Человека скрадывала тьма. Угадывался только силуэт. Но вот он подошёл к костру, и я увидел самого натурального сталкера. Он словно сошёл с дурацкого плаката, что висел в Красной комнате полка: «Увидишь такого – арестуй! Окажет сопротивление – стреляй на поражение!»

Я переводил ствол калаша со старика на сталкера, но они не обращали на меня внимания. Смотрели друг другу в глаза. Старик с явным страхом, сталкер с усмешкой. В руке последнего в свете огня поблёскивал воронёной сталью длинноствольной пистолет неизвестной мне марки.

Незнакомец тихо сказал, обращаясь ко мне:

– Убери оружие, парень. Я тебе не враг.

Странно. Я ему почему-то сразу поверил. А ещё мне показался знакомым голос. Точно. Это же он велел мне сделать пять шагов вправо.

– Не враг, – повторил сталкер. – А вот милейший Харм хотел употребить тебя на ужин. И употребил бы, промедли я хоть секунду. И автомат бы не помог…

– Я это… – промямлил старик. – Имею право. Он чужой. А кушать все хотят. Но раз он под твоей защитой, то, конечно, другое дело…

Сталкер спрятал пистолет в кобуру, вытащил из кармана куртки маленький мешочек и швырнул его старикашке.

– На! Погрызи!

Из-под плаща метнулась чудовищной длины рука… Нет! Не рука, потому что не имела пальцев. Эта немыслимая конечность оканчивалась заострённым костяным крюком, и на ней раскачивался брошенный сталкером мешочек.

Это было так неожиданно и страшно, что я отшатнулся. А старик втянул в себя уродливую конечность, схватил подношение другой рукой, понюхал и осклабился:

– Солонина! Премного благодарен.

Он улыбался, но в глазах по-прежнему плескался страх.

– Так я пойду?

– Иди, – одобрил сталкер.

Мутант спиной, словно краб, стал медленно отступать и вскоре исчез во тьме.

Сталкер скинул на землю увесистый мешок и сел на пенёк возле костра, сделал приглашающий жест:

– Чего стоишь? Присаживайся. Поужинаем.

Мне пришлось сесть на место старика, спиной к ушедшему людоеду. А вдруг эта нечисть далеко не ушла, спряталась и выжидает? Я внутренне содрогнулся.

– Он не вернётся, – угадал мои мысли сталкер. – Сильно напуган.

– А кто это был? – осторожно спросил я.

Сталкер пожал плечами:

– Обычный собиратель.

– Собиратель? И что он собирает?

– Чужие жизни. Так уж распорядилась Зона, что после очередного убийства на мутированной руке у них появляется зарубинка, навроде насечки, что наносят на приклад винтовки снайперы. Собиратели верят, что когда их будет десять тысяч, они вновь станут людьми.

– А сколько у этого?

– Говорит, тысяча. Наверное, врёт.

Я поёжился:

– Серьёзный дедушка…

– Это бывшие люди. Потому им легко втираться в доверие. Могут болтать с жертвой часами. А потом, улучив момент – убивают. Обычно они осторожные и ждут, когда собеседник расслабится и потеряет бдительность. Но Харм слишком наглый. Считает, что стреляет своей клюкой быстрее, чем летит пуля.

Говоря, сталкер не спеша развязал вещмешок и вытащил две банки мясных консервов, открыл ножом и одну протянул мне:

– Угощайся.

– Мне нечем отблагодарить вас, – сказал я, с жадностью поглядывая на сочное мясо. – Могу отдать автоматный магазин.

– Этого добра у меня хватает, – рассмеялся сталкер, похлопывая себя по разгрузке. – А ты береги патроны. В Зоне от них зависит жизнь.

Я кивнул и принялся за еду, орудуя штык-ножом, как ложкой.

Наверное, съел бы ещё пару таких вкусняшек, но мой новый знакомый больше не предложил. Протянул мне флягу со словами:

– Выпьем за знакомство. Очень неплохой вискарик.

– Вообще-то не пью, – сконфузился я. – Так уж получилось. Сначала учёба в «Рязанке», потом распределение сюда. Да и не люблю…

– Надо, – строго сказал сталкер. – Много и не предлагаю. Глоток для здоровья. Болеть тебе сейчас нельзя.

– Ладно, – сдался я. Взял флягу, понюхал. Пахло какими-то травами. Сделал большой глоток и закашлялся. Глотку обожгло огнём. Крепок, однако, напиток!

Сталкер рассмеялся:

– Местное производство одной полезной аномалии под названием «Самогон». Никогда не знаешь, что выдаст, пиво, коньяк или вино! Мне повезло: «Самогон» разродился вискарём.

Я едва не поперхнулся:

– Это аномалия сделала? Но разве это можно пить?

– Было бы нельзя – не предлагал бы, – ответил он, забрал флягу и сам сделал глоток. Довольно оскалился: – Кайф!

Удивительное дело. После одного глотка мне вдруг стало так спокойно и радостно, тревоги отступили, а человек, сидевший напротив меня, показался мне самым отличным парнем на земле.

– Меня зовут Сергей, – представился я. – Сергей Колесников.

– В Зоне нет имён. Только прозвища. Моё – Друг. А твоё?

