Строго говоря, когда 27 сентября 1940 года в Берлине подписывали Тройственный пакт, могло показаться, что судьба мира предрешена (по поводу другого союза читайте здесь). Германия, Италия и Япония, три державы, вознамерившиеся перекроить карту мира по своему лекалу, торжественно обещали поддерживать друг друга «всеми политическими, экономическими и военными средствами». На бумаге это выглядело как союз титанов, который должен был зажать в тиски Британскую империю с двух сторон. Однако за пафосными фразами и взаимными признаниями руководящей роли партии в установлении нового порядка (Япония любезно разрешила итальянцам хозяйничать в Европе, а те в ответ благословили её на господство в Азии) скрывалась реальность, полная взаимного недопонимания, амбиций и, если честно, откровенного равнодушия друг к другу. История военного сотрудничества Италии и Японии – это блестящий пример того, как громкие альянсы рассыпаются в прах при первом же столкновении с географией, логистикой и банальным человеческим снобизмом.

На первый взгляд, пути к сближению были вымощены самой историей. Ещё в 1585 году японская миссия добиралась до Рима, чтобы поразить Папу Римского. В XIX веке обе страны, пережив болезненную модернизацию (Рисорджименто в Италии и Реставрацию Мэйдзи в Японии), с интересом поглядывали друг на друга. Итальянские художники, скульпторы и архитекторы, приглашенные в Токио, учили японцев европейскому литью и зодчеству, а японское искусство, в свою очередь, вдохновляло итальянцев – взять хотя бы «Мадам Баттерфляй» Пуччини. В Первую мировую они вообще оказались в одном окопе (Антанта) и даже вместе воевали против красных в Сибири. Италия, кстати, была одной из немногих стран, поддержавших на Парижской конференции японское предложение о расовом равенстве. Казалось бы, вот она, основа для великой дружбы. Но, как это часто бывает, в большой политике личные симпатии отступают перед прагматизмом, особенно когда этот прагматизм замешан на тотальной несовместимости стратегических интересов.

С подписанием Антикоминтерновского пакта в 1937 году и окончательным оформлением «Стального пакта» контакты активизировались. Итальянский флот, который дуче видел главным козырем в Средиземном море, начал выстраивать далеко идущие планы. Адмирал Доменико Каваньяри, глава итальянского военно-морского штаба, с надеждой смотрел на восток: если Япония свяжет британский флот в Тихом океане, то Королевской эскадре будет гораздо легче резвиться у берегов Египта. В 1938 году итальянский военно-морской атташе в Токио даже обсуждал проект «соглашения о нейтралитете», который в случае войны с Британией обязывал бы вторую сторону сковать силы Королевского флота в своих водах. Осенью того же года японская военно-морская миссия с ответным визитом осматривала итальянские верфи и базы. И вот тут-то и проявился первый тревожный звоночек: итальянцы снисходительно отмахнулись от японских тактических идей, сочтя их провинциальными, а сами японцы, по донесениям итальянцев, покинули Апеннины с чувством, что побывали скорее на экскурсии по античным руинам, нежели у серьёзных военных партнёров. Итальянские офицеры, в свою очередь, были уверены, что японцы способны только копировать западные технологии, и даже в 1943 году отказывали союзникам в доступе к своим патентам, подозревая их в промышленном шпионаже. Такой вот «союз равных».

Вступление Италии в войну в июне 1940 года и катастрофические неудачи в Греции и Северной Африке лишь укрепили японцев во мнении, что их европейский «коллега по оси» – не подарок, а обуза. Японская миссия адмирала Номуры, посетившая Италию весной 1941-го, вежливо выслушала рассказы об опыте войны на Средиземном море, но в отчётах сухо отметила, что страна эта интересна «скорее с художественной и туристической точки зрения» . Тем не менее, пока формальности требовали соблюдения приличий, в Риме работала военная комиссия, где адмиралы Абэ и Лайс раскладывали карты и мечтали о совместных ударах по Британской империи. Японцы обещали давить на англичан в Индийском океане, итальянцы – прорываться к Суэцу. Но на деле «координация» осталась на уровне благих пожеланий и взаимных заверений.

