами своих трудов. Но это не значит, что стало лучше жить — ситуация напоминала старый анекдот про подорожание водки и «сынок, ты будешь меньше есть». Почти все деньги Рош спускал на бухло, а сектанты питались одной картошкой. И чем больше Рош пил — тем более жестоким он становился.

Рош постоянно выдумывал себе новые развлечения. Например, он заставлял своих жён драться голыми и без правил. Затем додумался устраивать такие бои среди детей. Ещё ему очень ему нравилось смотреть, как кого-нибудь избивают толпой. Он и сам с удовольствием бил сектантов всем, что под руку попадётся. Иногда он брал кого-нибудь из детей и держал над костром, угрожая сжечь — и смотрел, как мать ребёнка ползает перед ним, умоляя о пощаде. Но сектанты всё равно верили, что «папочка Моисей» любит их всех, и ползали перед ним, жрали говно (теперь уже в буквальном смысле) и дохлых крыс, надеясь получить от него немножечко любви. И очень огорчались, когда не получали ничего.

Ещё одним любимым развлечением Роша были оргии — так «папочка Моисей» проявлял любовь. В этих оргиях участвовали все члены секты, включая детей. И хотя детей никто не насиловал (по крайней мере, это никем не подтверждалось), но всё же Рошу очень нравилось, когда детишки ублажали его руками и ртом, а потом смотрели, как взрослые трахаются. Хоть чего-то похожего на нормальное воспитание практически не было, почти всё их обучение заключалось в пьяных проповедях Роша. Содержание этих проповедей могло бы свести с ума даже самого стойкого средневекового инквизитора. Помимо этого, детей часто били камнями, подвешивали на деревьях, мочились на них и делали прочие гадости.

Все эти манипуляции с «любовью» привели к тому, что Габриэлла убила своего пятимесячного ребёнка. Пьяный Рош однажды заявил, что ребёнок нечист и носит метку дьявола (видимо, это было обычное родимое пятно). Габриэлла сразу поняла, какая судьба ждёт её ребёнка и решила проявить «милосердие». Ранним утром 26 января 1985 она вынесла ребёнка на мороз и оставила в снегу, где тот замёрз насмерть. Рош сам уведомил полицию о смерти ребёнка — он уже успел подружиться с местным судмедэкспертом, и тот заключил, что ребёнок умер от синдрома внезапной детской смертности.

Примерно в то же время Мариса заявила, что не может больше так жить и хочет покинуть общину. И хотя Рош обычно пресекал такие желания самыми жестокими способами, но в этот раз он согласился. Но поставил условие — старшая дочь Марисы, которой не было и десяти лет, останется в общине. Мариса прекрасно понимала, какая судьба ждёт её дочь, но всё равно приняла условие. Она была намерена обратиться в суд, чтобы вызволить дочь.

Полиция и соцслужбы с интересом изучила показания Марисы и её детей, которых ей было позволено забрать. Врачи выявили у её детей тяжёлое недоедание. Дети Марисы рассказывали о странных ритуалах, как Рош потрошил какое-нибудь животное и купался в его крови. Также они рассказали об оргиях и участии в них. Этих историй было достаточно, чтобы обратиться в суд с требованием лишить сектантов родительских прав.

Думаете, после таких показаний было возбуждено уголовное дело? А вот и нет. Следствие вела независимая экспертная комиссия, и после упоминания о детях на оргиях у них было возбуждено кое-что другое. Они стали расхваливать Роша, говоря, что он изобрёл невероятно прогрессивный метод воспитания. А в рассказы о пытках и ритуалах они просто не верили, считая их преувеличением. Обалдевший судья задал простой вопрос: кто-нибудь из «независимых экспертов» вообще ездил в общину, смотрел, что там да как? Ответ был отрицательный.

Судья отстранил «экспертов» от расследования, напоследок высказав всё, что о них думает. Затем поручил соцработникам съездить в общину и проверить, как там обращаются с детьми. Те приехали и нахватались впечатлений на всю жизнь. Дети жили в страшной антисанитарии, у всех было сильное недоедание и гнилые зубы. Многие из них значительно отставали в развитии. В декабре 1985 социальщики лишили всех сектантов родительских прав и забрали детей в детдом — всех до единого. Но больше никаких обвинений Рошу не предъявили, ведь те, кто мог свидетельствовать против него, молчали. Даже Мариса Гренье не дала никаких показаний против Роша. Ей было достаточно того, что она спасла свою старшую дочь, и не хотела больше говорить о Роше или даже думать о нём.

Оставшись без детей, Рош окончательно оскотинился. Теперь его рукоприкладства доходили до настоящего членовредительства. Его отношения с алкоголем вышли на новый уровень — теперь он вообще не просыхал. Переломы, ожоги, порезы стали обыденностью, причём обращаться в больницу сектантам строжайше запрещалось. И хотя сектанты верили, что через Роша действует сам Господь, и всю дичь он творит ради их же блага, они уже по-настоящему боялись, что будет с ними дальше. Иногда они убегали в лес, порой уезжали из общины к родственникам. Такие самоволки бесили Роша сильнее всего. Тех, кто покидал общину без его разрешения, ждали самые страшные кары.

Однажды он ударил Жизель ножом в бедро за то, что она уезжала. Рана опухла и загноилась, и Рош «прооперировал» её раскалённым напильником. В другой раз он переломал ей половину рёбер. Беременной Николь он прижёг живот газовой горелкой, а потом избил её до выкидыша. Жози он сжёг почти всю спину. Часто он зажимал женщинам соски плоскогубцами и тисками до крови. Иногда он даже стрелял в них, но не насмерть. Однажды Рош решил сделать Жаку обрезание, и отрубил ему почти треть члена.

Больше всего доставалось «нечистому» Клоду. Ему ломали ноги кувалдой, калечили пальцы, жгли задницу, резали битым стеклом... Все пальцы у него были неоднократно переломаны. Рош выбил ему 11 зубов. Однажды он заставил Клода натянуть тугую резинку вокруг мошонки и так ходить весь день. Одно яйцо у Клода в результате воспалилось, и Рош вырезал его зазубренной бритвой. Он хотел даже казнить Клода через побивание камнями и устроил голосование по этому поводу. Сектанты проголосовали против, но Рош применил свой коронный аргумент «я пророк, а вы говно», и решил сжечь Клода заживо. Клод убежал в лес и прятался в кустах, пока Рош не протрезвел.

Ничуть не меньше доставалось Габриэлле. Она тоже была из «нечистых», поэтому огребала много. Стоило ей пожаловаться на зубную боль — и Рош вырвал ей восемь зубов (по другой версии, он вырвал ей зубы за плохие продажи хлеба, но сама Габриэлла эту версию не подтверждала). Как-то раз он вколол ей неведомо какую дрянь в спину и сломал иглу, оставив обломок в её теле. Изуродовал ей грудь ножом, сжёг гениталии газовой горелкой... Однажды Рош так сильно избил Габриэллу, что у неё матка вывалилась наружу. Рош попытался запихнуть обратно выпавший орган кулаком, но потом просто кое-как отрезал. К счастью, вскоре Рош уехал в город по делам, и Габриэлла смогла обратиться в больницу, где ей сделали нормальную операцию. Впрочем, Рош всё же наказал Габриэллу за эту самоволку — отрезал ей кусачками мизинец на левой руке (запомните — на левой).

Осенью 1988 в истории секты произошёл переломный момент — ужасная гибель Соланж Буаляр. Этой женщине вообще пока что везло — она не только огребала меньше всех, но и стала главной женой Роша и его царицей, вытеснив с этого трона Жизель. Соланж пожаловалась Рошу на боль в животе. Ничего страшного в её животе, скорее всего, не происходило, разве что слегка скрутило от хренового питания. Но Рош заявил, что у неё тяжёлая болезнь печени, и надо срочно оперировать. И ушёл готовиться к операции (в смысле — бухать).

Операция состоялась в пекарне тем же вечером. Рош, пьяный в драбадан, сперва ударил Соланж в живот. Затем раздел её, положил на стол и сделал ей клизму из патоки, растворённой в масле. Потом сунул ей трубку в рот (ту же самую, которой только что делал клизму) и велел прочим сектантам в неё дуть, чтобы «наполнить её жизнью». После этого Рош разрезал ножом живот Соланж, вырезал оттуда кусок внутренностей и зашил. И напоследок велел окунать Соланж попременно в холодную и горячую воду. Как нетрудно догадаться, несчастная женщина умерла в страшных мучениях.