– Ха! Друг – хорошее! Тебе здорово идёт. В училище меня дразнили «Селезнем». Может, его взять?

– Прозвище дают другие. Говорят, подсказывает Зона. А «Селезень» слишком претенциозно и чванливо. Будешь Утёнком!

– Утёнком?! – расхохотался я. – Почему утёнком?

– Потому что прихрамываешь. И молодой ешо.

– Сам, как будто, старик! И хромого не взяли бы в ВДВ! Знаешь, как я бегаю? Марш-бросок на десятку с полной выкладкой – за шестьдесят две минуты!

Неожиданно для себя я принялся рассказывать историю своей жизни, начиная с рождения. Сетовал на постоянное невезение и удары судьбы. На неудачное распределение, на обоих Грицевичей, которые мечтали увидеть меня опущенным и раздавленным. На первую любовь, которая закончилась потасовкой с учителем и предательством девушки, на… да много на что.

Он слушал не перебивая. Иногда кивал. А я смотрел на него и хотел верить, что наконец встретил настоящего друга, которого мне так не хватало. И это правильно, что у него такое прозвище, «Друг».

На вид он был не старше меня. Высокий, худощавый. Может, слегка бледноват лицом. Но я здесь и не встречал розовых хомячков, разве что багровых от пьянства. Лёгкая небритость, слегка искривлённый нос, наверное, ломали в драке. А глаза… тёмные, глубокие, и печальные. Одет, как на плакате. Похоже, обычный сталкерский прикид. Брезентовая куртка, потёртые джинсы, заправленные в высокие берцы. На груди армейская разгрузка со множеством карманчиков, компактный респиратор, а оружия – словно на войну собрался: Калашников, неизвестный мне пистолет в кобуре, два ножа, несколько гранат. Уверен, что-то он ещё припрятал. По всему видно, паренёк бывалый.

Я закончил рассказ и выжидательно уставился на Друга.

– Дааа, – протянул он. – Я поторопился назвать тебя Утёнком. Больше бы подошло Везунчик.

– Вот и ты, как тот батюшка…

– Он прав. Таких везунчиков ещё поискать. Однако время позднее, пора спать.

Действительно. Разболтался, как дурак. Мы не на пикнике, а в жуткой Зоне. Тут надо держать ухо востро.

– Слушай, – предложил я, – дежурить ведь будем по очереди?

– Ни к чему, – махнул он рукой. – Брошу «Слезу страха» – никто ближе, чем на сотню метров не сунется.

– Какую ещё слезу?

Он вытащил из кармана маленькую продолговатую вещицу красного цвета и швырнул на землю.

– Полезный артефакт, но недолговечный. Всего три дня, и исчезает. Сегодня как раз третий.

Я с опаской поглядел на диковинку и отошёл подальше.

– Она на хозяев не действует. – Друг порылся в мешке, вытащил КПК, положил на траву, следом извлёк небольшой контейнер, открыл, и взял в руку нечто, похожее на бильярдный шар. Шар светился изнутри жёлтым пламенем. – А это ещё одна полезная вещь, редкая и дорогая. На ночь примотай к больной ноге – поможет.

– Так у меня, вроде, не болит. Две недели прошло, как я в эти «Ножницы» вляпался. Даже раны зарубцевались. На мне всё как на собаке заживает. Покалывает только слегка.

– Примотай. – Повторил Друг и протянул мне изоленту. – И шишку на лбу подлечишь. И вот ещё что. Бери КПК, я тут залил карту и все данные о последних аномалиях, они горят красным. Иди осторожно, комп из рук не выпускай. Человек ты неопытный, можешь ненароком в ловушку угодить. Тебе нужно к Полосатому, это местный торгаш, держит бар «Три семёрки», он отсюда ближе всего. Старик жадный, но справедливый. Должен помочь.

– Ценный подарок. А сам как?

– У меня этого добра много. Вчера сразу шесть штук нашёл. Давай спать, говорун.

Уснул я сразу, едва опустившись на землю. Даже не увидел, как мой новый товарищ укладывается на ночлег.

Проспал без сновидений. Поднялся отдохнувшим и довольным. Потрогал лоб. Помнится, вчера шишку саднило. Здесь у меня ни йода, ни зелёнки. Как бы не загноилась рана. А то, не дай Бог, получится, как в школе от ржавого гвоздя. Но, к моему изумлению, шишки не было. Что за фигня? Вот сюда старикашка попал гайкой, ближе к переносице… Чисто, будто и не было раны…

Я огляделся, желая спросить Друга насчёт шишки. Но сталкера рядом не оказалось. Я покрутил головой. Никого нет. Шелестят пожухшими листьями деревья, лёгкий ветерок треплет паутину кустов. Куда Друг мог уйти? Ладно, придёт.

Я встал и потянулся, сделал приседание. К левой ноге скотчем был примотан шар, горящий изнутри янтарным пламенем. Хмыкнул и отлепил его. Подержал в руке. Прикольная штука, вроде даже тёпленький. Сунул в карман, сделал пару шагов и замер. Чудеса, хромать стал меньше… Хожу, как до встречи с «Ножницами».

