Настоящий прорыв случился благодаря Джозефине Гарис Кохрэн, светской даме из Иллинойса. Ее мотивация была очень жизненной: она просто устала от того, что прислуга постоянно бьет ее дорогой фарфор во время мытья. "Если никто другой не собирается изобретать посудомоечную машину, я сделаю это сама!" -- заявила она и взялась за дело. Несмотря на отсутствие инженерного образования, она подошла к задаче с поразительной смекалкой. Вместе с механиком Джорджем Баттерсом она построила в сарае прототип, который работал совершенно по-другому. Внутри медного бака вращалось колесо с проволочными корзинами, сделанными под тарелки, чашки и блюдца. Но главное -- вместо щеток и скребков она использовала давление горячей мыльной воды. Вода под напором подавалась снизу и смывала всю грязь. Этот принцип -- очистка давлением воды -- лежит в основе всех современных посудомоек.

Свой патент Кохрэн получила в 1886 году, хотя та первая версия все еще была с ручным приводом. Полностью электрическую модель она запатентовала уже в 1917 году. Поняв, что для обычного дома ее машина слишком большая и дорогая (стоила она от 350 до 800 долларов, что сегодня равносильно десяткам тысяч), она сделала ставку на коммерческий сектор -- отели, рестораны и больницы. И не прогадала. Настоящим триумфом стала Всемирная выставка в Чикаго в 1893 году, где ее машина получила высшую награду. Это принесло ей заказы и славу. Так что, хоть при ее жизни посудомойка и не стала домашним прибором, именно ее изобретение заложило фундамент для всей индустрии. Позже ее компания стала частью KitchenAid, и дело ее живет до сих пор.

Но несмотря на успех Кохрэн, в домах посудомойки появились далеко не сразу. Переход от кухонь ресторанов к обычным квартирам стал возможен только в первой половине XX века, когда изменилось само общество. Повсеместно проводили электричество, строилось стандартное жилье с нормальной канализацией и горячей водой, а послевоенная экономика процветала. Именно тогда посудомойка из громоздкой диковинки превратилась в желанный бытовой прибор.

Первую компактную электрическую модель для дома создал англичанин Уильям Говард Ливенс в 1924 году. Его машина была удивительно современной: с передней загрузкой, вращающимся разбрызгивателем и даже, позже, с функцией сушки. Но мир был еще не готов. У большинства людей просто не было нужной сантехники для подключения, да и стоила она слишком дорого.

Переломный момент наступил в 50-е и 60-е в США. Доходы людей росли, все больше семей переезжало в собственные дома с горячей водой и канализацией. Производители вроде General Electric и Whirlpool увидели в этом золотую жилу и начали массово выпускать компактные встраиваемые модели. Технологии тоже не стояли на месте: появились автоматические таймеры, которые управляли всеми циклами мытья, полоскания и сушки, а встроенные нагреватели доводили воду до нужной температуры для идеальной чистоты.

Маркетинг сыграл огромную роль. Реклама представляла посудомойку как символ современной жизни, освобождающий женщину от "домашней дряни". Интересно, что часто реклама была нацелена на мужчин, которые в то время распоряжались семейным бюджетом. Посыл был прост: купи жене посудомойку, и у нее будет больше времени на что-то интересное. Постепенно цены снижались, и к 70-м годам посудомоечная машина стала стандартом в домах среднего класса. Так, благодаря сочетанию технологий, развитой инфраструктуры и грамотной рекламы, она прошла путь от коммерческого оборудования до неотъемлемой части быта.

Когда посудомойки стали обыденностью, инженеры взялись за их "мозги". Если раньше главной задачей было просто заставить машину работать автоматически, то теперь фокус сместился на эффективность. Началась эра умной оптимизации. Внимание к экологии и экономии заставило производителей внедрять сенсоры и сложные электронные системы.

Одним из главных прорывов стали датчики загрязнения. Раньше программы были фиксированными по времени. Теперь же машина сама могла определить, насколько грязная посуда. Датчик измерял мутность воды: если после первого ополаскивания вода оставалась чистой, машина сокращала цикл, экономя воду и энергию. Если же вода была очень грязной -- цикл продлевался для лучшего результата.

Параллельно шла работа над экономией воды. Машины научились не просто сливать воду после каждого этапа, а фильтровать и использовать ее повторно. Например, чистая вода из последнего полоскания собиралась в специальный резервуар и использовалась для предварительного мытья в следующем цикле. В итоге современные модели тратят всего 11-15 литров воды за цикл, тогда как при ручной мойке такого же количества посуды уходит до 100 литров. Разница колоссальная.

Сам процесс мытья тоже улучшался. Появились разбрызгиватели, которые вращаются в разные стороны для лучшего охвата, и специальные форсунки, направляющие струю воды прямо на корзину со столовыми приборами или внутрь высоких бутылок.

Технология сушки тоже эволюционировала. Вместо того чтобы просто греть посуду нагревательным элементом, что тратило много энергии, придумали гениальную вещь -- автоматическое открывание дверцы в конце цикла. Машина слегка приоткрывается, выпуская горячий пар и впуская свежий воздух. Это позволяет посуде высохнуть естественным путем, без лишних затрат электричества и пятен от воды.

Наконец, развивался и софт. Появилось множество программ: "эко", "санитарная обработка", режимы для стекла или детских бутылочек. А автоматические дозаторы сами добавляли нужное количество моющего средства в нужный момент. Все эти умные системы превратили посудомойку из простого инструмента в сложную инженерную систему, которая адаптируется под конкретную задачу.

