Как-то позже он проходил по лесу и увидел дикую собаку, которая явно родила недавно и куда-то несла еду. Он настиг ее возле пещеры, забил камнем и выпил ее молоко. Зайдя в пещеру, он нашел ее щенков. Он взял их, ухаживал за ними, давая им мясо, которое ему приносила дикая собака из начала истории. Щенки подросли, он надрессировал их охотиться на диких зверей и тоже делиться с ним едой. Так как ножа не было, то ему приходилось ждать, пока собаки разорвут шкуру, чтобы поесть.

Короче говоря, он создал свою стаю.

И вот в таком режиме он прожил 14 месяцев, прежде чем его нашли. За это время сам стал диким с длинной бородой и волосами.

Говорят, что он до конца жизни ел сырое мясо. Когда ел приготовленное, то через 2 часа его тошнило.

Вот такая история.

Человек — самое опасное животное на Земле.

Книга: Эксквемелин «Пираты Америки».

– Я вон там засяду, – Фомич указал рукой на завал впереди.

Удобное место – наверх бесшумно не забраться. На этом кургане из камней, как думал старый охотник, он будет в безопасности, один меткий выстрел – и преследованию конец. Да, Чухпелек останется внизу. А как ещё расположить зверя удачно для попадания? Заставить его повернуться боком. Сразить, пока он в попытках выцарапать добычу, пройдёт между огнём и сосной, подбираясь к укромной выемке, где засел молодой лесничий. Третий валун, огромный, исключал нападение со спины – к нему прижимались два боковых. Словно нарочно кто-то для них постарался, создав эту нишу. Нишу для приманки из живого человека.

– Чего это ты? – остановился Фомич, заметив манипуляции руками сотоварища.

В рюкзаке всё вымокло во второй раз. Чухпелек достал краски. Провёл пальцем по лбу, сверху вниз, до самой переносицы. Затем приступил к щекам.

– Рожей его своей напугать хочешь? – ухмыльнулся дед. – Да вон же грязь! Ткнись рылом сразу, чего вырисовывать…

Покачал головой. Решил ещё собрать веток для костерка, дождь, похоже, не собирался, прогорать будет быстрее.

Зубы с наслаждением впились в корешок – третий за последние полчаса после того, как остановились здесь. Ноги превратились в отмершие палки, и Чухпелек их почти не чувствовал. Правая ступня раздулась.

Треснул валежник. Ближе к реке, что протекала тут тихо, без громких привычных переливов. Местами в низменностях Буртуг мелел и разливался широко, быстро бежало только течение посередине.

Затем тихий хруст повторился дважды, почти одновременно и с разных сторон.

– Черти резвятся, – отмахнулся старый охотник, тоже слышавший их и не проявивший при этом беспокойства.  – Кому тут кроме нас быть? Медведя ты не услышишь. Да и не так он ходит, не хуже меня знаешь…

В рот отправился четвёртый корень. Слишком много, но пока ещё недостаточно, едва только начинало кружить голову.

– Скоро, Ваня, скоро, – устало вздохнул Степан Фомич, складывая последние дрова рядом. – Не спешит он – нарочно так поведенчает. Знает, что никуда не денемся. От жилья далеко, и пока он сыт. Однако загнать – загонит, если не остановим…

Правда в его словах, скупых и точно описывающих, звучала увесисто. Зверя старый охотник знал хорошо, с рождения здесь ходил, более полувека провёл в тайге. Но с хищником, что шёл по их следу, не встречался никто, а кто встретился – не сумел с ним разойтись. Повезло только первым двоим, Савелию и Никите, старшим сыновьям Парамона. По лесу косолапый погонял их знатно, провёл буераками и болотами, после чего тем не менее отпустил.

На этот раз не отпустит – не своей волей идёт. Знает, кого преследует, а Фомич в такое не поверит…

– Смотри не усни, – буркнул дед. – Я-то гляжу за тобой, да и ты буркала не закатывай. Опять нажевался своей травы?..

Чухпелек уже не скрывая взял в рот корешок – последний, иначе можно не вернуться обратно. Сжал крепче топор.