Боясь поверить в невероятное, сел и стащил с ноги ботинок. И зажмурился. Осторожно приоткрыл глаза: все пальцы были на месте. Как же так? Ведь проклятая аномалия срезала мне большой палец, а от второго отхватила половину! Они что, отросли за ночь?

– Друг, – заорал я, – у меня пальцы отросли!

Но никто не отозвался. Блин, кому рассказать – не поверят. Я что, в сказку попал? Ну не могут у человека отрастать конечности, он не ящерица! Неужели всему причиной эта светящаяся сфера? Если это так, то такому артефакту цены нет! На гражданке за него миллион можно стребовать! Да что миллион – миллиард! И ничего, выложат и ещё ноги целовать будут!

Я аж запрыгал на месте. Вот это добыча, или как сталкеры говорят, хабар!

Но где же Друг?! Куда он запропастился?! Если пошёл отлить, так уже вернулся бы!

Лишь через два часа пришло понимание: мой новый товарищ ушёл навсегда. Мне стало неимоверно тоскливо, словно я потерял что-то очень дорогое и невосполнимое.

«Тоже мне друг, – злился я, – ушёл и бросил одного в Зоне. Разве не понимает, что без него мне не выжить!»

Недалеко раздался протяжный вой. Где-то отчётливо хрустнули кусты.

Я схватил автомат, нацепил подсумок.

«Вот оно, начинается – хищники пожаловали!»

Я бежал по лесу без оглядки, пока неожиданно не вспомнил:

«Чёрт! Аномалии! Здесь кругом аномалии!»

Тогда я остановился, припоминая, куда сунул КПК. Стал рыться в карманах. Он оказался в подсумке с магазинами. Не помню, чтобы туда клал. Наверное, Друг засунул. Это правильно. Утром на траве роса, а электронику нужно беречь от влаги. Правда, странное место для хранения компьютера…

Включил аппарат, и умная машина определила мое место положения. Я вздрогнул, когда увидел на экране большую пульсирующую красную точку. Ещё бы шаг – и трындец! Прямо передо мной неизвестная аномалия! А ведь это везение, настоящее везение. Как он говорил? Везунчик? Натуральный везунчик!

Осторожно обойдя опасную ловушку, двинулся дальше.

Вскоре я разобрался с КПК и стал двигаться увереннее. Примерно через час на экране возникли три зелёные точки, они двигались в мою сторону. Кто это, люди или мутанты? Друг не объяснил. Как быть? Пойти к ним или перестраховаться? Люди здесь, говорят, недобрые. Ради автомата и артефакта могут и пристрелить. Ну их нафиг, бережёного Бог бережёт. Я свернул в сторону и ускорил шаг, поглядывая на экран КПК.

До бара было слишком далеко. С этими аномалиями можно и до ночи не дойти, учитывая, как медленно я тащусь. Тоже мне друг, даже жрачки не оставил, а кушать уже хочется.

Через пару часов лес закончился. Потянулась длинная, как мне показалось, нескончаемая степь. Ветер качал белёсые шапки низкорослого ковыля, и стояла непривычная тишина. Не слышно выстрелов и воплей. Зона словно вымерла. Аномалий КПК тоже не обнаружил. Но это очень даже неплохо. Лучше тишина, чем истошные крики.

Несмотря на привычку к марш-броскам на длинные дистанции, я изрядно устал, сказывалось нервное напряжение. И обрадовался, когда впереди показалась заброшенная деревня. Хотелось прилечь и вытянуть ноги. Названия у деревни не было. На карте она была обозначена зелёным крестом. Хорошо, что не красным.

Впереди серебрилась поросшая осокой речушка, а за ней притулились покосившиеся избушки. Шаткий мостик через речку. Нормальный такой пасторальный пейзажик, словно сошедший с картин Шишкина или Поленова. Правда, у прославленных живописцев домишки были понарядней. У местных же обвалившиеся крыши, выбитые окна и почерневшие от сырости и гнили брёвна. Но я всё равно обрадовался человеческому жилью. В случае чего, здесь и оборону держать можно. От кого обороняться, я не представлял, да и какая оборона с тремя автоматными магазинами. На три минуты хорошего боя, даже если стрелять короткими очередями.

На всякий случай я просканировал пространство: впереди всё чисто, а вот сзади… Я даже взмок, когда увидел позади себя множество зелёных точек, их было так много, что временами они сливались в большие уродливые кляксы. И эти точки стремительно приближались. Вскоре до моих ушей долетели лай и вой. Собаки! Хренова туча собак!

Я был наслышан о чернобыльских псах, а потому радужных иллюзий не питал. Бросился по мосту через речку что есть сил, только бы успеть укрыться в ближайшем доме! Одна из прогнивших досок обвалилась под моим весом, и я здорово ушиб ногу. Но, не обращая внимания на боль, вскочил и побежал дальше.

Вот и спасительный дом, я вихрем влетел в помещение и остановился как вкопанный – у избы напрочь отсутствовала дверь. Времени искать другое убежище уже не было, двор заполнился стаей отвратительных рыжих собак.

Я застонал от досады и злости. Вот так влип!