Казалось бы, с такой-то технологией все должны быть счастливы. Но не тут-то было. Несмотря на очевидные плюсы, во многих частях мира, особенно в Азии, посудомойки так и не прижились. И дело тут не в экономике или технологиях, а в культуре и привычках.

Одна из главных причин -- это своего рода "культ ручной работы". В корейской, китайской и некоторых других культурах считается, что мыть посуду руками -- это проявление заботы о семье. Машина же воспринимается как признак лени или даже пренебрежения. Часто в семьях иммигрантов посудомойка годами используется просто как шкаф для хранения продуктов.

Второй фактор -- воспитание в условиях экономии. Для людей, выросших в дефиците, сама мысль об использовании дорогого прибора, который тратит воду и электричество, кажется расточительной, даже если они могут себе это позволить. Глубоко укоренившаяся привычка экономить оказывается сильнее доводов об эффективности.

Есть и чисто практические ограничения. В азиатских городах кухни часто очень маленькие, и для большой машины просто нет места. К тому же, традиционная посуда -- глубокие миски, воки -- плохо помещается в стандартные корзины и плохо отмывается. Часто получается, что половину посуды все равно приходится мыть вручную.

Культурные привычки тоже играют роль. В Китае, например, принято мыть посуду сразу после еды. Копить ее целый день, чтобы запустить полную машину, противоречит представлению о чистоте и порядке. А для некоторых ручное мытье -- это своего рода медитация, способ расслабиться и отвлечься от стресса.

Так что история посудомойки показывает, что даже самая совершенная технология может оказаться бесполезной, если она не вписывается в культурный код и повседневные привычки людей.

И вот мы подходим к тому, что стоит на кухнях сегодня. Современная посудомойка -- это уже часть цифровой экосистемы дома. Главный тренд -- это полная интеграция в дизайн. Популярны модели, на которые можно навесить такой же фасад, как и на кухонных шкафах, делая машину абсолютно незаметной. Кнопки управления часто прячут на верхний торец дверцы, чтобы не нарушать чистоту линий.

Удобство использования вышло на новый уровень. Появление третьей, верхней корзины для столовых приборов и мелочей стало настоящим прорывом. Основные корзины теперь можно регулировать по высоте, чтобы поместить большие кастрюли, а зубцы для тарелок -- складывать.

Технологии очистки тоже шагнули вперед. Некоторые модели используют пар для размягчения засохшей грязи и дополнительной дезинфекции. А системы защиты от протечек в случае аварии сами перекроют воду и оповестят владельца.

Ну и конечно, "интернет вещей". Современные машины подключаются к Wi-Fi, ими можно управлять через приложение на смартфоне: запускать, ставить на паузу, получать уведомления об окончании цикла. Интеграция с голосовыми помощниками позволяет делать это вообще без рук. Появляются даже модели с искусственным интеллектом, которые запоминают ваши привычки и сами предлагают оптимальный режим.

В общем, путь посудомойки от деревянной бочки до умного помощника, подключенного к интернету, был долгим и полным парадоксов. Сегодняшняя машина стремится быть незаметной внешне, но максимально эффективной и удобной внутри.

Но, пожалуй, самыми изобретательными были древние римляне. У них стирка была поставлена на профессиональный уровень. В общественных прачечных, так называемых "фуллониках", для отбеливания одежды, особенно тог, использовали человеческую мочу. Ее собирали в специальные сосуды прямо на улицах. Аммиак, который образовывался при ее разложении, был мощным чистящим средством. Чтобы процесс шел быстрее, одежду в этом растворе топтали ногами, а потом полоскали в проточной воде. Организация была на высоте. Даже без механики люди отлично понимали химию процесса.

Первым шагом к тому, чтобы облегчить этот адский труд, стала стиральная доска. Откуда она точно взялась, никто не знает, но скорее всего, где-то в Скандинавии. Этот простой инструмент -- рама с ребристой поверхностью -- значительно повысил эффективность трения. А первые настоящие прототипы машин появились в конце 18 века. Немецкий ученый Якоб Кристиан Шеффер в 1767 году придумал закрытый барабан, который нужно было вращать вручную. Но настоящий прорыв случился в США. В 1797 году Натаниэль Бриггс запатентовал машину с деревянными лопатками, которые должны были бить по одежде в воде. Правда, денег на реализацию он так и не нашел.

По-настоящему механические машины, которые уже не требовали постоянного ручного вращения, появились в середине 19 века. В 1851 году Джеймс Кинг запатентовал машину с горизонтальным барабаном на рукоятке, которая стала прообразом многих будущих моделей. Затем, в 1858 году, Хэмилтон Смит придумал роторную машину, которая тоже стала популярной. Эти устройства, хоть и были примитивными и требовали немало сил, заложили основу для будущей революции -- электрической.

Электричество изменило всё. Оно открыло дорогу к полной автоматизации. Принято считать, что эра электрических стиралок началась с машины "Thor", которую представила компания Hurley Machine Company в 1907-1908 годах. По сути, это была обычная ручная машина, к которой приделали электромотор. Это был огромный шаг вперед, так как физическая нагрузка на человека исчезла. Хотя, если копнуть глубже, патенты на электрические машины были и раньше, но именно "Thor" стала коммерчески успешной и задала тренд.

Правда, первые электрические модели были довольно опасными. Двигатели часто ставили прямо под баком с водой, и малейшая протечка могла привести к удару током. К тому же, их не подключали к канализации: воду нужно было греть на плите, заливать в машину, а потом вручную выливать. Но технологии развивались. Появились машины с агитатором, которые стали доминировать на рынке, особенно благодаря таким компаниям, как Maytag и Whirlpool.