– Ноги болят, – пожаловался напоследок. – Не усну я, не усну…

Охотник постоял над ним в нерешительности. Сам подбросил ветку в огонь, помешал, что б занялось ярче, хорошо раззадорилось потрескивающими искорками. Крякнул что-то недовольно и быстрым шагом удалился, двинувшись в сторону груды камней метрах в двадцати от них. Начал по ней взбираться.

А его одного – оставил глупо пялиться на язычки пламени, что рьяно взялись за полусырое дерево.

Губы почувствовали, как улыбка тронула лицо. Расползлась коромыслом вверх – глупее зрелища не придумаешь: весь перемазанный и с ложной гримасой безвольного веселья. Дым поднимался от земли к холодным звёздам. Сознание постепенно угасало. И, наконец, оно устремилось вверх – за уходящей вьющейся струйкой из маленьких виты́х клубочков.

Под звуки бубнов, что слышались в голове. Под хор голосов. Не позволяя забыться во сне окончательно.

***

Холод – сродни ледяному дыханию снежного склона – обдул его плоть. Ещё не открыв глаза, Чухпелек ощутил его, с одной лишь разницей – чувствовал всей кожей, но тот не мог заставить поёжиться. Этот мир был особенным. Миром теней, вечного полумрака, холодного снега, дождя. Голых, обглоданных промозглыми ветрами скал. Не Низ и не Верх, не сумеречная живая Середина, а где-то спрятавшаяся между ними «червоточина», прожилок, питающийся от всех них и в то же время не зависящий. Которого и быть-то здесь не должно, но усердиями неизвестного шамана он был продлён и дотянулся краем до новых отдалённых уголков севера. Зачем и для чего – уже не важно.

Топор лежал у самой тропы, куда его выбросило. С резами на потёртом ладонями топорище, с глубокой длинной бороздкой и выжженным рисунком. Не его собственный – для рубки дров такой не пригоден. Зато он знал, ЧЕЙ. Своё орудие перетащить в этот мир не удалось. А вот шаман, из-за которого всё заварилось, видимо сумел. Слишком поздно понял, что дух ему больше не подчиняется, в попытках остановить его поднялся сюда, однако…

Собственно, чем ещё это могло закончиться? Клим сам сказал, что старый шаман умер. Силён был, раз так легко забрался в Долину Душ, ещё и не с пустыми руками. Тело теперь гнило где-то в тайге. А душа заблудилась в путах великой паутины, сотканной из чужих страданий, страхов, боли, обид, осколков разума, фрагментов отражений прошлой жизни. Мутные зеркала всего тёмного и тайного – вот как описывали этот мир те, кто больше о нём слышал, нежели видел и побывал здесь.

Чухпелеку он показался немного другим.

Он взглянул на свои руки. Почти как настоящие. Жаль, свой топорик не смог перетащить, маленький, зато удобный.

Осмотрел себя целиком. Ноги – в тёплых сапогах, шерстяные штаны, но далее – голый по пояс. На голове меховая шапка. Два амулета на груди – их нити туго переплелись, как раз на выбитой иглами медвежьей голове. Тело оставалось внизу возле костра, а дух, воспаривший сюда, принял такой вот необычный вид. Наверное, каким он сам себя помнил, танцуя вместе с дядей возле камней и повторяя за ним слова, те самые, что позабыл давно, однако всплывавшие теперь в оживающей быстро памяти. Бубны тихо набирали ритм. Отражение в мутной луже с талой водой подёргивалось. Начинался танец. Последний его танец – смерти, на которую пошёл добровольно…

Все чувства здесь невероятно обострились. Боль, мучившая его, отступила. Ноги, словно он превратился в молодого оленя, скакали по валунам, позволяя взбираться выше и выше. Чухпелек знал, зачем поднялся в Долину Душ, но не знал, что делать дальше: кого искать, как он явится перед ним и явится ли вообще? Слышит ли свой тёмный мир, чует ли в нём изменения, присутствие постороннего? Старого шамана Дух встретил и отправил к праотцам. Сумел ли уловить более осторожные колебания? Не было острого желания немедленной схватки, хотелось сначала осмотреться.