Через разбитое окно я наблюдал за псами. Их было так много, что не было смысла считать. Тощие, облезлые, с гноящимися ранами и выпирающими из-под шкуры рёбрами, эти шелудивые твари крутились возле дома и поводили мордами, принюхиваясь. По всему видно – оголодали. А Везунчик-Утёнок для них лакомая добыча. «На всех всё равно не хватит, – отстранённо подумал я. – Только самых ретивых я сегодня убью. Так что, взгляните, рыжие собаки, в лицо смерти!»

Но глядеть псам было нечем. Я с ужасом обнаружил, что они слепы. У одних на мордах не было даже намёка на глаза, у других какие-то зачатки недоразвитых век.

Но собачье чутьё было. Парочка самых отчаянных, или самых голодных псов целенаправленно бросилась к дверному проёму. Я забился в дальний угол и поднял автомат.

Первого срезал в воздухе. Очередь отшвырнула хищника, превратив морду в кровавое месиво. Второму прошил бочину. Он завалился на пол, и пока не сдох, лязгал в мою сторону зубами. Пасть у него была чёрная, а язык фиолетовый.

Остальные псы кружили возле дома, но нападать опасались. Я не льстил себе пустыми надеждами. Пока двуногое мясо на месте, они не уйдут. Моя жизнь измеряется количеством оставшихся патронов. Эх, надо было попросить у Друга парочку магазинов. Хотя… я бы только отсрочил свою кончину. Эти твари слишком голодны, чтобы бросить добычу.

Я убрал автомат за спину, подошёл к мёртвым псам, ухватил за хвосты и вышвырнул одного за другим во двор. Может, учуяв дохлых сородичей, образумятся?

Куда там. Они бросились на мёртвые тела с голодным урчанием. Рычали, лаяли, грызли друг друга в борьбе за жрачку. За минуту от двух тушек не осталось и следа. Даже кровь вылизали.

«Одно хорошо. Долго мучиться не буду».

Внезапно наступила тишина. Я осторожно выглянул в окно и увидел нового персонажа. Большой чёрный пёс. Упитанный и гладкий. Некая помесь овчарки и бульдога. Он сидел в отдалении на деревянной бочке, будто командир на возвышенности, и не сводил с меня глаз. В отличие от рыжих сородичей, глазищи у черныша имелись. Внезапно голова у меня закружилась, руки затряслись. Что за хрень. Я тряхнул головой. Гипнотизирует меня, что ли, эта тварь. Поднял автомат и дал по чёрному короткую очередь. Пули продырявили бочку, она завалилась на бок и покатилась. Только пса на ней не было. Он обнаружился гораздо левее. Как ни в чём не бывало, сидел и глазел на меня.

– Получи, демон! – я лупанул по нему снова. И он опять исчез, чтобы возникнуть в другом месте.

Что за наваждение? Я отбросил опустевший магазин и вставил новый.

Выглянул в окно и увидел, как пёс повел лобастой головой в мою сторону. Словно кивнул. Как человек. И в ту же секунду вся стая ломанулась ко мне.

Что происходило дальше, плохо помню. Я орал и стрелял в лавину рыжих бестий. Давно закончились патроны, и я лупил их прикладом.

Остановился от внезапно наступившей тишины. Лишь пульсировала кровь в висках, а в ушах стоял звон от выстрелов. В доме плавал сизый пороховой дым. На полу валялись с десяток мертвых собак.

Правая рука была прокушена. Кровь падала вниз тяжёлыми рубиновыми каплями. А ещё была порвана штанина и в прорехе виднелся багровый синяк. Это я неудачно провалился на мосту.

Совершенно обессиленный, подошёл к окну, чтобы увидеть убегающих собак. На рыжей волне отчётливо выделялась темная точка – чёрный пёс.

Что-то подсказало мне, что не просто так они столь поспешно сбежали. Я даже не удивился, увидев Друга. Он сидел за речкой на пригорке и призывно махал рукой.

Злость придала мне сил, я бегом рванул к нему.

– Почему ты ушёл?! Ты бросил меня! Я чуть не погиб!

– Не кричи, – улыбнулся он. – Присаживайся. Поужинаем.

– Я не голоден! Почему ты так поступил со мной?!

– В Зоне каждый сам за себя. Разве ты этого не понял?

– Но ты же назвался Другом!

– Это всего лишь прозвище, Утёнок. У меня нет друзей. Я всегда один, – он печально взглянул на меня. – И я не бросил тебя. Я же здесь.

– Здесь он, – буркнул я, немного успокоившись. – Чем ты отпугнул собак? Снова бросил «Слезу страха?»

– На чёрного пса «слеза» не действует. Я использовал «Ужас». Против него никакая живность не устоит. Потом подбери его. У двери валяется ядовито-жёлтый кристалл, пригодится. В твой КПК я добавил контакт. Ты мог позвать меня раньше.

Я вытащил компьютер. Действительно, единственный контакт: Друг.

Сталкер извлёк из мешка палку сырокопчёной колбасы и начал аккуратно нарезать дольками. Рядом лежал батон настоящего белого хлеба.

У меня засосало под ложечкой.

– Откуда такая роскошь?

– Подарок Зоны, – усмехнулся он.

Мы замолчали. Быстро темнело. Я задрал голову к небу и не увидел звёзд.