Смерть Соланж потрясла всех сектантов, но сильнее всего был огорчён сам Рош. После похорон он попросил Жака его застрелить (жаль, что он отказался), а затем пошёл топиться на речку. Но внезапно разверзлись хляби небесные, и голос Господа возвестил «Не умирай, Рош!» (этот последний факт, если что, записан со слов самого Роша, так что можно не верить). Вернувшись, он велел сектантам никому за пределами общины не рассказывать о смерти Соланж. А если кто спросит — говорить, что она уехала к родственникам.

Несколько дней спустя Рош вышел к сектантам необыкновенно радостный. Господь во сне сообщил ему, что Соланж не полностью умерла, и её душа переселилась Рошу в яйца — а значит, её можно воскресить. Он велел выкопать гниющий труп Соланж, облил уксусом, проделал в черепе дырку и подрочил туда. Воскрешения, естественно, не произошло. Он повторил эту процедуру ещё дважды — с тем же результатом. Тогда Рош велел кремировать тело, после чего забрал несколько костей. Из ребра Соланж он сделал себе ожерелье, которое всегда носил под бородой, а другие кости замариновал в банке, залив смесью масла, уксуса и спермы. Последний ингредиент он, кстати, время от времени подбавлял, надеясь, что чудо всё же случится.

Сектанты были потрясены смертью Соланж не меньше Роша. Теперь они видели, что «Моисей» — не целитель, не чудотворец и не пророк. Они стали всё чаще уезжать к родственникам на выходные. Умнее всех поступила Жизель Лафранс — бывшая царица однажды уехала к родным и больше не возвращалась в секту. Впоследствии многие сектанты последовали её примеру.

Финальный твист в истории «Детей Муравейника» произошёл 26 июля 1989 года, когда Габриэлла пожаловалась на боль в правом мизинце (помните, куда делся левый?) Рош, уже пьяный, сказал, что сейчас её вылечит. Он вытащил нож и пригвоздил руку Габриэллы к столу, после чего ушёл бухать дальше. Вернулся он где-то через час, когда рука Габриэллы уже посинела. Тогда он взял другой нож и начал пилить руку Габриэллы чуть выше локтя. Добравшись до кости, он отбросил нож и взял топор — и отрубил Габриэлле руку. Культю кое-как промыли и перевязали. Всё это время Габриэлла оставалась в сознании — она думала, что если вырубится, то Рош сочтёт её мёртвой, и тогда неизвестно, что ему в пьяную голову взбредёт.

Через пару дней Рош решил осмотреть рану Габриэллы, и начал ковырять культю ножницами, чтобы «вырезать инфекцию». Габриэлла в ужасе сбежала в лес. Но идти ей было некуда. После двух дней скитаний по лесам она вернулась. Рош, как обычно пьяный, снова начал её «оперировать». Опять что-то ковырял ножницами и прижигал раскалённой кочергой, которую постоянно на неё ронял. А заодно врезал ей молотком по голове. Этот удар, видимо, вправил Габриэлле мозги на место — только теперь ей стало понятно, что из себя представляет Рош Терио. 14 августа 1989 она снова сбежала, и на этот раз навсегда.

Габриэлла направилась в Линдси и обратилась в больницу. Врачи были удивлены, что она вообще жива после всего произошедшего, и вызвали полицию. Габриэлла рассказала им всё, что с ней случилось. А полицейские чуть ли не плясали от радости — наконец-то у них есть конкретные обвинения против Роша, теперь-то он не отвертится! Снарядившись как следует, полицейские направились на ферму сектантов...

…И никого там не нашли. Ферма оказалась заброшенной. «Дети Муравейника» словно сквозь землю провалились!

Долго ли, коротко ли, но Роша вместе с жалкими остатками секты задержали через полтора месяца при попытке незаконно пересечь границу между Канадой и США. Вместе с Рошем были арестованы Шанталь, Николь и Жак — вот и всё, что осталось от «Детей Муравейника». Все остальные, опасаясь повторить судьбу Соланж или Габриэллы, сбежали от Роша под предлогом «мы не желаем иметь ничего общего с этим мудаком».

Задержанные предстали перед судом. Рошу выдвинули обвинение в нападении на Габриэллу Лавалье, остальные были осуждены как сообщники. В отличие от прошлого раза, все они полностью признали свою вину, хотя Рош заявлял, что многие события он «пьян был, не помнит». На суде он изображал раскаяние в содеянном, но оказалось, что свою могучую харизму он полностью пропил. Никакого снисхождения от судьи он не получил.

18 декабря 1989 был оглашён приговор. Николь Руэ посадили на полтора года. Шанталь Лабри — на два года. Жак Жигер получил пять лет тюрьмы. Что касается Роша Терио, то за нападение, членовредительство и причинение тяжкого вреда здоровью он получил 12 лет в колонии общего режима. Полиции очень хотелось добавить ещё и обвинение в убийстве, но это не удалось из-за недостатка доказательств.

Впрочем, следователи из кожи вон лезли, чтобы этот недостаток восполнить — и успешно справились с задачей. На это ушло целых четыре года, но оно того стоило. Уцелевшие останки Соланж были тщательнейшим образом изучены (после чего захоронены по-христиански). Свидетели, отказывавшиеся давать показания из страха перед Рошем, были должным образом «промаринованы». Вина Роша была доказана, и его дело направили на пересмотр. Ему выдвинули обвинение в убийстве Соланж Буаляр. Рош признал вину и в 1993 был приговорён к пожизненному заключению в тюрьме Дорчестер в Нью-Брансуике.

В 2002-м году по мотивам всей этой истории был снят фильм «Дикий Мессия». Роль Роша Терио блестяще сыграл Люк Пикар. Хотя фильм не особенно достоверен (например, изменены все имена жён) и охватывает только ту часть истории, что происходила в Онтарио. В конце фильма режиссёр высказывал опасение, что Рош Терио всё же может однажды выйти на свободу. Опасение было небезосновательным — за то, что Рош чистосердечно признал вину, власти дали ему шанс выйти по УДО через десять лет. Но не уточнили, что этот шанс равен приблизительно нулю. Рош несколько раз подавал прошение о помиловании, но когда на все прошения он получил решительный отказ, до него дошло, что его обманули — так же, как он когда-то обманул Ги Вьера.

О дальнейшей жизни прочих сектантов известно не так уж много. Николь и Шанталь, отсидев свои сроки, переехали в Нью-Брансуик, где их уже ожидала Франсина. Втроём они открыли пекарню, благо, опыт у них был немалый. Несмотря на всё произошедшее, эти три женщины остались верны Рошу до самого конца. Они регулярно навещали его в тюрьме, и в результате этих визитов потомство Роша увеличилось ещё на четверых детей (суммарно он был отцом 26 детей). Разумеется, этих детей тут же забрали органы соцопеки — эти женщины считались недостаточно адекватными, чтобы доверить им воспитание.

Прочие старались как-то потихоньку жить. Жак Жигер стал затворником. Рош-младший написал книгу о своём отце. Но лучше всего жизнь сложилась у Габриэллы — она полностью разуверилась в Роше, теперь он был для неё не пророком, а неисправимым грешником. Габриэлла написала мемуары «Союз овец», где подробно описала жизнь в общине, а также активно занималась общественной деятельностью, участвовала в разных телепередачах и подкастах, а также читала лекции в школах об опасности сектантства. Кроме того, она снялась в нескольких документальных фильмах о сектах вообще и о «Детях Муравейника» в частности.

В 2010-м году Рош дал эксклюзивное интервью квебекским газетчикам. Он ни в чём не раскаивался и ни о чём не сожалел, кроме убийства Соланж. Он заявил, что никогда не верил ни в Бога, ни в дьявола, и ему всего лишь нравилось манипулировать людьми. Тем не менее, он признал, что получил по заслугам. «Я заставлял других есть говно, теперь ем его сам» — сказал он. Сокамерники прекрасно знали, за что сидит Рош, и постоянно издевались над ним самыми разными способами, включая и поедание говна.

26 февраля 2011 года пожизненный срок Роша Терио подошёл к концу. Его сокамерник, Мэттью МакДональд (также мотавший пожизненный срок за убийство) перерезал ему глотку заточкой. Рош получил такую жалкую смерть, которую заслуживал — истёк кровью, как свинья, валяясь на параше. Когда Мэттью МакДональда спросили, зачем он это сделал, тот ответил: «Потому что Рош Терио — кусок дерьма».