Производство прерывалось из-за мировых войн, но после них начинался настоящий бум. Ключевым моментом стало изобретение первой полностью автоматической машины в 1937 году Джоном Чемберленом из Bendix. Она могла сама залить воду, постирать, прополоскать и отжать белье без участия человека. Эта машина была дорогой и сложной, но она показала, каким будет будущее. После Второй мировой войны автоматические машины стали стандартом для среднего класса, превратив стирку из еженедельного ритуала в простую бытовую задачу.

Но самое главное последствие появления стиральной машины -- это не чистая одежда, а освободившееся время, особенно для женщин. До машин стирка могла занимать целый день, а то и несколько. Это был тяжелый физический труд. Как сказал историк Ханс Рослинг, стиральная машина -- величайшее изобретение промышленной революции, потому что она дала женщинам возможность учиться. Его мать, купив свою первую машину, сказала: "Теперь мы можем пойти в библиотеку". За 20-й век доля работающих женщин в США выросла с 5% до 61%, а время на домашнюю работу сократилось с 58 до 18 часов в неделю.

Правда, тут есть и обратная сторона. Историк Рут Коуэн отмечала, что хотя физическая нагрузка уменьшилась, общее время на домашние дела -- не всегда. Просто стандарты чистоты выросли. Раньше одежду носили дольше, а с появлением машин стало нормой менять ее каждый день. Так что стиральная машина не уничтожила домашний труд, а реорганизовала его, сделав более продуктивным.

При этом в разных частях мира к стирке подходят по-своему. В Китае, например, до сих пор многие предпочитают стирать деликатные вещи вручную, не доверяя машинам. В Индии популярны огромные общественные прачечные, где стирка -- это еще и важная социальная встреча. В Японии большинство машин стирают в холодной воде, чтобы сохранить цвета, а в Исландии и на Ближнем Востоке любят сушить белье на морозе или солнце, считая, что так оно становится свежее. В Германии даже есть "тихие часы", когда нельзя включать громкие приборы, в том числе стиралки.

Сегодня рынок стиральных машин -- это огромная индустрия с жесткой конкуренцией между гигантами вроде Samsung, LG и Whirlpool. Главным двигателем прогресса стали не только удобство, но и экология. Правительства по всему миру вводят строгие стандарты энергоэффективности. Проще говоря, теперь машину оценивают по тому, сколько килограммов белья она отстирает на один киловатт-час энергии и один литр воды. Современные машины невероятно умны: они сами определяют вес загрузки, тип ткани и дозируют моющее средство, экономя ресурсы. Управлять ими можно со смартфона, получать уведомления и даже запускать диагностику.

А что нас ждет в будущем? Похоже, стиральная машинка будущего -- это полноценный умный помощник на базе искусственного интеллекта. Она сможет сама определять тип ткани и степень загрязнения, заказывать моющее средство, когда оно закончится, и интегрироваться в систему "умного дома", выбирая для стирки самое дешевое время суток. Самые смелые разработки -- это машины, которые стирают вообще без воды, используя ультразвук или специальные чистящие гранулы. Это пока похоже на фантастику, но именно в этом направлении движется мысль.

Первые эксперименты с электричеством начались ещё в 18-19 веках. Итальянец Алессандро Вольта в 1800 году создал "вольтов столб", первую батарейку, которая и дала толчок всем дальнейшим исследованиям. Чуть позже учёные обнаружили, что если пропустить ток через стеклянную трубку с разреженным газом, она начинает светиться. Так появились трубки Гейслера, прадедушки современных неоновых и люминесцентных ламп, но для практического освещения они не годились.

Самым ярким в прямом смысле слова изобретением того времени стала дуговая лампа Хэмфри Дэви, созданная в 1802 году. Она работала так: между двумя угольными стержнями под напряжением возникала ослепительная дуга. Света было море, но для дома это было всё равно что держать маленькое солнце в комнате - слишком ярко, шумно и энергозатратно. К тому же угольные стержни быстро сгорали, и зазор между ними приходилось постоянно регулировать. Так что дуговые лампы нашли своё место на улицах, вокзалах и в театрах, но для дома нужно было что-то другое.

Именно тогда начались поиски лампы накаливания. В 1840 году британец Уоррен де ла Рю сделал лампу с платиновой спиралью в вакуумной трубке. Платина не плавилась, но была безумно дорогой, так что идея не взлетела. Другой важной фигурой был Джозеф Суон из Англии. Он начал экспериментировать с нитью из обугленной бумаги ещё в 1850-х. Его первые лампы работали недолго, всего около 13 часов, потому что он не мог создать достаточно глубокий вакуум, и нить быстро сгорала. К концу 1870-х годов мир стоял на пороге революции. Были очень яркие, но громоздкие дуговые лампы и тусклые, недолговечные лампы накаливания. Не хватало трёх вещей: дешёвого и прочного материала для нити накала, хорошего вакуума и надёжной системы подачи электричества. Именно эту комплексную задачу и взялся решить Томас Эдисон.

Имя Томаса Эдисона прочно связано с лампочкой, хотя он не был её единственным изобретателем. Его гений заключался в другом - он создал целую систему, которая сделала электрический свет доступным и коммерчески успешным. Когда Эдисон в 1878 году взялся за дело, над этой проблемой уже работали многие, включая британца Джозефа Суона и канадцев Генри Вудворда и Мэттью Эванса. Но их разработки оставались скорее лабораторными экспериментами. Эдисон же мыслил масштабно. Он понимал, что людям нужна не просто лампочка, а вся инфраструктура: от генератора до розетки и счётчика в доме.