– Странное место, – сказал я. – Здесь всё не так. Вроде маленькая эта Зона, а словно другая планета.

– Она не маленькая, – ответил Друг. – Она бесконечна, как вселенная. И познать её людям не дано. Ты поймёшь это, когда придёт время, – он протянул мне бутерброд с колбасой. – Поедим, выпьем и пойдём спать.

– Опять вискарь?

– Лучше. Настоящий французский коньяк.

Мы оба засмеялись.

Уже в доме, укладываясь на ночлег, Друг сказал:

– Полосатый поможет тебе покинуть Зону. Я дам тебе на продажу парочку артефактов, но ты уже не сможешь быть прежним. Ты стал сталкером.

– Пока я ещё никем не стал.

– Стал. Но в твоей власти уйти или остаться.

– Лучше дай мне хотя бы один магазин, а то я могу и не добраться до «Трёх семёрок».

– Доберёшься. Ты понравился Зоне. С твоей головы не упадёт ни один волос, пока ты не совершишь фатальную ошибку.

– С чего ты взял, что я ей понравился?

Друг не ответил. Я услышал тихое посапывание. Спит.

Я привязал к прокушенной руке янтарный шар, уверенный, что полезный артефакт за ночь не оставит от раны и следа. Подложил под голову армейскую куртку и закрыл глаза.

Утром я не удивился, обнаружив себя в гордом одиночестве. Друг ушёл. С лёгкой обидой я пододвинул к себе оставленный им брезентовый мешок. На этот раз он не пожидился подарить банку консервов и ломоть хлеба. Также я нашёл непонятные предметы: полупрозрачная сфера, которая взлетела вверх, когда я до неё дотронулся, и маленький желтоватый кусочек чего-то мягкого, похожего на воск. Хмыкнув, я сграбастал летающую фиговинку и положил обратно в мешок. Туда же отправился и кусочек воска.

Не торопясь позавтракал. Подхватил калаш без патронов, повесил за спину мешок и отправился искать бар «Три семёрки».

Друг оказался прав. Я избежал опасных приключений и целым и невредимым добрался до означенного заведения. Даже ни одной аномалии по пути не попалось.

Хозяином оказался лысый ушастый старик в водолазной тельняшке. Вот почему «Полосатый».

Он брезгливо взглянул на мои лейтенантские погоны и посоветовал:

– Ты бы снял свою робу. У нас кадетов не любят, могут и морду начистить.

– Я хочу покинуть Зону, – сказал я. – Можете помочь?

– А я хочу оттрахать английскую королеву и сгонять на Мальдивы, – сварливо ответил он. – Всё стоит денег. А на миллионера ты не похож.

Я молча положил на стойку сферу, воск и жёлтый кристалл. Янтарный шар решил оставить себе.

Старик жадно сгрёб их лапищами и воскликнул:

– «Воск», «Ужас» и «Воздух»! Да ты не так прост, парень! Где взял? Не к Обелиску же ходил?!

– Не знаю, про какой Обелиск вы говорите, а эти вещи мне дал друг. Он сказал, что я смогу обменять их на дорогу домой.

– Не знаешь про Обелиск? – поразился он. – Так ты не сталкер? И что у тебя за друг такой, что дарит запросто такие артефакты?

– Просто Друг. Он вольный сталкер.

– Как его погоняло?

– Я же говорю, Друг.

– Не пудри мне мозги, парень. Я знаю всех сталкеров по именам. Тут всяких хватает. Есть Кривой, Косой, Мятый, Конченный, Тихий, Громыхало. Даже боги имеются: Тор, Локи, Гермес. Был даже Один, но его грохнули, Зона не любит громких имён. Есть разные зверята: Котёнок, Мышонок, Черепашка, Хорёк. Есть и экзотика, навроде Пердуна или Простаты, а Друга нет.

– Но его прозвище Друг.

– Нет у нас таких! – взвизгнул старикашка. – Он тебе туфту прогнал! Слушай, а у него шрама над правой бровью нет? А то был тут один… правда, он бы ничего не подарил…

– У меня даже его контакт есть,– вспомнил я.

Включил КПК и остолбенел. Список был пуст.

Смутные подозрения закрались в сознание. А ведь этот паренёк, назвавшийся Другом, был самым необычным из встреченных мною людей. Появлялся внезапно, когда мне нужна была помощь, носил целый мешок удивительных артефактов, внушал страх опасным существам, а его слова о том, что я понравился Зоне… Кто ты, Друг?

Конечно, Полосатый обманул меня. Сказал, что принесённых артефактов недостаточно, чтобы решить мою проблему, да и с новыми документами не всё так легко.

«Ты же дезертир, парень. Тебя найдут и посадят. А в тюряге знакомцы Грицевича тебя обязательно достанут. Я всё сделаю, но нужно отработать. Ещё два-три нужных мне артефакта, и я устрою твою судьбу».

Полосатый выдал мне комбинезон повышенной защиты, снабдил новейшим оружием и контейнером для артефактов.

Так я стал вольным сталкером. Новая, полная опасностей жизнь затянула меня. С каждым днём я все меньше вспоминал о доме. Но, блуждая по Чумному Хутору или отбиваясь от шатунов в Покинутом городе, не переставал думать о Друге.