Воспоминания обострили нынешнюю тоску и недовольство собой. «М-да, чемпионом мне уже не стать, не туда я повернул, но зато голова целая будет…Максимка вон по кривой дорожке пошел, но зато катается на своей машине, а я все гробы таскаю. Да и тяжело становится общаться со всеми этими быками тупыми, один Санек чего стоит – дуб дубом, как приколы закончились, поговорить не о чем. Воспринимает меня как папу блин, курит тайком от меня и говорит, что бросил. Одно хорошо, что Леша приехал на лето, хоть с ним поговорить можно, но он пропадает днями и ночами в больнице, нашел же что-то свое…».

На дефицит женского внимания Игорь не жаловался, но его угнетал доступный диапазон. Сила и красота сложения требовали «девушку с обложки», но его нелюбовь к «тусовкам» и скромные заработки этому мешали. А тут еще чертов Максимка похвастался очередной телкой, да еще и Даша Санька … Сама спровоцировала, сначала позволила все свои большие мягкие места помять, потом: «Месячные…давай в другой раз», и другой раз не наступил – она помирилась с Саньком, и с невинным видом здоровалась с Игорем, будто ничего и не было. Сучка.

Водитель их «похоронки» Коля женился на певчей оттуда же, и регулярно приглашал Игоря домой, чтобы познакомить со своей дочерью от первого брака Таней восемнадцати лет, но результат получился обратный. Игорю Таня не нравилась, что он объяснял хохочущему Алексею так: «Смотрю на ее лицо, а на меня смотрит вылитый Коля, не представляю, как ее трахать, разве раком если».

Но свято место пусто не бывает –около Игоря постоянно крутилась быстро поспевшая дочка певчей – Катя, блондинка шестнадцати лет с чувственными губами и большими голубыми глазами над еще по-детски круглыми щеками.

Игорь не страдал предрассудками – иная несовершеннолетняя созревает раньше и больше, чем любая из старых дев. Несмотря на противоестественные законы, написанные старыми импотентами и ханжами, молодому парню сложно удержаться, когда ему предлагают женское тело, и Игорь зачастил в гости. Причина его визитов быстро перестала быть тайной для родителей, но они не стали вмешиваться: «Залетит – значит поженим». Таня же, потеряв всякую надежду, съехала на съёмную квартиру и нашла себе кого-то другого.

Вот уже полгода прошло с той зимней поры, и Катя ему порядком надоела и заметно проигрывала в сравнении с прежними девушками. Либидо у нее сильное, но пилить это бревно он устал, и кроме постели одно слово – тупая малолетка. Каждый разговор с ней вызывал у Игоря зубную боль, и он ждал повода с ней расстаться так, чтобы не поссориться с ее родителями – ситуация была довольно щекотливая, и скандал был чреват последствиями.

Самым сложным для воинствующего атеиста и ярого материалиста Игоря было терпимо относится к вере Коли с супругой в Михайловну – самопровозглашенную посланницу Бога на Земле, целительницу, предсказательницу и т.д. Однажды побывав в двухэтажном особняке Михайловны, он вынес оттуда неизгладимые впечатления, которыми сегодня собирался поделиться с друзьями, как и недавними шокирующими событиями в семье Кати, позволившими ему тихо и спокойно с ней расстаться.

Санек и Алексей встретились по дороге и вместе дошли к дому Игоря. Один начал гладить виляющего хвостом Мартина, а второй взял на руки мяукающего Олежку. Игорь, не торопясь доел бутерброд, поглядывая на это собрание в окно и вышел к ним.

- Здорово бандиты!

После обмена рукопожатиями, Санек продолжил свой эмоциональный рассказ о ссоре с Дашей из-за пачки пельменей. Алексей, с трудом сдерживал смех от этой душераздирающей истории еще по дороге сюда, а после обмена выразительными взглядами с Игорем, крутил головой по сторонам и корчил гримасы отворачиваясь. Игорь же владел собой гораздо лучше и с участливым видом кивал, улыбаясь лишь глазами, в которых Алексей прочел: «Еще посмеемся с него, как останемся вдвоем».

- Не умеет даже шторкой в душе закрываться, я уже запарился лужи за ней вытирать. Сколько еще можно этот «золотой дождь» устраивать?! – тут уж рассмеялись все вместе.

Алексей затем рассказал накопившиеся смешные и просто интересные случаи из увиденного в приемном отделении. После чего эстафету историй принял Игорь. С действующими лицами друзья были в той или иной степени знакомы, поэтому он не испытывал затруднений в повествовании.

- Сердце, легкие, печень… все нормально, – закатив глаза и проводя ладонью по туловищу Алексея нараспев говорил Игорь, изображая «диагностику» Михайловны – а вот с аурой что-то не то, чтобы почиститься надо в корзину положить денег…Нет денег? Не беда, продуктами и вещами можно.

Игорь вышел из образа и продолжил возмущаться феноменом Михайловны.

- Я там как был, вы не представляете, там горы денег и всякого добра этой старой шарлатанке приносят, у нее не сельский дом, а даже по городским меркам дворец. Она там во дворе под навесом годами бедных паралитиков на колясках и на носилках за «скромное вознаграждение» лечит-лечит, все никак не вылечит. У нее там дома все, наверное, платиной и золотом украшено. Раковые больные тоже там мелькают, вместо того чтобы в больницу пойти, правильно я говорю Леша? Я, кстати, застал, как там муж умершей жены пришел скандалить – она ей маленькую опухоль вот так «долечила», но его ее зомби-прихожане быстро прогнали, типа это «бес» пришел на их святую наговаривать…

- Кошмар какой-то! Да такую мерзкую тварь уничтожить это Богоугодное дело! – возмутился Алексей.

- А ты то там как оказался? – прищурился Санек.

- Я туда смеха ради решил с дядь Колей поехать, ну вы его помните. Кстати! Вы сейчас офигеете, готовьте яблоки заместо попкорна – сделал анонс Игорь и выдержав паузу продолжил.

- Его дочка, Таня привела с собой одного чувака, я не помню, как его зовут, пусть будет Вася, ему подходит. И вы помните, жену Коли, корову эту? – друзья кивнули – Она младше Коли на пятнадцать лет, ей 36 только.

- Офигеть, она такая жирная, наверное, из-за этого на полтинник тянет по виду – заметил Санек.

- Так вот, - продолжил Игорь, и набрав воздуха начал выпаливать каждое предложение как из пушки, упиваясь сокрушительным эффектом своей истории на друзей – она начала трахаться с этим Васьком! Которому девятнадцать вообще! Таня, конечно, офигела, представляю – поменял ее на эту… на эту.

- А что Коля? Он же разобрался с Васяном, когда узнал? -взволнованно спросил Алексей.

— Это самая грустная часть истории. Он слишком боится Михайловны! Да-да! Она ж их семейное божество блин. Короче, Михайловна сказала Коле, что если он попытается что-либо сделать – надавать лещей Васе или певчей, потребовать что-то с имущества – а он нехило в тот дом вложился, который по бумагам певчей принадлежит, то она него такое сильное колдовство наведет, что ему мало не покажется!

- И он повелся на этот бред? – улыбаясь усомнился Санек.

- Еще как! В тот же день сел в свою «Таврию» и даже без вещей съехал. Я с ним пытался поговорить, а он закрылся и все, аж дрожит как за ту бабку е…ую вспомнишь.

- П…ц – подытожил Алексей.

На время друзья отвлеклись на свежий яблочный сок и бутерброды, молча пережевывая их, и мысленно «переваривали» историю Игоря.

- Наверное не зря раньше ведьм на кострах жгли… - первым вышел из оцепенения Алексей. Санек с Игорем улыбнулись, и на Игоря снизошло озарение.

- Давайте бомбанем бабку! Мы молодые, нам деньги нужны, а облегчить такую мразь – святое дело. Устроим этот – как его?.. Крестовый поход!

- Мысль хорошая, конечно, и я ее горячо поддерживаю, но Раскольников плохо кончил – отозвался Алексей, отчего лицо Санька недоуменно вытянулось, а Игорь же отдаленно понял, о чем речь, но не подал виду, что не совсем.