Ключом к его успеху стал методичный подход. Он организовал настоящую "фабрику изобретений", где его команда систематически проверяла тысячи материалов. После долгих поисков они нашли то, что искали - обугленное бамбуковое волокно. Лампочка с такой нитью могла гореть более 1200 часов, что было настоящим прорывом. Вторым важным шагом стало создание глубокого вакуума в колбе с помощью усовершенствованных насосов. Это резко замедляло выгорание нити. И в-третьих, Эдисон разработал экономически выгодную систему с высоким сопротивлением, что позволило использовать более тонкие и дешёвые провода для электросетей. В 1880 году он получил свой знаменитый патент на "электрическую лампу", который и закрепил его успех.

Конечно, без споров не обошлось. Самый известный конфликт был с Джозефом Суоном в Великобритании. После нескольких лет судебных тяжб британский суд встал на сторону Суона. Вместо того чтобы продолжать войну, компании поступили мудро и объединились, создав фирму Ediswan. Это ускорило распространение электрического света. В США ситуация была ещё сложнее, и судебные разбирательства длились годами. Только в 1889 году суд окончательно признал правоту Эдисона в его главном заявлении о "высокоомной углеродной нити". Этот юридический триумф и сделал его "отцом" электрического света в глазах американцев, хотя на самом деле это был результат системной работы, а не озарения одного человека. Запуск его первой коммерческой электростанции на Перл-Стрит в Нью-Йорке в 1882 году стал финальным аккордом, заложившим основу для современных электросетей.

После того как Эдисон сделал лампочку коммерчески успешной, её развитие не остановилось. Десятилетиями инженеры искали способы сделать её ярче и долговечнее. Но главная проблема оставалась - лампы накаливания были ужасно неэффективными, превращая до 90% энергии в тепло, а не в свет. Это и подтолкнуло поиск новых технологий.

Сначала улучшения касались самой нити накала. Вместо обугленного бамбука пробовали тантал, потом осмий, но настоящим прорывом стал вольфрам. Уильям Кулидж из General Electric в начале 20 века разработал технологию производства гибкой вольфрамовой нити, и такие лампы стали стандартом на долгие годы. Ещё одним важным открытием стало заполнение колбы инертным газом, например, аргоном. Это мешало вольфраму испаряться, позволяя нити работать при более высокой температуре и светить ярче и дольше. Позже появились галогенные лампы, где специальный газ создавал цикл, возвращая испарившийся вольфрам обратно на нить. Это увеличивало срок службы до 2000-4000 часов.

Но даже эти улучшения не решали проблему низкой эффективности. К тому же, как выяснилось, прогресс не всегда шёл только вперёд. В 1925 году крупнейшие производители, включая Osram и General Electric, создали картель "Фебус", который намеренно ограничил срок службы ламп до 1000 часов, чтобы люди чаще их покупали.

Поиски "холодного света" привели к созданию люминесцентных ламп. Идея была в том, что ультрафиолетовое излучение от газового разряда заставляет специальное покрытие, фосфор, светиться видимым светом. В 1934 году General Electric начала их массовое производство. Они были в три раза эффективнее ламп накаливания и служили гораздо дольше, но содержали токсичную ртуть и иногда неприятно мерцали.

Последним и самым значительным шагом стали светодиоды, или LED. Явление электролюминесценции открыли ещё в 1907 году, а первый красный светодиод создали в 1962. Но для белого света нужен был синий светодиод, и это оказалось сложной задачей. Прорыв совершили японские учёные Исаму Акасаки, Хироси Амано и Сюдзи Накамура в начале 1990-х, за что в 2014 году получили Нобелевскую премию. Это позволило создавать белый свет, смешивая цвета или используя синий светодиод для возбуждения люминофора. Светодиоды оказались самой эффективной, долговечной и экологичной технологией, окончательно отправив лампы накаливания в историю.

Сама по себе лампочка ничего бы не изменила без огромной и дорогой инфраструктуры. Эдисон это прекрасно понимал, говоря, что нужно "создать свет", а не просто "изобрести лампу". Его система включала генераторы, сети, счётчики и, конечно, финансирование. Запуск электростанции на Перл-Стрит в 1882 году, которая питала 400 ламп для 85 клиентов, стал моделью для всего мира. Такие проекты требовали огромных денег, и здесь ключевую роль сыграли финансисты вроде Дж. П. Моргана.

Массовое производство тоже было вызовом. Завод Winchester Lamp Plant, открытый в 1975 году, был крупнейшим в мире и мог выпускать более двух миллионов ламп в день. Но даже он не выдержал конкуренции с новыми технологиями и закрылся в 2010 году, когда спрос на лампы накаливания упал. Цена тоже играла огромную роль. Первые энергосберегающие и светодиодные лампы стоили очень дорого, по 25-35 долларов за штуку. Но со временем, благодаря конкуренции и государственным программам, цены рухнули до 1-2 долларов, что и сделало переход на новые технологии массовым.

Распространение электричества изменило экономику. Появилась возможность работать круглосуточно, что резко повысило производительность. Уличное освещение сделало города безопаснее и дало толчок развитию ночной жизни - театров, ресторанов. Но этот процесс был медленным. В 1900 году только 5% домов в США были электрифицированы, а сельская местность отставала ещё сильнее. Потребовались десятилетия и специальные государственные программы, чтобы свет пришёл в каждый дом.