И однажды я встретил его.

Он шагнул ко мне из зыбкого тумана, что вечно стелется над Ртутным озером.

Друг был не один. Рядом стоял подросший детёныш спрута. Я узнал его по отметине на шее. Мутант уже дорос мне до плеча. Под красной кожей бугрились мускулы.

– Рырх не забыл тебя, – вместо приветствия сказал Друг. – И хочет отблагодарить.

Краснокожий крепыш взял меня за руку и потёрся об неё щупальцами. Я едва не вскрикнул от боли, было ощущение, что на кожу капнули расплавленным металлом. Но боль быстро прошла. На запястье осталось неровное тёмное пятно, похожее на схематичное изображение осьминога.

– Рырх оставил свою метку. Теперь ни один спрут не тронет тебя.

Я не знал, что на это ответить, а молодой спрут протянул мне какой-то предмет. На мою ладонь упал маленький, пульсирующий голубым сиянием шарик. Тот самый, что я уже видел у него, когда Рырх был младенцем.

– Это редкий артефакт, – сказал Друг, – «Даритель». С его помощью ты легко будешь находить и другие артефакты. «Даритель» покажет их.

– Спасибо, – искренне ответил я. – Я скучал по тебе, Друг.

Он кивнул:

– Мы будем видеться иногда. Я рад, что в наших краях появился Утёнок – самый везучий сукин сын из всех сталкеров.

Мы засмеялись. Рырх тоже довольны рыкнул.

А потом туман скрыл обоих. А я ещё долго стоял в задумчивости, крепко сжимая в кулаке маленький невесомый, но такой дорогой подарок. Подарок удивительного и страшного мира, имя которому – ЗОНА…

Мышь я нашёл на Агропроме.

Не «нашёл» — она сидела посреди коридора, в подземелье, в том самом, где стены потеют бурой влагой, а потолок так низко, что Лёха ходил согнувшись и матерился через каждые два шага. Сидела и смотрела на меня.

Обычная полёвка. Серая, маленькая, с чёрными глазами-бусинами. В Зоне полно мышей — они, как тараканы, пережили всё: аварию, Выбросы, аномалии, мутантов. Живут в стенах, в полах, в фундаментах. Никого не трогают, никому не интересны. Слишком мелкие, чтобы мутировать заметно. Слишком простые, чтобы бояться.

Эта — сидела и смотрела.

Не убегала. Мышь, которая не убегает от человека, — ненормальная мышь. Я остановился, посветил фонарём. Глаза блеснули — не красным, как у крыс, а белым. Холодным, как отблеск на стекле. Мышь не моргнула.

И сказала:

— Ты пришёл.

Голос был — неправильный. Не мышиный, не человеческий, не записанный. Он шёл не из мыши — из воздуха вокруг неё, как будто вибрировали сами стены, пол, сырой бетон, и мышь была только точкой фокуса. Центром, из которого расходились круги.

Голос был детский. Девочка, лет шесть или семь. Чистый, ясный, с той особой дикцией, которая бывает у детей, когда они произносят заученное стихотворение: каждый слог отдельно, старательно, как будто слова — хрупкие и их можно разбить.

Я стоял. Фонарь в руке не дрожал — я не из тех, кто роняет фонари. Но внутри — там, где я чувствую вещи, для которых нет органов, — поднялось что-то тёмное и тяжёлое. Не страх. Отвращение. Глубокое, физическое, как от прикосновения к чему-то мёртвому и тёплому одновременно.

— Я никуда не приходил, — сказал я. — Я здесь прохожу.

Мышь шевельнула усами. Движение — нормальное, мышиное. Но глаза — не мышиные. В них было внимание. Сфокусированное, направленное, разумное внимание, от которого хотелось отступить.

— Нет, — сказал детский голос. — Ты пришёл. Ты всегда приходишь. Каждый раз — другой дорогой. Но приходишь.

Я мог уйти. Развернуться, подняться по лестнице, выйти на воздух, закурить, забыть. Мог — и должен был. В Зоне говорящая мышь — это не чудо и не сказка. Это — симптом. Контроллер, аномалия, пси-воздействие, отравление, чёрт знает что. Любой опытный сталкер скажет: если с тобой заговорило то, что говорить не должно, — уходи. Не слушай. Не отвечай. Уходи.

Я не ушёл.

Потому что голос знал моё имя. Не «Тихий» — другое. То, которого я сам не знаю. Он не произнёс его — но я почувствовал, что он его знает. Как чувствуешь нож за спиной — не видишь, но кожа уже сжалась.

Я сел на корточки. Медленно, чтобы не спугнуть — хотя спугнуть эту тварь, кажется, было нельзя.

— Кто ты?

— Мышь, — сказал голос. И добавил: — Сейчас.

— А раньше?

Пауза. Мышь повернула голову — резко, рывком, как делают птицы. Не мышиное движение. У мышей шеи гибкие, они поворачиваются плавно. Эта — дёрнулась, как механизм.

— Раньше — много, — сказал голос. — Раньше — долго. Раньше — больно. Ты не хочешь знать про раньше.

— Хочу.

— Нет. Ты хочешь думать, что хочешь. Это разные вещи.