— Вот тебе стипендии хватает только на мороженное, а прикинь сколько там можно за раз поднять! – продолжал искушать Игорь, сам при этом думая: «И вправду, столько денег... Можно было бы наверняка тачку получше чем у Максимки купить».

- А далеко эта бабка живет, напомни? – заинтересовался Санек.

- Допустим, мы к ней без проблем попадем даже домой – ты сам говорил, что ее там толпа фанатиков охраняет, можем оттуда не выбраться в итоге, если что не так, но ладно. Вот станет перед вами бабка, которая деньги в сейфе хранит, и что будете делать? – нахмурившись перебил друзей Алексей.

- Пару раз по корпусу ей дам, и сама принесет! А Санек ей в бороду даст если надо, еще и утюг с собой возьмет, правильно говорю?

- А поехали сейчас! Покажешь обстановку тамошнюю, спланируем все – загорелся Санек, который вчера посмотрел «Одиннадцать друзей Оушена» и был еще под впечатлением.

- Погнали! А мы на твоем коры..., твоей машине доедем хоть в один конец? Это километров тридцать будет – не удержался от удара по больному месту Игорь.

Санек купил ржавую «копейку» и мучился с постоянными неисправностями. Он продолжал себя убеждать, что деньги – добытые непосильным трудом на почте, играя в футбол посылками были потрачены не зря. Не подав виду что, шутка его задела, он лишь молча кивнул, и несмотря на вялые протесты Алексея, трое друзей все-таки поехали на рекогносцировку.

Уже спустились сумерки, когда «Жигули» вкатились на сельскую улицу и остановились на пару домов раньше видневшегося издалека особняка Михайловны, ярко освещенного фонарями.

- Глядите, там камеры на углах – сказал Алексей с надеждой в голосе.

- Ага…- разочарованно протянул Санек. Из всех присутствующих он больше всех надеялся, что он просто зайдет в дом, даст по зубам бабке и кто там рядом окажется из ее прихожан, возьмет что попадется – и был таков.

Игорь сам не заметил в какой момент его шутливый розыгрыш превратился в серьезное мероприятие, которое он теперь как организатор должен был объявить неудачным так, чтобы сохранить лицо перед Саньком. Тем более что тот мог обидеться если ему признаться в розыгрыше «ради покататься», и мог начать ныть за деньги на бензин. За мнение Алексея он не волновался – тот явно не хотел по глупости попасть в тюремную камеру. Игорь медлил с какими-либо комментариями, с серьезным лицом разглядывая загоревшийся свет в окне первого этажа, хотя из машины не было видно кто или что там внутри.

В этот момент к дому Михайловны вкрадчиво подкатилась «семерка» какого-то неопределенного в темноте цвета, казавшегося черным. Трое друзей, сидевших в темном салоне «копейки» наперебой указали на выбравшегося из нее мужика.

«Где-то я его видел…» - подумал было Игорь, когда свет фонарей осветил лицо воровато оглянувшегося по сторонам пришельца. В следующее мгновение громыхнул выстрел, затем еще один – у мужика в руках оказалась охотничья двустволка. Посыпалось со звоном стекло, раздался женский крик и на секунду стало тихо, пока «семерка» не рванула с ревом с места, унося стрелявшего.

- Н…я себе! – первым пришел в себя Игорь и растормошил Санька – поехали отсюда!

Люди начали выбегать на улицу, в том числе и с ближайших домов, и Алексей успел подумать, что хорошо, что место их стоянки и путь отхода были в тени – не хватало чтобы рассмотрели машину и особенно номера Санька и подумали, что они имеют отношение к произошедшему.

«Жигули» мчались по трассе, унося их подальше, и когда уровень адреналина у них снизился достаточно чтобы говорить не только лишь матерными возгласами, Игорь изрек: «Не знаю, жива бабка или нет, но лучше за Колю дадим Ваську подсрачников при встрече».

— Это точно в наших силах – согласился Алексей.

— Ты, дурак, Егор, — почти простонал побелевший от страха «Вялый», — ты, чё думаешь, эти цыгане сами по себе? Херов там тучу. «Сидор» их и грет. Меня ж в хате удавят потихоньку. И тебя потом заодно грохнут. Ты же принципиальный, в обратку не сыграешь, а «Сидор» это знает. И меня загубишь и себя.

Егор прикрыл глаза, он замёрз и его начало знобить.

«Может и правда, пошло всё белке в дупло? Прийти в отдел, написать по собственному, сдать ствол в оружейку, «ксиву» заму по кадрам. И к Ольге, и укатить с ней от этого холода, как она тогда сказала – …холод снаружи, холод внутри…, туда, где море, солнце и жара. В Тай или к вьетам, или к индусам на Гоа. Деньги он достанет. Вот они на кармане лежат, плитка «химозы» в полтонны весом. Сколько это по баксам? Даже если там самый дерьмовый «белый китаец» то лет на десять безбедной жизни в Юго-Восточной Азии им хватит. Там на Малайзийских или Индонезийских островах им затеряться как два пальца обоссать, никто не найдёт, тем более цыгане. А если хату оперативную продать, есть у него выход на риелторов, да и «доки» на квартиру у него припрятаны в надёжном месте, будет, вообще зашибись».

— Трое, во всём чёрном. Двое высоких, один пониже, возможно, девушка. — Егор устало и безразлично бросал слова в пустоту между ними. — Появились на районе недавно. Что, знаешь?

И добавил, вздохнув:

— Вспоминай тщательно, Игорёк. От этого зависит… сам, знаешь что.

— Трое, в чёрном, девка… — неразборчиво бормотал себе под нос «Вялый». — Бля, Егор, не знаю!

— Ну, как знаешь. — Егор вжикнул молнией «Аляски» и достал «Пал Макарыча»[1] из «оперативки». Грудь сразу захолодило, и он поспешил застегнуться.

— Тогда пойдём.

— Да, погоди, Егор, я думаю, думаю.

— Ну, думай.

Боль в голове Егора усилилась. Теперь это был не перестук молоточков, а удары кузнечного молота.

Он убрал, вдруг показавшийся ему неподъёмным пистолет, но не в кобуру, а в глубокий боковой карман куртки:

— Пять минут тебе. Я отойду пока. И не вздумай сдристнуть. Я тебя всё равно найду, а не я, так цыгане. А так, если надумаешь что, глядишь, фортуна и повернётся к тебе передом.

Егор заскочил в первый попавшийся подъезд. Поднялся на площадку последнего, третьего этажа, и, воровато оглянувшись «взорвал» загодя приготовленную «торпеду». Боль отпустила почти сразу. Накатила расслабленность и лёгкость, которые, впрочем, быстро прошли. Он горько усмехнулся, что же это теперь ему всю жизнь на «ганжике»[2] сидеть?

Егор ткнулся лбом в грязное стекло оконного проёма, и, устало прикрыв глаза, попытался понять, где та развилка, на которой он свернул не на ту тропинку. Которая привела его на замызганную лестничную площадку грязного подъезда. Когда это случилось? Может быть, вчера? В тот момент, когда его накрыл приступ головной боли на пороге квартиры «Вялого»?

2

Вчера. Ночь

Он стоял, прижавшись к еле живой батарее, ловя спиной крохи тепла. Пальцы в ботинках почти не ощущались, а зубы не стучали только потому, что крепко сжимали жёлтый сигаретный фильтр. Руки он просунул меж ребристых секций батареи, но это мало помогало, холод, казалось, охватил всё тело, не добравшись только до головы. Чудилась она раскалённой сковородой. Он пощупал лоб, тот и вправду был горячим. А может, это ему только, казалось, пальцы были, что твой лёд – почти безжизненные. Пульсирующее пятно боли в левом виске странным образом отдавалось сосущей болью в желудок, и от этого слегка подташнивало.

Глухо застонав, он нашарил негнущимися пальцами в кармане коробок спичек. Прикурил. Вышло не с первой попытки, но, в конце концов, кончик сигареты затлел алым. Он затянулся и тут же выплюнул сигарету. Горький дым, проникший в лёгкие, подумав, двинулся обратно и потянул за собой ком тошноты, который застрял в горле. Он согнулся в жёстком приступе кашля, усилием воли пытаясь загнать кислый комок обратно в желудок. Наконец, это удалось, и он часто-часто задышал, словно собака в летнюю жару.

Приступ кашля унёс последние силы, и он тяжело опустился, почти рухнул на ступени, в последний момент, успев подсунуть под себя папку с документами. Он сидел, широко расставив ноги и положив голову на скрещённые руки. Полы пальто разошлись, и холод ещё сильнее охватил тело, но запахнуться не было сил.