Уже у самой вершины, – когда казалось, что вот она, взобрался-таки на хребет двух сросшихся скал, – он оступился и упал. Ощутил кровь на губах. Надо же, вкус и цвет – почти как настоящие. Щемящее чувство саднения. Смерть, вероятно, тоже будет яркой и ощутимой.

Вскарабкался на самый верх. Жадно впился глазами вниз, где тусклое плоскогорье утопало в расплывчатом сумраке, и долго наблюдал за блеклыми просторами межмирья.

Видел стада. Плетущихся оленей, без пастухов и собак, с перебитыми спинами, торчащими костями – ни мёртвые, ни живые, растянулись далеко-далеко, к тусклому, зловеще мерцающему «никуда». А потом закончились вовсе, исчезнув в том хмуром виднокрае.

Стоять бесконечно, дивясь всему, что являли собой отблески созданного Духом мира, было неразумно – времени, отмеренного ему на поиски здесь, Чухпелек знать не мог. Не знал ничего, и действовал согласно внутренним позывам. Просто бежал ве́рхом, перебираясь с одного хребта на другой, испытывая гнетущее давление странного местного неба. Вроде рукой до него подать, протяни – и коснёшься тяжёлых туч, но всё это было обманом зрения.

Две чёрные точки, которые он заприметил сразу, где-то за плечом и смотревшие ему неотступно в спину, следовали за ним, не приближаясь и не отставая. И даже когда воздух вокруг стал гуще, а низкие скалы мрачнее, он видел их, оборачиваясь – те будто горели тёмным светом.

После седьмого-восьмого хребта, спускаясь и взбираясь на них, Чухпелек ощутил усталость. Вереница плоских верхушек холмов уходила в горизонт, сверху посыпал снег, и холод, не пробиравший его до этого, дал о себе знать. Временно обретённая плоть знала боль, прикосновения. Нет, он не парил крылатым орлом, просто двигался лучше, как если бы отдохнул пару недель после всех странных скитаний по таёжным тропам, едва его не погубивших.

Внезапно, почти над ухом, раздался сиплый писк. Чухпелек успел пригнуться. Взмахнул над головой топором – и удар угодил в пустоту. Две точки, следовавшие за ним, исчезли – их не было там, вдалеке, теперь они были рядом и превратились в двух хищных птиц, похожих на соколов. Одна его только что атаковала.

Вот и другая камнем упала следом за первой. На этот раз не так повезло, клюв или острые когти задели щёку, брызнула горячая кровь.

Увернувшись от новой атаки пернатых, чёрных, как вороны, с загнутыми хищными клювами, сильными крыльями, Чухпелек кувыркнулся через голову. Затем поскользил вниз, по склону того, что называл здесь хребтом – вплоть до широкого выступа, где упал, перекатившись, но сразу встал на ноги. Крест-накрест взмахнул топором, отбиваясь от странных птиц. И, жмурясь от яркой темноты оперения, начал медленно отступать. Вот привязались-то!

Выступ вскоре закончился. Пришлось спускаться намного ниже – туда, где длинные по́лосы на горе напомнили козьи тропы. Ноги искали удобной опоры. Надо же, вознамерился сражаться с духом, а сам не мог совладать с пичугами, попусту лишь махал топором. Ни разу не попал – те будто чуяли удары заранее, и ловко уклонялись, угадывая траектории, оставляя между тем на голых плечах, руках и спине противника новые ссадины.

К тому же снег повалил огромными хлопьями. Глазам он мешал, а вот птицам, похоже, пришёлся в помощь – нападали из-за круживших вихрей внезапно.

В один миг удалось изловчиться. Чухпелек спрятался за камень, сумел подгадать атаку, выпрыгнул из засады высоко, выбросив руку с орудием вверх, и выбил из птицы перья.

Приземление после столь успешного трюка оказалось неудачным. Проклятый снег, набивавшийся в глаза, укрыл под ним от взгляда расселину. Ноги в неё провалились, за ними – он сам. Не успел зацепиться руками за камни, и дальше начался полёт в тянувшую за собой пустоту.

Болезненно ощущались удары спиной. Руки хватались за всё подряд в темноте, и очень скоро он рухнул на землю.