Детский голос. Шесть или семь лет. Говорит, как старик. Нет — говорит, как что-то, что притворяется ребёнком и не очень старается.

Я достал детектор аномалий. Экран — чистый. Ни пси-поля, ни радиации сверх фоновой, ни термальных отклонений. По всем приборам — обычный коридор, обычная мышь, обычный сталкер на корточках.

Но детектор умеет мерить только то, для чего у него есть датчики. А у этого — у того, что сидело передо мной в шкуре полёвки — датчиков нет. Ни у кого нет. Потому что никто не знает, что это.

— Ты не аномалия, — сказал я. Не спросил — сказал. Я это чувствовал.

— Нет.

— Не контроллер.

— Нет.

— Не пси-воздействие.

— Нет. Я — мышь. Я же сказала.

Голос стал терпеливым, и от этого терпения мне стало хуже, чем от страха. Терпение предполагает, что тот, кто терпит, знает больше. Что он ждёт, пока ты догонишь. Что ты — медленный.

Я не привык быть медленным.

— Ладно, — сказал я. — Ты мышь. Мыши не говорят.

— Эта — говорит.

— Почему?

Мышь встала на задние лапы. Передние — маленькие, розовые, с крошечными пальцами — сложила на груди. Жест, невозможный для мыши. Человеческий жест, жест учительницы, которая ждёт, пока класс затихнет.

— Потому что ты умеешь слушать. Другие — не умеют. Они слышат шорох, писк. Ты слышишь — слова. Не потому что я говорю. Потому что ты — переводишь.

Тишина. Капля сорвалась с потолка, ударилась о пол. Звук был оглушительным.

— Я не переводчик, — сказал я.

— Ты — интерфейс, — сказал детский голос, и в нём появилось что-то другое, не детское, глубокое, как колодец, в который бросили камень и не дождались звука. — Ты — место, где одно становится другим. Где шум становится речью. Где мышь становится словом. Ты так устроен — или тебя так устроили, это ведь одно и то же.

Я молчал. Внутри — то тёмное, тяжёлое — ворочалось, поднималось. Не отвращение уже. Узнавание. Мышь говорила вещи, которые я думал сам — ночами, в тишине, когда не мог уснуть. Интерфейс. Место, где одно становится другим. Переводчик. Я это знал. Знал и боялся. И вот — мышь на бетонном полу говорит мне это детским голосом, и голос не врёт, и от этого — жутко.

Жутко не потому, что мышь говорит. Жутко, потому что мышь — права.

— Что тебе нужно? — спросил я.

— Передать.

— Что?

— Слово.

— Какое?

Мышь опустилась на четыре лапы. Подошла ближе — на сантиметр, на два. Я видел каждый ус, каждый волосок на морде, каждую складку розовых ушей. Обычная мышь. Абсолютно обычная. Кроме глаз — белых, внимательных, старых.

— Слово, которое Зона не может произнести сама. Для которого у неё нет — рта. Есть голос, есть язык, есть что сказать. Нет рта. Ты — рот.

Я встал. Отошёл на шаг. Потом ещё на шаг.

— Нет, — сказал я.

Мышь не шевельнулась.

— Я не буду чьим-то ртом. Ни Зоны, ни чьим. Я — сам по себе.

— Ты — сам по себе, — согласился голос. И добавил, тихо, почти шёпотом, и шёпот отразился от стен и вернулся, умноженный, как эхо, которое приносит больше, чем унесло: — Но «сам по себе» — это тоже слово. И его тоже кто-то должен произнести.

Я стоял в коридоре, в подземелье Агропрома, и смотрел на мышь, и мышь смотрела на меня, и между нами было полтора метра бетонного пола — и что-то ещё, что-то, что я не мог измерить ни детектором, ни шагами, ни годами.

— Какое слово? — спросил я. Не хотел спрашивать. Спросил.

Мышь открыла рот.

Мышиный рот, маленький, с жёлтыми резцами, с розовым языком, — открылся шире, чем может открыться мышиный рот. Шире, чем физически возможно. Челюсти — раздвинулись, как створки, как дверь, как —

Я отшатнулся.

Из открытого рта шёл свет. Не белый, не тёплый — серый, холодный, цвета зоновского неба, цвета бетона, цвета пепла. И в этом свете — звук. Не голос — звук. Низкий, на грани инфразвука, от которого вибрировал пол, стены, мои зубы, мои кости.

Звук складывался в слово.

Я слышал его. Слышал отчётливо, каждый слог, каждую букву. Слово было длинным — длиннее любого слова, которое я знаю. Оно не помещалось в один вдох, не помещалось в одну секунду. Оно разворачивалось, как свиток, как дорога, как жизнь, — и в нём было всё: каждая аномалия, каждый Выброс, каждая смерть, каждый рассвет над Припятью, каждая травинка в Рыжем лесу, каждая капля в Янтарном озере. Всё, что Зона видела, знала, помнила, хотела сказать — и не могла, потому что у неё не было рта.

Я слышал это слово. И понимал его. И не мог повторить — не потому что забыл, а потому что человеческий рот не приспособлен. Мой рот — не приспособлен. Или приспособлен, но я ещё не научился. Или давно умел, но забыл — как забыл всё остальное.