Мысли ворочались в голове вялыми полусонными осенними мухами.

«Холодно, чёрт возьми, холодно. За это надо поблагодарить доброго тестя. Спасибо тебе папаша. За совет купить пальто из чистой верблюжьей шерсти. Зачем тебе, сынок, дублёнка, это не модно, да и хорошая стоит о-го-го сколько, денюжек-то не хватит, а плохую, зачем покупать? Залоснится, совсем вид потеряешь».

Этим своим – совсем, он словно бы говорил – зятёк, ты и так не слишком презентабелен. А уж эти его – денюжки, сказанные елейным тоном, вызывали у Егора отвращение.

Пятую точку, несмотря на папку и толстое пальто, неприятно холодило. Но этот холод удивительным делом унял тошноту, ещё бы он и боль в голове успокоил, было бы совсем хорошо, но об этом стоило только мечтать. В левой половине головы всё так же удобно устроился колючий шарик боли.

«Давай Егорка, я тебе пальто принесу, настоящая верблюжья шерсть, тепло и солидно. А? Он, конечно же, согласился. Можно подумать, он когда-нибудь не соглашался с папашей. Ха! Попробовал бы он не согласиться. Скандал был бы обеспечен. Тьфу ты!»

Он постарался выкинуть родственника из головы, тот вроде как ушёл, но всё ещё продолжал маячить где-то на периферии сознания.

«О, Господи! Как холодно, и как сильно болит голова!». Мысль повторялась и повторялась, словно поставленная на репит песня.

С трудом отогнав её, Егор прислушался к себе, точно – тошнота ушла. Он надеялся, если не навсегда, то надолго или, по крайней мере, до тех пор, пока он не выкурит сигарету.
Сизый дым немного прояснил голову, Егор даже вспомнил, что он делает в холодном подъезде в десятом часу ночи. Стукачка своего пришёл навестить – Гошу «Вялого». Само собой, «Вялый» это не фамилия, а погремуха, или говоря проще – погоняло, кличка, так сказать, оперативный псевдоним. Гоша был торчком со стажем, и прямо скажем, как осведомитель не особо информативен, хоть иногда что-то полезное в клювике приносил. Егор его не закрыл только по той причине, что они ещё пацанами вместе курили за гаражами и щупали девок на дискотеках, да потому что его мать была подругой Гошиной матери.

Он сплюнул окурок в угол и с трудом поднявшись, подошёл к Гошиной квартире. Вдавил кнопку звонка, прислушался. Где-то в глубине раздался противный дребезжащий звук. Дверь, конечно, никто не открыл.

«Вялый» был ему нужен, не сказать, что дозарезу, но мог он знать кой-какую информацию, касающуюся дела, над которым работал Егор. И в котором не было ни малейших зацепок, но была одна странность, которую и мог прояснить «Вялый». Поэтому Егор, выбирая между возвращением домой, и визитом к «Вялому» выбрал второе. Домой сильно не хотелось.

Гадёныша не было дома, то ли носом повёл и, учуяв, что пахнет жареным, сделал ноги, то ли ведомый, извечной наркоманской жаждой, убежал искать дозу. А может, уже «жахнувшись», блаженно спал где-нибудь в ванной. Водилась за ним такая привычка, пускать «дурь» по венам именно там, где люди обычно принимают душ.

Он пришёл к «Вялому» на квартиру, минут пять звонил в дверь – бесполезно.  Потом его накрыло приступом и он, привалившись к батарее, пытался очухаться.

Егор повернулся к двери спиной и в сердцах бухнул ногой в дверь. Раз, другой. Так что по подъезду разнеслось гулкое эхо.

Зря он это сделал, притихшая боль, вновь запустила свои щупальца в его голову.

«Чёрт, с ним, с «Вялым», уходить надо. Вот только на улице холодина, не дойдёт он ни до отдела, ни до дома. Транспорт не ходит, денег на тачку нет. Звякнуть, что ли, в отдел? Пусть машину пришлют».

Он достал телефон. Вяло выругался и вновь бессильно опустился на папку. Экран китайского смартфона был тёмен. Конечно, с самого утра закрутившись, он забыл его зарядить, и старенький аккумулятор почти совсем не державший заряд сдох.

Егор запахнул пальто, завязал пояс, но теплее от этого не стало.

«Чёртов тесть подсунул это конфискованное барахло. Нет, конечно, пальто выглядело стильно – чёрное, плотное, спускающееся ниже колен. До минус пятнадцати оно ещё грело, но как только столбик термометра опускался ниже, начинало казаться, что он выходит на улицу в одном пиджаке. Конечно, какая к чёрту, верблюжья шерсть – полиэстер пополам с вискозой. Ах да, был всё-таки в ткани какой-то процент шерсти, как говорится, с паршивой овцы».

С наступлением настоящих морозов Егор мёрз в нём страшно – до поджатых яичек и зубовного перестука, и вот умудрился простудиться. Хоть обычно симптомы были другие.

Егор выругался, вышло не злобно, а жалобно и жалко.

Надо было уходить, но силы совсем покинули его. Он снова присел на ступени и уронил голову на сложенные руки. Уснуть бы.

«…Умереть, уснуть, уснуть и видеть сны…»

Но даже этого он был не в состоянии сделать, лишь бессильно сидеть на ледяных ступенях и ждать. Чего? Он не знал. Покоя? Смерти? Избавления? Может быть, чуда?

Егор услышал, как скрипнула дверь, как прошелестели лёгкие шаги и замерли за спиной.

— Простите.

Голос женский, спокойный и усталый.

Он хотел обернуться, но даже для такого простого действия не нашёл сил. Поэтому остался сидеть, как сидел, надеясь, что его оставят в покое и уйдут.

«А может, вызовут наряд? А что, это было бы неплохо, отвезли бы в дежурку. Он бы там отогрелся. Нет, вряд ли. Не тот район. Тут полицию не вызывают. Если только кого-нибудь укокошат, но сейчас не тот случай».

— Вам плохо? — раздалось над самой головой.

«Нет, надо что-то делать. Не сидеть же так, а то, в самом деле, окочуришься».

Егор, преодолев слабость, поднял голову и повернулся. Перед ним, присев на корточки, на расстоянии вытянутой руки сидела девушка, женщина? В тусклом свете, слабенькой лампочки, светившей ей в спину, определить возраст было невозможно. Он лишь разглядел толстый халат, в который она была закутана.

— Кха-кха, — Егор откашлялся, — да, вот, что-то не можется.

Женщина молчала.

Егор разозлился.

«Какого хрена, она тогда вышла, чтобы вот так сидеть и смотреть на него, нефиг тогда было вылазить. Или он её разбудил, когда ломился к «Вялому»? Да и хрен с ней».

Егор опять положил голову на руки.

Неожиданно он почувствовал, как его подхватили подмышки и потянули вверх. Попытка поднять его провалилась, она лишь вызвала новую волну боли.

— Не надо, — жалобно попросил он, — оставьте меня в покое. Если я вас разбудил, приношу свои извинения, только не трогайте меня, мне плохо. Я сейчас отсижусь и уйду.

— У вас голова болит, я вижу, пойдёмте. Я таблетку дам. Боль пройдёт, и вы пойдёте. Если здесь останетесь – замёрзнете, подъезд почти не отапливается. Или вас ограбят, в лучшем случае, в худшем – убьют. Пойдёмте, пойдёмте. Вот обопритесь на моё плечо. Тут недалеко.

Он тяжело поднялся, опёрся на подставленное плечо – узкое, но крепкое, постаравшись не слишком наваливаться на женщину. Они ввалились в квартиру, и он рухнул на низенький пуфик.

Уф. Егор тяжело выдохнул. Благословенное тепло. В квартире царил полумрак, скрадывавший детали, но и без деталей было видно, что здесь живут, если небедно, то уж точно не шикуют.

Женщина ушла, но вскоре вернулась. Егор увидел перед собой маленькую розовую ладонь с двумя белыми пяточками таблеток и тонкостенный стакан, до половины наполненный водой.

Он проглотил таблетки, не замечая горечи на языке, и отпил тёплой воды. Благодарно кивнул. Голова тут же отозвалась болью. Он прикрыл глаза, а через минуту, когда боль угнездилась на привычном месте, спросил:

— Как вы узнали, что у меня болит голова.