Внизу – тишина. Сырость и нечеловеческий холод. Разбитое вдребезги новое тело, как показалось в момент падения на дно узкого каменистого ущелья, замерло, затем беззвучно растеклось, превратившись в бесформенную лужу.

И запахи, которые здесь неожиданно вернулись. Смердело так, словно он провалился в могильную яму…

***

Ощущения распластанности постепенно сменились осознанием того, что тело на части всё же не разбросало, конечности отозвали́сь одна за другой. Мир Долины Душ был иллюзорен, и всё, что в нём происходило, имело меру своей иллюзорности.

В одном Чухпелек был уверен – свернуть куда-нибудь не туда у него не получится. Там, в реальном мире, его постоянно кто-то подгонял: старый хромой медведь, охотник Клим и его волкадавы, другие звери, из лесных. Здесь на него напали два мёртвых коршуна. Все они его куда-то гнали, и он знал к Кому. А, значит, приход его был ожидаем. Хозяин направлял нежданного «гостя».

Топор грохнулся рядом с головой. Слух угадал его в кромешной темноте по звукам железа и дерева – тот зацепился за камень выше, но долго не удержался и съехал. Темно хоть в глаз коли шилом. Рука осторожно дотянулась до единственного оружия. Чухпелек собрался, поднявшись на колени, и встал на ноги.

А, впрочем, нет: темно оказалось не везде. В одной стороне как будто бы виднелся далёкий отблеск, маленький, едва различимый. Направление было выбрано. Изодранный, побитый о камни в кровь и снова прихрамывающий, он двинулся к этому «маячку».

Шаги тем не менее с каждым разом давались легче. Слабый отблеск, замеченный впереди, переставал казаться обманом для глаз – действительно, что-то там непрерывно мерцало, зва́ло к себе.

Через полсотни метров стало заметно светлее: взор различал стены справа и слева, над головой измеримая бездна уходила высоко вверх. Чухпелек скатился сюда почти по отвесному склону, падения как такового не было, это и спасло его новую оболочку. Возможно. Здешних правил он не знал, лишь слабо угадывал.

Птицы больше не преследовали: вероятно, он попал куда нужно. Зато по мере продвижения видимые блики, отбрасываемые источником света, становились ярче, глаза улавливали колебания. Словно что-то металось при его приближении, спешно расползалось, дабы не угодить под ноги идущему.

Души... Так они выглядели? Плоские, бесформенные и боязливые тени, стелющиеся по полу, тоньше опавшей листвы, забивающиеся в углы и шуршащие давно увядшей жизнью. Отсюда пыталась докричаться до него Уенг?..

Трещины в стене слева – вот откуда исходил свет, там дальше горел огонь. Протиснуться сквозь эти щели Чухпелек не мог, они были шириной с ладонь, и напротив первой он остановился.

В полумраке проглядывался свод пещеры, валуны размером с конскую голову, кости животных. Огромный медвежий череп – будто с картинки палеонтологического музея, слишком большие загнутые клыки и крупные глазницы – такой зверь мог ходить по земле тысячи лет назад. Край каменного столба был на пределе обзора, и Чухпелек двинулся к следующей прорехе. Присутствие по ту сторону кого-то он уже ощутил.

Шагов через тридцать, возле четвёртой трещины, из горла вырвался несдержанный вздох изумления. Мёртвый пейзаж в пещере за стеной изменился. Живым он не стал, даже танцующие пламя большого костра – и то выглядело мёртвым, холодным. Однако серость неподвижности была нарушена – как языками пламени, жадно лизавшими толстые брёвна, так и фигурой, сидевшей возле костра и лишь казавшейся каменным изваянием.

– Не стой там... – услышал он голос. – Подойди к огню.

Старик. Лета его стёрлись, сразу и не сказать, сколько на вид, здесь всё вокруг было без возраста. Волосы заплетены в две косы, сединами свисали на голые плечи и ниже, на грудь. Рисунки на теле, на лбу, на обтянутых кожей ску́лах. Некоторые из них Чухпелек узнавал, помнил из раннего детства и видел вчера, в подземном гроте возле столбов, где в ручейках на плато зарождался Бурту́г.

Стоило только подумать о воде, как тут же послышалось тихое журчание. Где-то внутри, за стеной, растрескавшейся и словно покрывшейся сквозными ранами.