Электрический свет изменил не только экономику, но и саму жизнь. Он расширил границы дня, позволив работать, учиться и отдыхать в любое время суток. Ночь перестала быть временем опасности и бездействия. Это привело к появлению круглосуточной экономики и сделало города безопаснее. Социальная жизнь тоже преобразилась. Раньше семьи собирались у одного источника света, создавая уютную атмосферу. Электричество рассеяло этот центр, изменив даже архитектуру домов. Свет стал мощным символом прогресса и знания - не зря же идея приходит нам в голову в виде загоревшейся лампочки.

Но у этого прогресса есть и обратная сторона. Световое загрязнение стало серьёзной проблемой. Искусственный свет нарушает естественные циклы животных и растений, сбивает миграционные пути и вредит экосистемам. Он влияет и на здоровье человека, особенно синий свет от светодиодов, который может подавлять выработку мелатонина и нарушать сон. В ответ на это появляются "умные" системы освещения, которые позволяют регулировать яркость и цветовую температуру, минимизируя вред. Свет даже влияет на наше поведение - яркое освещение в магазинах создаёт ощущение контроля, а включённый дома свет - чувство безопасности. Сегодня освещение всё больше интегрируется в цифровую жизнь, становясь частью "умного дома", управляемого со смартфона.

Современная эпоха освещения во многом определяется не рынком, а государственным регулированием. Доминирование светодиодов стало возможным благодаря законам, которые фактически запретили неэффективные лампы накаливания. В США ключевым стал закон EISA 2007 года, который установил строгие стандарты энергоэффективности. После долгих споров с августа 2023 года в США был введён стандарт в 45 люмен на ватт, что сделало продажу большинства старых ламп невозможной. Евросоюз начал отказываться от ламп накаливания ещё в 2009 году, а сейчас ограничивает и люминесцентные из-за содержания в них ртути. По всему миру около 90 стран ввели похожие стандарты.

Экономическая выгода от этого огромна. По оценкам, только в США переход на эффективное освещение сэкономит потребителям 120 миллиардов долларов за 30 лет и значительно сократит выбросы CO2. Города, заменяя уличные фонари на светодиодные, экономят 50-70% на электроэнергии. Но прогресс не стоит на месте. Уже обсуждаются новые, ещё более строгие стандарты в 120-140 люмен на ватт, что подтолкнёт производителей к дальнейшим инновациям. Параллельно развиваются "умные" системы. Уличные фонари превращаются в многофункциональные узлы с Wi-Fi, датчиками и зарядками для электромобилей.

Прежде всего укажу на глубокое крушение прежней психологии культурного человека. Эта прежняя психология была внутренне довольно сложна, но все же достаточно гармонична, а потому и влиятельна. Она сложилась на заре нового времени (XV, XVI века), окончательно была формулирована в XVIII, как учение о прогрессе, проявила огромную творческую силу в XIX веке — но в XIX же веке началось и медленное ее разложение. В ее основе лежала вера в человека, в его «естественное» благородство, в силу его разума, способного распутать самые запутанные узлы, вера в неизбежное торжество в истории справедливости и правды. Эта вера в «разумность» жизни и истории, вера в грядущее торжество правды смягчала для людей все дефекты строя жизни, все несправедливости, мирила с «временным» торжеством зла, зажигала души творческим оптимизмом, увлекала и призывала не унывать и работать для «идеала». Даже средний обыватель, всецело уходящий в свои личные дела, и тот согревался у огня этой веры, питался ею. Однако, зловещим спутником этой веры в прогресс был все возрастающий дух утопизма. Он заметен уже в XVII веке, но разгорается преимущественно в XVIII в., а затем достигает исключительной силы, в XIX в., — свидетельствуя о внутреннем опустошении, все нараставшем в европейском человечестве. Утопизм вообще тем ярче, чем более убога и бедна жизнь, и если вера в прогресс создавала рядом с собой утопическую установку, это уже одно говорило о том, что сама вера в прогресс имела под собой внутреннюю беспочвенность. И утопизм, сначала мечтательный, становится позже носителем революционной идеи, что уже ясно говорило, что вера в прогресс стала тускнеть.

Начиная с середины ΧΙΧ-го века начинает пышно расцветать «этатизм» — т. е. стремление все вопросы жизни разрешать с помощью государственной власти. Этатизм доходит до крайнего своего выражения в XX в. и коммунизм, и фашизм, и национал-социализм содержат в своей основе только этатизм.

Здесь уже нет по существу веры в прогресс, нет веры в то, что история «сама» движется к идеалу, — и оттого приходится все реформы проводить насильно, опираясь на власть.

Какое крушение прежней веры в историю, какое крушение историософского оптимизма! Государство вмешивается во всю жизнь, начинает в новейшем этатизме навязывать обязательное мировоззрение, становится тираническим, не считается с личностью, с ее «естественными» правами. В философии истории исчезает прежний рационализм, история кажется сплошь иррациональной («в истории все импровизируется» говорил еще Герцен). «История никуда не идет» гласит формула трагического умонастроения у него же, и в этой формуле уже нет веры в прогресс, ни веры в Промысел, управляющий историей, в ней крик отчаяния.

Ко всему этому в XIX веке присоединилось явление само по себе отрадное и дорогое, но при нынешнем духовном стиле жизни необыкновенно усложняющее все. Я имею ввиду факт широкой, ныне уже совершенно неизбежной демократизации, при которой массы выступают на сцену истории. Пока история делалась кучкой «наверху» стоящих людей, все было проще и легче, — ныне же все стало сложно, громоздко. Массы стремятся овладеть тем, что имели раньше «верхи», и отсюда идут те явления «стандартизации», которые ведут к царству шаблона, к торжеству «среднего», «серого» человека. Даже парламентаризм, имеющий в своей основе веру в народ, оказался торжеством «числа» (т. е. большинства); гениальности ждать от парламента не приходится. Парламентаризм принес с собой страшную демагогию (в стремлении овладеть массами), и это неизбежно -привело к понижению -среднего морального уровня.