Самая яркая и, пожалуй, единственная успешная страница реальной помощи Италии своему дальневосточному союзнику разворачивалась не на морских просторах, а в холодном воздухе над советскими степями. К началу 1942 года союзники взломали дипломатические шифры стран Оси, и державы оси в панике искали способ передать посольству в Токио новые коды. Немцы только чесали затылки, а вот итальянцы решились на авантюру, достойную отдельного упоминания в Книге рекордов Гиннесса по безрассудству. Был спешно модернизирован трёхмоторный транспортник Savoia-Marchetti SM.75. Вечером 30 июня 1942 года он поднялся с аэродрома в Запорожье и взял курс на восток. Маршрут пролегал прямо над территорией СССР – через дельту Волги, Каспийское и Аральское моря, Казахстан, Алтай и пустыню Гоби. Полёт проходил в режиме полного радиомолчания, без карт, на пределе высоты, где пилоты задыхались от нехватки кислорода. Советские зенитчики, заметив неизвестный самолёт, открыли огонь, и даже «Як» попытался перехватить нарушителя, но итальянцам, словно заговоренным, удалось уйти. Через 21 час полёта, преодолев 8 тысяч километров, самолёт приземлился в Баотоу, на контролируемой японцами территории Китая. Дуче лично встречал героев в Гвидонии и вручал награды. Геринг, по слухам, рвал и метал, крича: «Почему эти чертовы макаронники смогли, а мы нет?». Увы, блестящий успех был испорчен самими итальянцами: радостные газеты раструбили о подвиге, вызвав гнев японцев, боявшихся реакции Москвы. Программа воздушного моста была свёрнута.

Куда более прозаично, но не менее показательно складывались отношения на море. После нападения на Пёрл-Харбор в декабре 1941 года итальянский флот воспрянул духом. Падение Сингапура породило в Риме иллюзию, что ещё немного – и Британская империя рухнет. В 1942 году итальянцы неоднократно предлагали отправить свои подводные лодки в Индийский океан для совместной охоты на британские конвои, снабжавшие войска на Ближнем Востоке. В обмен они просили японцев атаковать суда в западной части океана. Японцы вежливо, но непреклонно отказывали, ссылаясь то на нехватку сил, то на риск «инцидентов» с союзниками, которые будут действовать без согласования . Только в ноябре 1942 года, когда битва за Гвадалканал уже высасывала все соки из японского флота, Токио разрешил итальянским субмаринам использовать базы в Индонезии. Но было уже поздно: в Северной Африке наступали британцы, в Средиземном море хозяйничал противник, и посылать лодки в Индийский океан не имело смысла. За всю войну лишь два итальянских подводных корабля добрались до тех вод, а немногочисленные итальянские торговые суда, прорвавшие блокаду, так и не смогли наладить полноценный товарооборот.

Настоящая драма, достойная пера комедиографа, разыгралась в сентябре 1943 года. Когда правительство Пьетро Бадольо подписало перемирие с союзниками, японцы, ещё вчера распивавшие с итальянскими коллегами саке за победу стран Оси, испытали культурный шок. С точки зрения самурайской этики предательство союзника было немыслимо. Реакция последовала незамедлительно и была вполне в японском духе: итальянская концессия в Тяньцзине была без боя захвачена императорской армией . Итальянских солдат, верных Муссолини и новой марионеточной Республике Сало, японцы, правда, позже перевооружили и даже использовали как вспомогательные силы. Но осадок, как говорится, остался. Сама Республика Сало, мучительно пытавшаяся доказать миру, что она – законная Италия, до самого 1945 года поддерживала с Японией какие-то отношения, но это была уже агония, а не сотрудничество. Разница в целях и катастрофическое положение на фронтах делали любой диалог бессмысленным.

Таки да, знаменитая «Ось», призванная стать становым хребтом нового мирового порядка, на деле оказалась конструкцией крайне хрупкой. Реальная помощь Италии Японии свелась к одному героическому, но политически провальному перелёту, паре десятков тонн потопленного тоннажа в Индийском океане да взаимному обмену атташе, которые больше присматривались к «экзотике», чем к боевому опыту. Итальянцы искренне считали японцев недалёкими копировщиками, японцы платили той же монетой, видя в итальянцах лишь легкомысленных любителей оперы и спагетти, неспособных на серьёзную войну. И те и другие, в общем-то, оказались правы, но в равной степени заблуждались насчёт собственного превосходства. Как точно заметил один из итальянских историков, этот союз был красивым снаружи, но совершенно пустым внутри (в оригинале там игра слов с винной этикеткой и бутылкой). Участники союза, охваченные имперскими амбициями и националистическим чванством, так и не смогли преодолеть ни географическую разделённость, ни, что важнее, взаимное недоверие и пренебрежение. И когда ось затрещала под ударами настоящей, глобальной войны, выяснилось, что держалась она исключительно на бумаге.