Зато пламя огня бесновалось бесшумно. Шум зарождался в голове – вновь начинались шаманские пляски, слышалось пение.

– Что?.. – опять произнёс голос. – Собрался сразиться со мной, а не знаешь, как пройти?

Сидевший возле костра усмехнулся. И в первый раз посмотрел на него.

Он был в таких же штанах. Сапогах из оленьей шкуры, и даже топор, лежавший рядом с ним, походил на тот, что сжимал в руках Чухпелек.

– А ты выйди… – предложил он незнакомцу.

Сухой гулкий смех перекрыл звук воды, а вместе с ним – и шуршание робких душ, суетившихся внизу, вдоль стен этой глубокой расселины, смердевшей падалью и вечностью беспощадного плена.

Где же они? Уенг явилась ему такой, какой могла вырасти, став взрослой женщиной. Здесь он видел только тени, сгустки воплощённого страха.

– С чего ты решил, что она здесь?  – спросил старик, читая его, будто зарубки на стволах деревьев. – Твоя Уенг осталась там, на Урале. В дальних моих чертогах...

Грудь Чухпелека заходила ходуном. Гул в ушах нарастал.

– Ты врёшь, – ответил он. – Я слышал её голос.

– Нет, молодой шаман, – последовало возражение. – Ты МОЙ голос слышал.

И сразу заговорил как она:

– Не твоя тропа! За мной следуй…

Чухпелек только улыбнулся на эти ехидства, теперь-то он был уверен: обманывал его бессмертный дух, пытался запутать.

– Я слышал… её. Не тебя.

Старик хмыкнул. Покачал головой и ленно отвёл взгляд.

– Понимаю теперь, насколько жаждешь узнать о ней, – медленно и торжествующе произнёс он, словно разгадал одну из самых сокровенных тайн. Повернулся, наконец, к Чухпелеку – не весь, в пол оборота, позволив лучше разглядеть своё лицо.

Блеклые безжизненные глаза. Не отражающие ничего, кроме бликов мёртвого огня. Однако взгляд этот пронизывал насквозь и холодил не меньше, чем мёрзлый воздух на дне расселины. Он будто пронзал его суть. И, продырявив, поскрябывал стену сзади, царапал и ощупывал у него за спиной камни.

– Так хочешь или нет? – последовал вопрос. – Увидеть. Если да – послужи мне. Дам тебе много сил. Будешь умелым, хорошим шаманом. Стань моим глазом, рукой, ногой. Моей волей.

Чухпелек не двигался. Молча изучал говорившего, смотрел на ту оболочку, в которой Дух предстал перед ним. Или всегда был таким, кто бы к нему ни поднялся в чертоги Долины Душ.

– Будешь служить мне – и ей хорошо будет здесь, – продолжал он. – Не хуже, чем там, где живые... Может, однажды и отпущу её дух вовсе. Займёт чьё-нибудь тело, оба будете среди живых… Хочешь такого исхода?..

Конечно, хотел. Старая эква, родной дядя и бойкая соседская девочка Уенг – три вехи, что были с ним всегда, вехи, которые останутся навечно, сохранят свою видимость. И в непроглядной тьме, и в злую снежную бурю, и через многие-многие годы, живы они или нет. Близкое и родное из памяти, из живого сердца не вытравить.

Жаль, цену назвали непомерную.

– А что… если откажусь?.. – спросил Чухпелек. – Не стану тебе служить. Побью тебя и прогоню обратно. Границы твоего мира вернутся до прежних…

Хохот сотряс свод пещеры за стеной. Старик даже запрокинул голову. И звук, сильный и мощный, исходил из его горла, будто смеялась сама гора, с гулким скрежетом сдвигаемых каменных пластов. Боязливое шуршание по бокам усилилось. То разбегались испуганные души, в панике натыкались на себе подобных. Явного присутствия Уенг Чухпелек не ощутил, но знал, что девушка была где-то здесь – мысли о ней отдавались внутри пульсированием.

– Выйди сюда и сразись, – предложил он.

После чего шагнул в сторону, остановился у следующего разлома в стене, увидел, что и тот в ширину был не больше ладони. Должен же быть где-то вход?