Женщина усмехнулась:

— У вас всё на лице написано.

— Да? И что же там написано?

— Складка между бровями, белки с лопнувшими капиллярами, затуманенный взгляд. Жилка на виске набухла и пульсирует.

Голову Егору, кто-то принялся неторопливо набивать ватой, и этот ком погребал под собой боль, загонял её куда-то вглубь. Мысли стали медленными, но более чёткими.

— Откуда такие познания?

Он открыл глаза, но всё ещё не мог разглядеть свою спасительницу. Бра над его головой не горело, а свет, падающий из кухни, освещая фигуру женщины сзади, не давал рассмотреть лицо.

— Я медсестрой работаю, всякого навидалась.

Вата в голове всё прибывала, и боли он почти не чувствовал, вот только слабость в теле никуда не делась. Он пошевелился.

— Можно позвонить? — И пояснил. — Мой телефон не выдержал холодов и разрядился.

— Конечно. Только, — она улыбнулась, — мой сотовый тоже без заряда остался, со стационарного наберите, он на кухне.

Егор сделал слабую попытку встать с низкого пуфика. Получилось плохо, он едва не своротил полочку с ключами, расчёской и прочей женской мелочёвкой. Женщина подхватила его под руку и помогла подняться. До кухни он добрёл сам. В небольшом помещении горел приглушённый свет, а на подоконнике тихо мурлыкал магнитофон. Егор машинально отметил, что тот был старым, можно сказать допотопным, проигрывающим кассеты. Он сел на белый табурет, и наконец, смог рассмотреть женщину.

Рассмотрел и выругался про себя. Никакая это была не женщина. Нет, в смысле гендерной принадлежности, конечно, женщина, но не тётка пятидесяти лет, как он вначале решил, видимо, из-за толстого халата и волос, забранных в пучок на затылке, а вполне себе симпатичная дама. Ненамного старше его. Лет тридцати пяти.

Овальное лицо, бледная кожа, несколько еле различимых веснушек, чуть вздёрнутый нос, печальные глаза и чётко очерченные губы со скорбно опущенными уголками. Рыжеватые волосы, сколотые на затылке, открывали тонкую, беззащитную шею. Одна прядь выбилась и падала на правую щеку. Это прядка, тонкая, чуть вьющаяся, придавала женщине загадочный вид, делая взгляд странным – зовущим и одновременно отстранённым. Словно она видела что-то такое, чего он видеть не мог.

— А вы, извините, не знаю вашего имени, как не побоялись выйти к незнакомому мужчине в такое позднее время, а потом и привести его к себе?

— Ольга, — и чуть помедлив, добавила, — Оля.

— Егор, — он слабо улыбнулся, но Ольга не ответила на его улыбку.

Она пожала плечами.

— Я вас знаю.

— Вот как? — Егор попытался вспомнить, где они виделись, но лицо стоявшей перед ним девушки ему было незнакомо. — Откуда?

— В ведомственной поликлинике видела и несколько раз с нашим участковым.

Она стояла перед ним, одну руку держа у живота, другой крепко зажав ворот халата у самой шеи.

Плотный, махровый халат с полами почти до пола, не давал понять какая у неё фигура. Егор, почему то решил, что хорошая.

Он молча рассматривал её, не зная, что сказать. Она спокойно, чуть устало смотрела в ответ.

Ольга кивнула на стол:

— Вы, хотели позвонить.

— Да, конечно.

Егор взял со стола трубку радиотелефона. Набрал номер дежурный части. Занято. Подождал, попробовал опять, теперь никто не брал трубку. Егор набрал номер соседа по кабинету Вальки Филатова. Долгие гудки. Конечно, время-то к десяти, он давно дома.

— Никто не отзывается. Я вроде как пришёл в себя, пойду. Вам, наверное, спать пора, на работу завтра.

Ольга пожала плечами:

— У меня завтра выходной, я с дежурства.

— Тем более. Я пойду.

Он сделал попытку подняться. Но слабость, как ему казалось ушедшая, навалилась снова. Егор брякнулся обратно на табурет.

— Блин, голова кружится, — вырвалось у него.

Ольга сделала шаг вперёд, от движения халат на миг распахнулся, глаза выхватили мраморную белизну бёдер, круглые колени и полные икры. Ольга смутилась, и быстро запахнув полы халата, приложила ладонь к его лбу. Рука её, прохладная, приятно остудила раскалённый лоб.

— У, вас, температура и высокая.

Егор почти не слушал её. Он вдыхал исходивший от женщины запах. Пахло не лекарствами, как можно было подумать, а детским мылом с земляничной, кажется, отдушкой и чистым женским телом.

Он сглотнул, кашлянул и закрыл глаза. Сидеть вот так – с прохладной ладонью, прижатой ко лбу, было приятно. Внезапно его охватила сонливость. Не свинцовая усталость, которую он чувствовал, возвращаясь домой и которая привычно валила его в кровать, словно умелый лесоруб дерево, а приятная и мягкая, словно руки матери, дрема.

— Вы больны. — Донеслось до него сверху и словно издалека.

Егор чувствовал, что если он сейчас не откроет глаза, то заснёт и свалится с шаткого табурета. Губы его шевельнулись.

— Что? — переспросила Ольга.

— Поднимите мне веки. — Громадным усилием воли он всё-таки открыл глаза. — Что вы мне дали?

— Обычный Баралгин.

Всё понятно, от всех этих лгинов его тянуло в сон. Егор тряхнул головой, Ольга убрала ладонь. Он мягко перехватил её руку и вернул себе на лоб. Запястье было таким тонким, что казалось, сожми он сильнее, и косточки хрустнут как лапка малой пичуги.

— Если, вы не против, — голос его хрипел, — постойте так несколько минут, а потом я всё же пойду.

— Хорошо, — покорно согласилась Ольга.

Егор смотрел на неё из-под ладони. Невысокая с узкими плечами она стояла перед ним не шевелясь. Одна рука на его лбу, другая безвольно висит вдоль тела. Между разошедшимся воротом халата он видел тонкие ключицы, впадинку между ними и голубоватую жилку, часто-часто бьющуюся на шее.

Егор прикрыл глаза.

«Вот сидеть бы так вечно. Но он и так злоупотребил гостеприимством Ольги, пора и честь знать. Но, Боже, как же не хочется идти в темноту и холод ночи».

Всем кто прочитал - спасибо.

[1] Пал Макарыч – пистолет Макарова (ПМ) (жаргон).

[2] Ганжик – ганджубас – наркотик (жаргон).

И никому неизвестно, кто выйдет победителем из жестокой схватки.

Все персонажи данного романа выдуманы лично мной, то есть автором.

Все совпадения с реальными лицами, местами и событиями, которые происходили, происходят или будут происходить, всего лишь случайность. Которую можно объяснить подключением сознания автора, то есть меня, к ноосфере, которая, как известно, хранит в себе всё что происходило, происходит и даже то, чему ещё только предстоит произойти. Подключение это обычно происходит во сне, и многое из того, что автор подсмотрел в ноосфере, он забыл, а всё остальное сильно исказил в силу плохой памяти и скудной фантазии.

Город, описанный в произведении, существует на самом деле, но только в памяти писателя, то есть меня. Не ищите в нём знакомых улиц, дворов, домов. Это лишь старая, выцветшая, местами прожжённая жизнью и сигаретами фотография.

Также автор, то есть я, резко отрицательно относится к наркотикам. И, к так называемым лёгким, и к тяжёлым, а также к веществам растительного происхождения и синтетического. Автор: то есть я, призывает всех, ни в коем случае их не пробовать.

Автор, то есть я, также категорически не приемлет насилия как физического, так и морального и психологического.

Автор, то есть я, приносит извинения читателю за использование обсценной лексики в произведении: это он, то есть я, не со зла, так требовала структура, форма и стиль написания произведения. Я постарался минимизировать её использование, но не в ущерб смыслу, а всё что использовалось, старательно запикал.

И автор, то есть я, клятвенно обещает, при следующей правке вымарать весь сленг, арго и феню с матом, но только после того, как всё это исчезнет из нашего лексикона.

Добро пожаловать в мир капитана Дымова. Аминь.

Всегда с уважением, автор, то есть я.

Последнее дело капитана Дымова

Мне отмщение, Аз воздам.

Апостол Павел (Послание к римлянам. 12:16-21)

Делай, что должно, и будь что будет.