Ныне перед нами настоящее торжество «мещанства» (в духовном смысле). Его предсказывал еще Гоголь (в Чичикове), оно наполняло глубочайшим отвращением Герцена (в его гениальных книгах «С того берега», «Начало и Конец»), ненавистью и гневом Леонтьева, — и, конечно, торжество мещанства несет с собою полное крушение былой веры в прогресс, в «благородство» в истории.

Ныне мы стоим у крайней точки этого крушения. Недавно пережитая трагедия свидетельствует о том, что в современном четовечестве больны самые истоки его творчества, что в самом духе его есть какое-то гниение, страшная болезнь. Жить прежней верой в прогресс уже -невозможно, а без него как же обрести вдохновение для честного и творческого служения людям? Такова первая, грозная, мучительная духовная проблема нашего времени.

Вторая существенная тема нашего времени — тема о человеке.

Прежняя вера в прогресс была вместе с тем верой в человека, даже была культом человека. Гуманизм, развившийся в XV-XVI в., однако. медленно превращается в «человекобожество» (вспомним слова Горького: «Человек — это звучит гордо»),

Абсолютирование личности, превозношение полной «автономии» личности — новейшие претензии человека манили увлекательными перспективами, питали гордость и самопревознесение человека. Б' этом как бы завершилась, идеология прежней эпохи, — а в то же время уже с конца XVIII в. (особенно в Германии, в «эпоху бури и натиска») начинает неожиданно обнажаться глубочайший аморализм этой «автономной» личности. В XVIII в. возникает замечательная попытка прикрыть этот аморализм с помошью эстетики, возникает так называемый «эстетический гуманизм», в котором много гуманистической риторики, а движущей силой которого является культ эстетических переживаний. Этот процесс идет в XIX в. с лихорадочной быстротой... В этом смысле не случайны слова одного моего коллеги, профессора права в одном европейском университете: «Я не краду, потому что мне это эстетически противно».

Это значит, что чисто моральных оснований он, честный, бесстрашный аналитик жизни, уже не решился указать. По крылатым словам Леонтьева всюду стала воцаряться «поэзия изящной безнравственности»; дело идет уже только о том, чтобы «безнравственность» была изящной, — и тогда современный человек будет спокоен.

Раскольников договорил до конца весь этот строй мысли, когда решил, что, если позволено Наполеону губить десятки тысяч людей и не быть осужденным за это, то и он без всяких сомнений может убить старушку ростовщицу...

Бесчеловечность, достигшая ныне своего апогея, превращение моральных тем в условную, ничем не вдохновляющую риторику, «поэзия изящной безнравственности» — таковы страшные черты современного человека.

Подлинное добро, чистосердечная преданность добру еще возможны у «наивных» людей, а «культурный» человек, «автономный» и полагающийся на себя, освобожденный от «наивности» должен признаться, что красть или убивать он не может лишь потому, что это «эстетически» противно.

То, что я говорю о современном человеке, не есть клевета. Все это слишком трагично, чтобы еще присочинять; посколько человек думает держаться «самим собой», посколько он имеет претензии на «автономность», — должно сказать, что духовная опустошенность есть, увы, факт. Это значит ведь только то, что невозможно верить в человека, как такового; надо понять, что ценность человека определяется прежде всего тем, чему он предан, чем вдохновляется.

/Василий Зеньковский, из статьи Духовные проблемы нашего времени/

Даже самые развитые культуры старины, например Китай династического периода и Римская империя, были по сути своей глубоко неприятными конструкциями, которые содержали в себе немало откровенных ужасов вроде рабства, неприкрытого произвола элит и, конечно, чрезмерно жестоких наказаний для людей, совершивших те или иные правонарушения, включая такие процедуры, как распятие на кресте, четвертование, отрубание конечностей, и многие другие.

Однако, в современности положение человека значительно лучше - существуют некоторые представления о безусловной ценности жизни, неотъемлемых правах при рождении и недопустимости унижения достоинства ни при каких обстоятельствах. Насколько это всё реально соблюдается - вопрос отдельный и связанный с уровнем принятия этих принципов каждым конкретным обществом. Факт же в том, что сейчас во многих случаях действительно приняты нормы, поддерживающие гуманизм, то есть ставящие человека во главу угла.

Само слово "гуманизм" использовалось ещё античным философом Цицероном, однако имело сильно различное с нынешним значение.

Принято считать, что гуманизм в современном понимании начал появляться в Западной и частично Южной Европе в XIV столетии, с переосмыслением классического наследия и общим материальным и культурным развитием региона. Последовавшие затем эпохи - Возрождение и Просвещение, одними своими названиями сообщают о том, что в их течение общественный прогресс развился немало, что и привело в итоге к появлению гуманизма как такового (Декларация прав человека и гражданина, Франция, 1789 год).

XVI-XVIII века в этом смысле особенно интересны. В какой-то момент появились даже монархи, открыто рассуждавшие о необходимости смягчения общества и распространения знаний, вроде Екатерины II в России и Фридриха Великого в королевстве Пруссия. При них действовало множество учёных и философов, старания который стали важнейшей вехой для гуманизма.