– Тот, кто поднялся раньше тебя, был намного сильнее, – звучавший голос стал твёрже горных залежей. Обманчиво поскрипывал надломленным снежным настом, который вот-вот провалится, не выдержав веса, но всё же оставался крепок.

– И где он теперь?.. Его топор держат твои руки. А кости растащили звери в тайге, душа порвана в клочья. Если ты откажешься, тебя ждёт худой удел. Тебя и всех, кого любишь, помнишь…

На этих последних словах железо в голосе говорившего ощутилось особенно. Скорее, всё сказанное прозвучало как обещание, как чёрная неотступная клятва – зарок того, чьи слова никогда не расходятся делом.

Новая щель оказалась ещё уже. Старика Чухпелек больше не видел, лишь отблески ледяного пламени, танцевавшего внутри грота-пещеры. Но слышал по-прежнему голос.

– Если не согласишься, худо случится не только с духом Уенг. Ты понимаешь, о ком говорю?.. Великую боль моего мира, терзающий голод, нескончаемый страх – всё это в полной мере ощутят души твоих родителей…

Впервые здесь, в тёмной Долине Душ, вместо ощущения холода, в груди появился жар. Вспыхнул как яростное пламя из жерла вулкана.

– Да-да! Я до сих пор их не трогал – берёг, ждал тебя…

Того, что произошло дальше, в миг самого свершения, Чухпелек осознать не успел. Он стоял уже возле седьмого разлома, ладонью примерялся к нему. Не лезла даже рука, слишком узко. Но когда голос смолк, ярость, переполнявшая его, устремилась вдруг вперёд, превратившись в огненную комету. И вместе с ней пролетел он сам – мгновенно проник сквозь щель, оказавшись за стеной в просторной пещере.

Топор ударил впустую – высек из камня крошку. Место возле костра, где сидел старик, опустело.

Тишина, воцарившаяся в пространстве после удара, давила на слух. Даже тревожный шëпот истерзанных муками душ, оставшихся метаться снаружи, за стеной пещеры, перестал быть слышен. Лишь призрачное пламя костра плясало безмолвными отсветами на стенах грота, не в силах дотянуться до дальних его концов.

Звуки возобновились столь же неожиданно. Сначала это был лëгкий хруст. Чухпелек успел отойти шагов на двадцать в своих поисках, обернулся к огню – и там будто бы треснул камень. Тот самый валун, на котором сидел старик.

Вернувшись, он подошёл к нему – а тот хрустнул вновь.

И вдруг весь камень вдоль раскололся надвое: разверзлась большая трещина, что превратилась в пасть – смердящую и пышущую белым жаром, разбрызгивающую каплями похожую на смолу слюну.

Это нечто прыгнуло на него, и Чухпелек отскочил.

Затрещало справа и слева.

И вот он уже уворачивался от нескольких яйцеподобных валунов, наскакивающих на него, словно лягушки без лап, лязгающих зубами и издающих утробное рычание.

Свист чужого топора в какой-то миг прорезал воздух – он оказался громче клацающих челюстей.

Чухпелек уклонился, взмахнул в ответ, но старик, появившийся из ниоткуда, успел отступить назад, в темноту. Мëртвый огонь большого костра внезапно сник, погрузив пещеру в бо́льший полумрак.

И снова этот хохот, эхом отдававшийся от всех отдалённых уголков просторного грота.

– Покорись... – прозвучало глухо и мощно одновременно. – Нет у тебя другого пути. Делай как говорю. Пока даю возможность...

Возле соседней стены камни вроде не бросались – лежали смирно. Добежав до неё, удалось подняться на первые из них, затем на другие. Глаза почти не видели, Чухпелек угадывал чутьëм, куда наступить, за что уцепиться, дабы не сорваться, и продолжал взбираться выше. Пламя костра между тем внизу разгоралось. Теперь он видел, куда карабкался. С этой стороны грота, напротив узкого разлома, через который влетел сюда, свод потолка раскалывался и тоже уходил вверх. А что? Возможно, это другой подъëм. Подъём на те самые вершины хребтов, откуда провалился в расселину. Метрах в четырёх над головой уже виднелся выступ, и шëл он карнизом вдоль всей стены. Залезть бы на него! Предательские силы то возвращались приливом, то вновь покидали оболочку: Чухпелек пока не разобрался, как их контролировать. Внизу же, метрах в пятнадцати под ногами, прыгало с десяток каменных существ, тщетно пытались подняться за ним, утробно рычали и злились. Грохот от их скачков стоял как в горах при камнепаде.