Если статья Вам понравилась - можете поблагодарить меня рублём здесь, или подписаться на телеграм и бусти. Там я выкладываю эксклюзивный контент (в т.ч. о политике), которого нет и не будет больше ни на одной площадке.

Кто шёл в РОА

Власовцы — это не только предатели в чистом виде.

Туда шли:

· Военнопленные, которым в немецких лагерях грозила голодная смерть

· Те, кто реально ненавидел советскую власть (раскулаченные, репрессированные)

· Те, кто надеялся, что немцы дадут России свободу от Сталина

Всего в РОА было около 120 тысяч человек.

А мог быть Деникин

Немцы сначала звали возглавить РОА не Власова, а генерала Деникина. Тот ещё в Гражданскую командовал Белой армией, сидел в эмиграции, ненавидел большевиков лютой ненавистью.

Казалось бы — идеальный кандидат.

Но Деникин ответил:

«Я хоть большевиков ненавижу, но в русского солдата стрелять не буду».

Он остался в эмиграции. Не пошёл против своих, даже ради возможности свергнуть Сталина.

А его сын потом ушёл на фронт и воевал за СССР.

Контраст

Власов выбрал войну против своих.

Деникин выбрал остаться в стороне, но не стрелять в русских.

Один стал символом предательства.

Другой — символом чести, даже в эмиграции.

Конец Власова

В 1945 году Власов понял, что немцы проиграли. Попытался переметнуться к американцам. Но союзники выдали его СССР

Власова и его офицеров судили. Повесили в 1946 году.

Рядовых власовцев отправили в лагеря.

Кто они

До сих пор спорят: предатели или жертвы?

Для одних — враги народа. Для других — люди, которые сделали не тот выбор в страшное время.

29-30 сентября 1941 года в районе Бабьего Яра произошла одна из крупнейших одномоментных казней мирного населения в Европе времён Второй мировой войны. За двое суток были убиты 33 771 человек - в основном еврейские семьи Киева: женщины, дети, старики.

Это была не случайная жестокость, а холодно спланированная операция.
Как это происходило
Людей под предлогом «переселения» собрали через объявления. Они приходили с документами и вещами, надеясь на эвакуацию. Далее - сортировка, отбор ценностей, разделение на группы. Колонны под конвоем вели к оврагу. Уже там начиналась паника - но выхода не было. Расстреливали слоями: одних укладывали на тела других. Процесс длился часами.

Роль местных националистических структур

Активисты Организации украинских националистов участвовали в обеспечении акции:
- помогали собирать людей
- сопровождали колонны
- участвовали в идентификации жертв
- обеспечивали «порядок» у места казни

Фактически они стали вспомогательным звеном нацистской карательной системы. Это было сознательное сотрудничество с оккупацией.
Итог
- Киев потерял десятки тысяч жителей за два дня.
- Были уничтожены целые семьи и поколения.
- Трагедия стала моделью для аналогичных акций в других регионах.
- Грань между идеологией и прямым участием в убийстве была окончательно стёрта.

Когда радикальная идеология оправдывает насилие «высшими целями», результат всегда один
мирные люди превращаются в расходный материал.
Бабин Яр - не просто трагедия прошлого.
Это наглядный пример того, как идеология, соединённая с внешней силой, превращается в индустрию смерти.

🔥 Май 1943 года. Волынь. Как Украинская повстанческая армия (УПА) уничтожала мирные сёла Ганачевка (Hanachevka).
Отряды УПА вошли в польское село ранним утром. Это не была спонтанная вспышка насилия — акция готовилась заранее и носила карательный характер.
Вооружённые боевики окружили населённый пункт, перекрыв пути отхода, после чего начали методичную зачистку:
— дома поджигали один за другим,
— людей вытаскивали на улицы и расстреливали,
— тех, кто пытался скрыться, добивали,
— применялись избиения и пытки,
— часть жителей была убита прямо в собственных дворах.
Всего было сожжено около 80 домов, уничтожено порядка 100 человек.
Погибали целыми семьями — женщины, старики, дети. Это были обычные крестьяне и поселенцы, среди которых находились общины, созданные при участии францисканских монахов. Вооружённого сопротивления не было.
Цель была предельно ясной: ➡️ очистка территории от польского населения, ➡️ запугивание соседних деревень, ➡️ установление контроля через демонстративную жестокость.
Это была тактика террора — сделать насилие показательно беспощадным, чтобы остальные либо бежали, либо подчинились. Ганачевку не «освобождали» — её стёрли. Сначала страхом, потом огнём, затем пулями. Подобные акции были частью системной кампании на Волыни: УПА использовала убийства мирных жителей как инструмент этнической зачистки и управления пространством.