Однако любая эволюция поэтапна. Века, которые были мной названы, вместе с первой половиной 1800-х годов - это действительно очень важная ступень на пути к улучшению цивилизации. Но она была гибридным и чрезвычайно сложным периодом, в котором скрылось невероятное количество подводных камней. Именно об этих "камнях", которые порою и не камни вовсе, а целые огромные айсберги, я и хочу рассказать.

Вместо того, чтобы распылять повествование на все страны Европы, я выберу одно государство, прекрасно демонстрирующее всю комплексность данного периода, в каком-то смысле - даже гротескно. Государство это - королевство Англия (до 1707 года), а затем - Великобритания.

Край прогресса

Итак, в чём же дело? Начнём с того, что в 1500-1800-х годах в Англии происходило сильнейшее социальное и экономическое развитие. По целому ряду пунктов она опережала всех своих соседей и даже весь мир - первой серьёзно ограничила власть короля, в ней первой случилась индустриализация, начали прорываться ростки свободы слова, быстрее всего шла урбанизация, и так далее. Родом с Альбиона были такие мастодонты науки и гуманистической мысли, как:

То, что на английской земле рождались такие таланты, само по себе говорит о ней многое. Кроме того, здесь быстро шло развитие коллективного политического правления, подавившего вседозволенность власти помазанника Божьего. С середины XVII столетия каждое новое лицо на лондонском престоле теряло часть полномочий, что привело к почти полной номинальности текущего короля. При прочих равных, такая система более стабильна, эффективна и предсказуема, чем неограниченная монархия, и переход на неё - большой шаг вперёд.

Ну и последнее, но крайне важное - беспрецедентный хозяйственный скачок в Британии этого периода, связанный со множеством аграрных и технологических достижений. Именно в ней произошла первая в истории индустриализация с машинами, повысившими производительность труда очень сильно по сравнению с прошлыми временами.

Если суммировать всё сказанное, то Великобритания названого периода - это локомотив Европы. Да, не во всём, но в целом очень развитая страна.

Нюансы порядка

Стало быть, жизнь там тоже улучшалась? Несомненно, с 1500 года темпы роста благосостояния в Англии постоянно увеличивались, особенно резво - с 1750 по 1850-й. Следовательно, делаем вывод, что гуманизм там цвёл и пах. И вроде бы, если смотреть на всяких умных и известных мужей, то так и есть. Если мы обратим внимание лишь на общий позитивный вклад Англии в мир, то будет не к чему придраться.

Но я не стану рассуждать таким образом. Вместо этого, рассмотрим некоторые практики, массово касавшиеся населения страны. Первая - часть уже упоминавшейся аграрной революции. В XVI веке в Англии и интегрированном в неё Уэльсе пошли структурные изменения в сельском хозяйстве. Традиционный для Британских островов вид животноводства - разведение овец, в это время стал выгоден как экспортная отрасль из-за роста цен на шерсть для создания сукна.

Поэтому король Генри VIII (1509-1547) из династии Тюдоров дал крупным землевладельцам-дворянам законный карт-бланш на огораживания - превращение земель, принадлежавших общинам крестьян, в пастбища для шерстяных стад.

Землевладельцы захватывали общинные выгоны и пустоши, запрещая крестьянам пасти там скот. Они увеличивали платежи за землю, нарушая веками установившиеся порядки.

Чтобы затруднить крестьянам ведение хозяйства, дворяне приказывали перекапывать дороги, ведущие к водопоям, штрафовали их, если скот случайно нарушал границу участка. Не довольствуясь этим, они начали захватывать крестьянские наделы. Дворяне силой выгоняли сельских резидентов из их домов. Таким методом сносились с лица земли целые деревни. Отнятые у крестьян земли знатные предприниматели огораживали изгородями или канавами.

Огораживания продолжались и после смерти короля - при его дочери Елизавете Первой (1558-1603), когда они приняли огромный масштаб.

Десятки тысяч людей, согнанных с земли, покидали родные места и становились бродягами и нищими. Разорённым крестьянам трудно было найти работу. В городах было ещё мало крупных предприятий, а в поместье вместо десятка крестьянских семей работал один пастух. Не находя ни работы, ни приюта, бездомные скитальцы бродили по дорогам Англии, выпрашивая милостыню. Тысячами погибали они от голода и болезней.

Правительство издавало жестокие законы против бродяг и нищих. Законы предписывали привязывать пойманного бродягу к тачке и бичевать, «пока кровь не заструится по телу». Бродяга становился рабом (буквально) того, кто донёс на него властям. Если он попадался вторично, ему отрезали уши, ставили на лицо клеймо раскалённым железом и заключали в тюрьму. Пойманных в третий раз вешали как самых отъявленных злодеев. Виселицы возвышались на всех главных дорогах и базарных площадях. В первой половине XVI века в Англии было казнено 72 тысячи человек, во второй - более 90 тысяч, при том, что всего в Англии и Уэльсе тогда проживало около 4 миллионов человек.

Чтобы не погибнуть от голода и не попасть на виселицу, разорённые крестьяне нанимались на работу за любую, в том числе и самую низкую плату. Это было выгодно владельцам мануфактур (ручные производства, предшественники фабрик и заводов). Таким образом, огораживания привели к смерти и мучениям самых обширных социальных слоёв. Они же ускорили экономическое развитие страны - новые "вольные" работяги пополнили ряды горожан и рабочих, а "улучшенное" овцеводство дало казне колоссальные доходы.

Однако это не улучшило уровень жизни простых подданных. Зато увеличилось количество держателей капиталов и производств, которые затем и станут той силой, что свергнет английское самодержавие, засев в Парламенте.