"Шалтай-Болтай... Сидел на стене… " – шептал Чухпелек, подтягиваясь руками на выступ.

"Шалтай-Болтай... Свалился…"

Вот этого не хотелось бы.

И да – могло показаться странным, в приступе гнева и ярости суметь пролететь в грот сквозь узкую щель, но теперь конечности еле двигались, слышалось собственное натужное кряхтение и пот заливал глаза.

Наконец, он выпрямился, достигнув цели. Посмотрел вниз, где камнезубые яйца-прыгуны отчего-то вдруг успокоились, сбились в единую кучную стаю. И двинулся вдоль отвесной стены по узкому карнизу, не уделив им должного внимания. Слух, зрение, все остальные чувства он держал в максимальном напряжении. Ступал осторожно, помня о том, где находился. И вскоре приблизился к месту, где можно было повернуть – новый разлом в стене. Там, за поворотом, куда уводил всё тот же выступ-карниз, сверху забрезжил свет. Похоже, что выход наружу был близко.

На него напали, когда он уже выбирался – снова оказался на вершине того же хребта. Наверное, метрах в стах от места, где рухнул вниз, сражаясь с птицами – обе глубокие расселины шли параллельно. И только начал разгибать спину, по́днял, осмотриваясь, голову – как тут же получил удар из ниоткуда. Перевернувший его и едва не сбросивший вниз по горе, на верхнюю из подъëмных троп.

Пинок пришëлся по лицу, обутым меховым сапогом. Сотрясло не меньше, чем во время падения в пропасть. Руки, однако среагировали: одна уцепилась за камень, не дав сорваться, вторая выбросила вперёд орудие.

Короткий вскрик удивления. Кажется, старик не ожидал такого отпора. Более того, лезвие топора Чухпелека задело носок его ноги.

Но самое странное – весь местный мир при этом точно вздрогнул: качнулся и вздохнул в момент удара.

Дальше пришлось спасаться от жёсткого натиска – хозяин Долины Душ уверенно наступал, Чухпелек с трудом успевал уворачиваться. Азарт схватки и ярость вернули скорость и силу, однако всё вокруг словно обернулось против него. Задул сильный ветер, пурга закружила снег, падавший крупными хлопьями, а капли ледяного дождя хлестали беспощадно.

И снова эти птицы: два пернатых чучела, вынудившие час назад сорваться на дно расселины, явились на неслышимый зов. Слаженно атаковали сверху, издавая при этом хриплый противный клёкот.

Даже стадо оленей, прошествовавшее вдалеке, опять объявилось в долинах и возвращалось к гряде холмов; некоторые из них начинали подъём в гору, к месту сражения. Бо́льшая часть мёртвых животных просто собиралась у подножия, задирали рогатые головы и смотрели белыми безразличными глазами, стояли в немом ожидании – вот-вот тело поверженного смельчака сбросят им вниз. Тогда уж они разорвут его оболочку, перемелят ударами кости и втопчут в каменистую землю.

Съехав по склону метров на десять вниз, Чухпелек и не ждал, что сможет избавиться от преследования. Старик – не старик, а вечный Дух. Долго ж его «кормили», коли обрел здесь такую силу. Но когда он нагнал жертву, набросился на неё вместе с кричащими птицами, то встретил неожиданный отпор. Дерзкий противник ушёл от атаки пернатых и сумел ударить хозяина в живот. Тот вдруг опешил.  Качнувшись, отступил на шаг.

И снова, как и в первый раз, только намного сильнее, тряхнуло всю округу.

Чухпелек не устоял на ногах, упал на зад. Олени, успевшие взобраться высоко, тоже валились на́ бок, их нелепые туши съезжали по горе, с мяса сползала шкура, рваные её ошмётки оставались на камнях. Да и сами камни, здоровые валуны и глыбы – словно их кто-то выдавливал – выскакивали из плоти скал и катились вниз.