Поговорка

…И никого не защитила

Вдали обещанная встреча,

И никого не защитила

Рука, зовущая вдали…

Александр Кочетков (Баллада о прокуренном вагоне)

Пролог

Трое в чёрном – юная миниатюрная блондинка, высокий, широкоплечий парень и мужчина возрастом хорошо за пятьдесят, с угловатым суровым лицом – работали споро.

Быстро и бесшумно они расчистили комнату от мебели и покрывавшего пол ковра, даже темнота, разгоняемая только слабым светом уличного фонаря, им не помешала.

Едва они освободили пространство, от окна в центр комнаты шагнул мужчина, укутанный от горла до стоп в полотняную хламиду. Был он не молодой и не старый, среднего роста и среднего телосложения, со смазанными чертами лица, словно кто-то прошёлся ластиком по его облику, стирая приметы, будто нарочно делая безликим, не запоминающимся.

— Дети мои, готовьте донора. — Негромко скомандовала безликий.

— Да, отец. — Девушка почтительно склонила голову.

— Да, отец. — Эхом откликнулся парень, повторяя её жест.

— Старший, готовь снадобье.

Мужчина кивнул, и, ловко орудуя медным пестиком, начал перетирать в покрытой узорами и сакральными символами медной чаше сладко и остро пахнущую траву.

Молодые подручные начали срезать с лежащей на диване девушки одежду. Та, опоенная какой-то гадостью, не сопротивлялась им, бессмысленно и безвольно глядя в потолок широко открытыми серыми глазами. Действовали они ловко, не мешая друг другу, было видно – такое они проделывали не раз, и каждому была известна его роль. Освободив жертву от одежды, парень с девушкой негромко замычали тягучий, угрожающе-заунывный мотив.

Тот, кого назвали отцом, скинул с плеч хламиду, оставшись в одних штанах небелёного полотна. Запустив пальцы в резной туесок, притороченный к верёвке, опоясывающий талию, он, забормотав что-то, напоминающее молитву, принялся мелом вычерчивать на полу пятиконечную звезду. Закончив рисовать, он легко подхватил девушку на руки и аккуратно положил её в центр нарисованной пентаграммы. Роскошная грива русых волос жалко разметалась по полу.

Пока безликий вычерчивал вокруг распростёртой фигуры узоры и письмена, старший высыпал перетёртую траву в жестянки и, поставив их возле четырёх лучей звезды, поджог.

Тяжёлый удушливо-сладкий аромат слился с тягучей мелодией, звучащей в комнате. Клубы, кружась затейливыми узорами, словно бы впитывали в себя те редкие проблески света, что ещё оставались в комнате.

Едва закончив чертить последний символ, отец скомандовал.

— Ведите реципиента.

Парень с девушкой, не прекращая вполголоса заунывно петь, ввели в комнату молодую очень худую девушку. Желтовато-серые, словно солома, волосы неопрятными космами свисали вдоль измождённого, с запавшими щеками лица. Тёмные, почти фиолетовые круги вокруг прикрытых глаз, тонкие бесцветные губы крепко рта страдальчески искажены, движения худого тела, неловкие и замедленные, выдавали в ней глубоко больного человека.

Уложив её рядом с обнажённой девушкой, так что их макушки соприкоснулись, подручные безликого отступили в сторону и принялись стягивать с себя одежду.

Отец, всё так же читавший нараспев не то молитву, не то заклинание, опустился на колени рядом с телами. Веером разметав русые волосы первой девушки, он смешал их с блёкло-соломенными прядями второй.

За его спиной встал обнажённый по пояс старший. Его жилистый, совсем нестариковский торс покрывали синие пятна татуировок. Положив ладони на плечи коленопреклонённого отца, он подхватил заклинание, искусно вплетя свой голос в голос отца. На его спину опустились широкие ладони парня, до половины прикрыв криво набитые синие купола. Замкнула цепочку девушка, пальцы тонких рук вцепились в тугие валики мышц на плечах парня, а голос усилил звучащее в комнате заклинание.

Левой рукой отец достал узкий, с листообразным лезвием нож, приставил его к горлу обнажённой девушки и прекратил песнопение. Как по команде замолчали и остальные. На миг в комнате повисла тишина, пространство начало дробиться, идти волнами, распадаться клочьями, наполнятся мраком. Тьма сгустилась и покрывалом легла на плечи присутствующих. Сквозь неё проступили зыбкие, не оформившиеся, постоянно меняющие форму тени. Обступив фигуры, тени замерли.

Лёгким, почти нежным движением, словно не резал, а гладил, отец провёл ножом по горлу девушки. Под тонким и острым лезвием плоть разошлась, а после сомкнулась, будто и не было страшной раны. Отложив нож в сторону, отец положил указательный и большой пальцы левой руки на открытые, бессмысленно смотрящие в потолок глаза донора. Пальцы левой синхронно легли на закрытые глаза реципиента. Рана, словно только и ждущая этого движения, чуть разошлась, справа и слева на белой коже проступили маленькие, не больше булавочной головки, рубиновые капли. Помедлив, они нехотя скатились по гладкой коже и упали на вычерченные мелом знаки.

Безликий снова затянул заклинание, следом его слова подхватил и остальные. Медленный вначале темп ускорился, кровь, подчиняясь ритму, ускорила бег. Она уже не капала – лилась тонкой, с каждой секундой усиливающейся струйкой.

Кровь бежала по письменам, повторяя их узор, пока не замкнулась в круг. Пальцы левой руки отца засветились слабым багровым светом. По обнажённому телу донора пробежала дрожь, передалась отцу, подхватила свечение и понесла его к замыкающей цепочку девушке. Между её лопаток цвет сменился с красного на нежно-голубой и, замыкая круг по правой руке, вернулась к безликому. Пальцы отца, лежащие на веках больной, затеплились голубым. Свет помедлил, накапливаясь, и потёк в девушку.

Кожа донора, до этого гладкая и здоровая, стала блёкнуть, наливаться нездоровой бледностью, волосы потускнели и потеряли свой блеск. Тело девушки словно бы усыхало прямо на глазах, теряя что-то важное, что-то, что наполняло её энергией и жизнью. Реципиент же, наоборот, словно расправлялась: волосы её перестали походить на лежалую прошлогоднюю солому, кожа на лице разгладилась, исчезли мешки под глазами, бескровные до этого губы, перестав страдальчески кривиться, набухли и порозовели.

Обнажённое тело вздрогнуло последний раз и замерло, свет на кончиках пальцев отца медленно погас, ещё через мгновение человеческая цепочка распалась.

1

Сегодня. День

Холод был, конечно, дикий. Ладно, хоть «Аляска», на которую Егор сменил пальто, грела не в пример лучше, и он нашёл «Вялого», прежде чем окончательно замёрз.

Своего стукачка Егор заметил на полпути к его дому. «Вялый» вывернул из-за угла, метрах в десяти впереди, что-то бубня в телефон и быстро идя ему навстречу. В первое мгновение Егор не узнал старого знакомца. Тот был сам на себя непохож. Модная дутая куртка, спортивные штаны с тремя полосками по бокам, высокие кроссовки. Куда только подевался недавний «торчок», в изгвазданном пуховике и мятых, с вытянутыми коленями штанах на полусогнутых ногах. «Вялый», занятый разговором, не узнал Егора, ну а Егор не стал торопиться и кидаться к нему с радостными объятиями. Низко склонив голову и спрятав лицо в тени капюшона, Егор развернулся спиной к стукачу и, подождав, пока тот пройдёт мимо, не спеша, последовал за ним. Ему стало интересно, куда так торопится новая версия «Вялого». Его впору было переименовывать из «Вялого» в «Бодрого», можно даже в «Делового». Жаль, что прозвища, удачно приклеенные в детстве, остаются со своими хозяевами до самой смерти. Это вам не ник в сети, где лёгким нажатием пальца можно прописать себе любое имя.

«Вялый» закончил говорить по телефону, но не спрятал его в карман, а начал что-то искать в нём. Дойдя до старых, щитовых домов, когда-то выкрашенных ядрёной жёлтой краской, а нынче совсем облезлых, он быстро огляделся и, протиснувшись сквозь погнутые прутья ограды, метнулся во дворы.