То есть, небольшое количество населения "выехало" за счёт большинства, зачастую лишённого последнего и подвергавшегося жесточайшим уголовным наказаниям за ситуацию, в которую элита их и поставила. Столь ужасная и лицемерная логика в дальнейшем получила большое развитие в умах лондонских политиков.

Тут пора назвать вторую практику Британии, имевшую место в Просвещённую эпоху. В 1688 году, уже после закрепления за богачами и средним классом кучи прав и власти, которые король не мог у них отобрать никоим образом (английская революция 1641-1660 годов), мудрые законодатели Альбиона начали обновлять Уголовный кодекс, создав нечто, в народе прозванное Кровавым кодексом.

За что же? А всё дело в том, что после этих реформ число преступлений, караемых смертью, начало расти бешеными темпами. Накануне изменений таковых было 50, а к концу 1700-х - аж 220. При этом самыми "тяжкими" стали те нарушения, при которых страдала частная собственность - проникновения на чужую территорию, воровство. грабёж, охота во владениях дворян и короля. За них почти всегда полагалась казнь. Кроме неё, бывали кастрация (за изнасилование), ослепление (охота в королевских лесах) и обрезание языка (лжесвидетельство). Иногда имело место даже четвертование.

Кровавый кодекс был вопиюще жестоким, причём он оставался таковым и в сравнении с практиками других держав Старого света. Скажем, в таких странах, как Франция и Российская империя, в тот же период существовали не менее суровые наказания (обезглавливание, вырывание ноздрей, колесование), но они полагались за значительно меньшее чисто преступлений. В Великобритании же казнить в муках могли и за кражу небольшого количества еды.

Правда, часто, чтобы сэкономить на процедурах для отправки осуждённых на тот свет, им давали шанс исправиться, заменяя смерть на длительную или вечную каторгу. Сначала местом для таких туров служила Северная Америка, но после 1770-х она стала не очень доступна ввиду независимости от метрополии. Тогда правительство основало несколько курортов в свежеоткрытой Австралии, куда ссылало нарушивших Кровавый кодекс. 80% из них были ворами из беднейших горожан, страдавших от нехватки еды и ужасных условий работы на фабриках с низкой оплатой труда.

Кроме людей с низким социальным статусом, Кодекс сильно бил по ирландцам, потому как они особенно страдали от бедности из-за дополнительных дискриминационных антикатолических законов. За политические нарушения, включая участие в ирландских национальных мятежах (например, восстание 1798 года) тоже убивали или слали за океан. Ирландцы составляли свыше четверти всех, кого карал Кровавый кодекс. Остальные - бедные британцы.

Лишь в конце наполеоновских войн начались небольшие изменения в законодательстве, которые к 1860-м годам оставили смертную казнь только за пять самых тяжких преступлений - убийство, шпионаж, поджог морских стратегических объектов, пиратство и государственную измену.

Джентельменские правила

Если говорить в общем, то английские (британские) внутренние действа и нормы в XVI-XIX веках часто были весьма ужасными и неадекватно жестокими, нередко превосходя те страны, которые многие англичане считали отсталыми, вроде Испании и России. И вот это уже никак не вяжется с образом прогрессивной страны, где писал свои труды Ньютон и творил Шекспир, где появились первые заводы и железные дороги.

Можно и возмутиться - как так? Это и есть эпохи Возрождения и Просвещения? С точки зрения нашего времени, в котором есть влияние XX века, это действительно выглядит дикостью. Но всё объяснимо.

Видите ли, влияние XX столетия я указал не просто так. Идеи о важности социальной справедливости и безусловных правах каждого человека получили наибольшее развитие именно тогда. А до того и само определение слова "человек" было несколько иным. Под "людьми", то есть под имеющими какие-то права и ценность, понимались в первую очередь представители элиты - образованные и обеспеченные дворяне и владельцы бизнеса. Это они сидели в парламенте, писали книги и рассуждали о высоком.

А большей части населения это касалось очень слабо. Она так и продолжала восприниматься чернью. Более того, в данную эпоху большое распространение получило видение неэлитных частей демографии как "глупых" и "нуждающихся в сдерживании". Поскольку образование было доступно только немногим, верхушка смотрела на массы как на очень невежественных людей. Идеологически, законы против бродяг XVI века и Кровавый кодекс обосновывались тем, что государство, аки заботливый отец, воспитывает якобы склонный к преступлениям и безделью подлый люд, давая ему суровое, но справедливое наказание за проявления варварства.

На деле же, эти нормы были призваны охранять власть политической и финансовой элиты (отсюда непримиримость к преступлениям против собственности) и пресекать возможные бунты. Законы были ещё более строги к ирландцам из-за их иной веры и "склонности к бунтарству", как считалось (в действительности вызванной непроглядной дискриминацией и эксплуатацией англо-шотландскими лордами).

Все сливки развития капиталистических отношений, парламентаризма и индустриализации снимала ничтожная часть жителей, а остальные являлись не более чем расходным материалом - для полей, заводов, армии и флота. Общий уровень жизни рос, но с огромной диспропорцией не в пользу большинства подданных.

И это не было лицемерием с точки зрения тогдашних властей - физически отделённые от прозябающего в бедности народа стенами поместий и дворцов, они выстроили свой мир. И вот в нём существовали все те сияющие достижения того времени.

Хотя Великобритания, как держава раннего развития капитализма, демонстрирует это наиболее ярко, в других империях дела обстояли примерно так же. Лишь со второй половины XIX столетия началось серьёзное переосмысление роли простых рабочих, служащих и крестьян, что привело, конечно, к своим перекосам, однако позволило распространить гуманистически идеалы на намного большие количества людей, а официально - на всех вообще.