Мышь закрыла рот. Щёлкнули челюсти — нормальный звук, мышиный, маленький. Свет погас. Звук — умер. Тишина.

Обычная, подземная, капельная тишина.

Мышь сидела и смотрела. Глаза — снова чёрные. Не белые. Чёрные, блестящие, мышиные.

— Запомнил? — спросил детский голос.

— Да, — сказал я. И это была правда. Слово стояло во мне — огромное, тяжёлое, как камень, проглоченный целиком. Я чувствовал его вес. Его форму. Его значение, которое я понимал, но не мог перевести ни на один человеческий язык.

— Хорошо, — сказал голос. — Когда сможешь — произнеси.

— Когда?

— Когда станешь тем, кто может.

— А если не стану?

Пауза. Мышь моргнула — первый раз за весь разговор. Медленно, тяжело, как будто веки были свинцовые.

— Станешь, — сказала она. — Ты же пришёл.

Мышь ушла. Не убежала — ушла, медленно, вдоль стены, переставляя лапки аккуратно, как по минному полю, и скрылась в щели между трубой и стеной. Обычная мышь. Маленькая. Серая.

Я стоял в коридоре один.

Слово — внутри. Тяжёлое, живое, тёплое, как второе сердце. Я чувствовал его при каждом вдохе — оно двигалось, шевелилось, устраивалось. Не больно. Не страшно. Жутко — другим, тихим, глубоким способом. Жутко, как жутко носить в себе что-то, что больше тебя.

Я поднялся наверх. Воздух, небо, ветер. Закурил. Руки — не дрожали. Руки вообще у меня не дрожат. Иногда я думаю, что это подозрительно — человек, у которого никогда не дрожат руки. Но потом думаю: а я — человек?

Сигарета догорела. Я пошёл на Росток.

С тех пор — ничего. Мышей я вижу, как и раньше — серые, маленькие, обычные. Ни одна не говорит. Ни одна не смотрит. Просто мыши.

А слово — живёт. Внутри, в том месте, где у меня вместо прошлого — пустота. Только теперь пустота не пустая. В ней — слово, которое я не могу произнести. Пока не могу.

Иногда, ночью, я открываю рот — беззвучно, в темноту, один — и пытаюсь. Каждый раз — не получается. Каждый раз — ближе. Как будто рот — меняется. Медленно, по миллиметру, по микрону. Учится. Или — вспоминает.

Однажды — произнесу. И не знаю, что будет. Может, ничего. Может, всё.

Может, Зона наконец скажет то, что хотела сказать с самого начала. А может, я скажу то, что хотел сказать — ей, себе, миру, той, которую не помню.

Может, это одно и то же слово.

Бармен как-то спросил:

— Тихий, ты в последнее время шевелишь губами, когда думаешь. Раньше не замечал.

Я посмотрел на него. Он протирал стойку — как всегда, как вечно, как будто стойка — единственное, что связывает его с реальностью.

— Привычка, — сказал я.

— Нехорошая привычка. Люди подумают — контроллер зацепил.

— Пусть думают.

Он пожал плечами. Налил мне чаю. Приёмник на полке молчал.

А я сидел и чувствовал, как слово ворочается внутри. Большое. Тёплое. Терпеливое.

Ждёт.

Один раз — один-единственный — я почти произнёс. На Янтарном, ночью, у воды. Стоял на берегу, и озеро отражало не небо — что-то другое, как всегда, — и я открыл рот, и первый слог — первый — вышел.

Тихий. Тише шёпота. Тише дыхания. Но — вышел.

И озеро — вздрогнуло. Всей поверхностью, как кожа, по которой прошёл озноб. И в отражении — на секунду — я увидел не небо и не лицо. Я увидел рот. Огромный, на всё озеро, открытый, произносящий то же слово — навстречу, с той стороны, одновременно со мной.

Я замолчал. Озеро — успокоилось.

Тишина.

Я стоял на берегу и дрожал — впервые, первый раз, руки, колени, всё. Дрожал — и улыбался. Потому что понял: не я один. Слово — не только во мне. Оно — везде. В озере, в стенах, в мыши, в земле, в воздухе. Везде, во всём, в каждой точке Зоны — запертое, ждущее, готовое.

Ему нужен только рот.

И рот — учится.

Эту историю Тихий рассказал зимой, в метель, в заброшенном вагончике на Свалке, где ночевали трое сталкеров. Двое слушали. Один — тот, что моложе — заснул на половине. Второй дослушал до конца и потом сказал: «Тихий, знаешь, что самое жуткое? Не мышь. Не голос. А то, что ты это рассказываешь спокойно. Как будто тебе нормально — ходить с этим внутри.» Тихий промолчал. Метель за стенами выла, и в её вое, если слушать долго, если позволить себе — можно было различить слог. Один. Первый. Тот же, что над Янтарным. Или это был ветер. Конечно, ветер. Ветер, и ничего больше. Но второй сталкер в ту ночь не уснул, и утром, когда метель стихла, ушёл из Зоны. Насовсем. Причину не назвал. Только сказал на Кордоне, у КПП: «Там что-то хочет заговорить. И я не хочу быть рядом, когда оно скажет.»