Ну, ясно, за закладкой рванул, ну кто бы сомневался – внешность изменилась, нутро осталось прежним. Выждав пару минут, Егор проследовал за ним. «Вялого» он обнаружил в глубине двора, за полуразвалившимися гаражами. «Торчок» сидел на корточках, запустив руку, чуть ли не по самое плечо, в простенок между гаражами, и азартно шебуршился там, пытаясь что-то нащупать. Он был так занят поисками, что не услышал, как Егор, поскрипывая мёрзлым настом, подошёл к нему на расстояние вытянутой руки.

Дождавшись, когда радостно хрюкнувший «Вялый» вытянет руку с зажатым в кулаке пакетом, Егор рявкнул:

— Стоять, бояться! Мордой в пол и не двигаться! Работает ОМОН!

Гоша дёрнулся, попытавшись вскочить и отбросить от себя пакет, но Егор уже навалился на него. Одной рукой он припечатал «Вялого» лицом в снег, другой сдавил пальцы с зажатым пакетом так, чтобы Гоша не смог его выкинуть, и заломил руку за спину.

— Так, так, так. Игорь Валерьевич Вялых, что тут у нас?

Егор придавил спину Гоши коленом и выдернул пакет из его руки. Прямоугольный свёрток размером с две ладони, сантиметров в пять толщиной и тяжёлый. Тянул пакет, упакованный в фольгу, целлофановую пупырку и обвязанный в несколько слоёв скотчем, на полкило не меньше.

— Ой, гляди-ка, статья два два восемь точка один. А, Игорь Валерьевич, от десяти до двадцати, вам светит.

— «Слон», ты? — Просипел «Вялый», наконец, узнавший голос Егора. — Отпусти, башку отморожу.

— Я, Гоша, я.

Егор отпустил «торчка»[1].

— Ай-я-я-яй, как же так, Гоша, чё за блудняк? — Он подкидывал пакет в руке. — За тобой такого не водилось, по мелочи закладки раскидать, это ты, конечно, только в путь. Но чтобы полтонны, и это судя по упаковке, не разбодяженый? Ну, прям наркобарон.

Егор ещё раз подкинул пакет в руке и сунул его в карман. Он смотрел как Гоша, глядя куда-то в сторону, растирает запястье.

— Что, в заначке? Хмурый, белый китаец? Спиды, спайсы или что похлеще?

— Не знаю. — «Вялый» всё так же смотрел в сторону. — Ты чё, обноновцем[2] заделался?

— Ну, нет, что ты, как можно? Это привилегия майора Сидорова, Кирилл Матвеича, такую шваль ловить.

Егор усмехнулся, ожидая реакции Гоши, на фамилию грозы местной наркомафии. Не дождавшись, продолжил.

— Как? Будем ему звонить? Я думаю, он мне огромейнейшее спасибо скажет, за такой подгон, полкило «дури», и клиента готового, на статью. А, как думаешь?

— Егор, чесслово, — зачастил Гоша, — это первый раз, за долги меня подтянули. Я в натуре не знаю, что там. Не надо! Это же реально срок неподъёмный. Ты о матушке моей подумай…

— Ты, б..я… — Егор вызверился по-настоящему. — Ты, сука, ты о тёте Лиде даже не заикайся!

Он подскочил к «торчку» вплотную и резко боднул его лбом. Недостаточно сильно, чтобы сломать нос, но достаточно, чтобы «Вялый» охнул, схватился за лицо и, опустившись на корточки, тяжело и прерывисто задышал.

— Ты, сколько ей крови выпил, падла. Это ты, оказывается, о ней думал, когда обожравшись этого «дерьма», квартиру в щепки разносил? Ах, прости – это ты о ней заботился, когда из дома последнее тащил во время «тряски»[3] или когда «алёнку»[4] словил, и тебя едва откачали?

От резкого движения, где-то внутри Егоровой головы, что-то скрипнуло, сошло с привычного места и запульсировало, посылая сигналы боли в левый глаз. Пока ещё слабые, но за болью, Егор знал – дело не заржавеет, ещё полчаса и она начнёт биться о стенки черепа в полную силу.

Егор смотрел, как сквозь прижатые к носу пальцы Гоши, марая и так грязный наст, закапали алые капли.

Вместе с этими каплями, бившими в снег в такт с болью, уходила злость Егора. Её подменяла привычная усталость и безразличие.

«Какого хрена, он вообще тут делает?! Бьёт этого обдолбыша, ищет упырей. На хрена? Швырнуть «Вялому» его «дерьмо»[5], и пусть катится на все четыре стороны. А, самому пойти к Ольге. Наполнить ванну горячей водой, лечь в неё вместе с девушкой, чтобы она прижималась спиной к его груди, прямо как в кино и чтобы тихо бормотал кассетник. Что-нибудь вроде:

Сказку не придумать, счастье не украсть.

Кто потом поможет нам с тобой упасть?

Видишь, как за нами рушатся мосты,

Остаётся пыль на словах пустых.

Ты слушаешь шёпот неведомых слов,

И кружится голова...

Дай себя сорвать,

Дай, дай, дай...[6]

Лежать в горячей воде и наслаждаться теплом и покоем. И чтобы все отправились к дьяволу. И Гоша, и маньяки эти, и работа, и Людмила. Чтобы они остались с Ольгой вдвоём».

Но вместо этого он выцарапал непослушными пальцами из кармана платок и швырнул его «Вялому», который всё никак не мог остановить кровь из разбитого носа.

— Прижми, к носу, и башку к небу задери, полюбуйся нашим небом, а то нескоро его увидишь. На Колыме оно другое. — Продолжил он кошмарить «Вялого».

— Откуда знаешь? — Огрызнулся тот. — Бывал?

— Да нет. Наслушался баек. От таких, как ты. Кому ты должен?

— Цыганам. — Неразборчиво пробубнил Гоша, сквозь прижатый к лицу платок.

— Они что, совсем берега попутали? Такую массу посреди города прятать? Охренеть! Они не боятся, что какой-нибудь «банчила»[7]  их «дерьмо» найдёт и подрежет?

— Нет. Левый «алик»[8] «яму»[9] не найдёт. У них всё чётко. — Гоше, наконец, удалось остановить кровь.

Он протянул изгвазданный кровью платок Егору.

— Подотрись им. — Егор посмотрел на платок и устало продолжил. — Что делать будем, Гоша? Я устал от тебя и твоих проблем. Раньше ладно, ты хоть что-то в клювике приносил, а теперь? Я всё-таки закрою тебя, лет на пять. Тётя Лида спокойно поживёт, да и тебе лучше. А то с цыганами ты точно на «чирик» присядешь.

— Да я клянусь, Егор, это первый раз, он же последний, долг закрыть. Я чистый. Ты на меня посмотри, я уже полгода ни-ни, ни в вену, ни в ноздрю. Я работаю.

— Не свисти. Кто тебя, кроме как «минёром»[10] возьмёт?

— Б..ля, буду, Егор, чем хочешь, поклянусь. Я курьером работаю, пиццу доставляю.

— У-гу, вместе с десертом. Который «стафф»[11] называется.

Потому как забегали глаза «Вялого», он понял, что попал в точку.

— Егор, я только натурашкой банчу, и то редко и не всем, никакой «химозы». Чем хошь, поклянусь. Не надо меня закрывать.

— Прошу, — он молитвенно сложил руки на груди, — отпусти, если я это «дерьмо» хозяевам не отнесу, мне хана. Тогда хоть на Колыму, хоть в Магадан, хоть куда, меня всё равно найдут и всё, пи…сики мне, смерть моя на тебе будет. А я тебе что-нибудь шепну, ну, если чё узнаю. А, Егор, ну, войди в положение… Ну, реально ведь кранты будут…

«Вялый» ещё что-то говорил, но Егор его не слушал. Подняв голову к небу, он посмотрел на тёмное, почти чёрное небо и невпопад подумал.

[1] Торчок – наркоман (жаргон)

[2] ОБНОН – Отдел по борьбе с незаконным оборотом наркотиков.

[3] Тряска – ломка (жаргон).

[4] Аленка – передозировка (жаргон).

[5] Здесь наркотик.

[6] Пикник – Дай себя сорвать.

[7] Банчила – человек перепродающий наркотики (жаргон).

[8] Алик – раскладчик или покупатель наркотиков (жаргон).

[9] Яма – место, где спрятаны наркотики (жаргон).

[10] Минёр – человек делающий закладки (жаргон).

[11] Стафф – общее название наркотиков (жаргон).