Топор вернулся в руку. Взгляд держался на противнике – тот не сделал ни шагу вперёд после их столкновения. Дышал тяжело. Удар по нему пришёлся не самый сильный. И всё же появилось ощущение: хозяин Долины Душ держал на плечах непомерную ношу.

И тут Чухпелека осенило.

– Ты же… не ОН… – сорвалось вдруг с его губ.

Перевернулся с бока на живот, встал рывком на одно колено.

– Ведь ты… не ОН!!! – криком уже прозвучала догадка, пока ноги поднимали тело.

Старик попятился. Начал проворно отступать, взбираясь обратно на хребет.

А Чухпелек устремился за ним. Птицы, растерявшие боевую прыть, перестали быть помехой, слабо нападали, он вяло отмахивался от них и продолжал преследование. Боли в рёбрах больше не чувствовал. Утёр только ладонью кровь, струившуюся из разбитого лба, и ускорил подъём…

Часть 5 – ФИНАЛ

Воспользовавшись передышкой, они двинулись дальше. До скита ещё идти и идти, одежда обсохнет возле печки. Киримовы – а это были они в лесу, братья Фрол и Игнат – симпатии вызывали больше, чем остальные жители. Марья, жена хозяина дома, куда его пригласили, жила когда-то на Лене, была разговорчивой. Фрол забрал её замуж лет десять назад. С тех пор народили троих детишек. Большая изба, хозяйство, держали ульи, мёд и пушнину меняли в деревнях на нужное. Детей всех учили по старым церковным книгам, работали с родителями сы́змальства, лентяями не были с люлек. И лес знали не хуже взрослых, однако от края поселения одни не отходили, так были приучены. Еремей с сыном Иваном были соседями Фролу с Марьей. Ванька – большой мужик, лет двадцати. Широкоплечий, ручищами мог согнуть подкову – ну, точно без зверя не обошлось, если уж случайно не сгинул в болоте или оврагах, которых здесь было множество. Надо бы поспрашивать, куда ходил за берестой.

Чем дальше уводили ноги к скиту, тем светлее становилось, и вскоре сверху уже только прыскало – природа фырчала, омытая после дождя. Где-то чуть дальше ореховая балка. За ней поворот к первым жилищам. Краюха вильнула хвостом, чувствуя близость местных собак, знакомилась с ними и вроде не ссорились. В отличие от привычных деревенских, скитовские казались равнодушными. Разумными что ли вроде людей, впустую драк не затевали.

Неуверенные перемены погоды быстро закончились. Новые тучи набежали мгновенно, словно кто-то нарочно стащил их руками и пикой дырявил бока. Вот оно, позднее лето, – иногда в меру засушливое, а иногда, как осень, сырое и щедрое на поливы. Хуже не придумаешь, овощи начинают подгнивать в огородах, почитай уже третью неделю льёт с небольшими перерывами.

То, что скит он проскочил, Иван понял, когда не дождался появления балки. Вроде вот-вот должны были выйти к ней, но давно не ходил тут, мог чутка ошибиться.

Остановился. Двух упавших сосен тоже не увидел. Что, впрочем, не удивительно: скитовские утащили на дрова, всё, что падало близ поселения, годилось в хозяйстве – лишний раз не стучать топором. Тут иногда, роняя, вырывало с корнем, особенно если сосны старые и часть корневища оголялась – стояли на порожцах, на спусках. Таёжные ветра бывали суровыми.

Вот же старые ветки! Значит, деревья лежали здесь. Север тогда вон там.

Пришлось повернуть назад. Неудобно окажется, заявится позже Фрола, сказать вслух не выскажут, но подумают про себя: сумел заблудиться в лесу с собакой. И ведь бывал здесь каждой весной, в последний раз – месяца три назад. Как раз, когда заприметил два поваленных дерева. Лесничий ещё, называется… Тьфу!

Вся непогода, казалось, лишь раззадорила его. Ноги шагали без устали, легко перепрыгивал ямки, продирался кустами. Дождь, на самом деле, – моменты весьма благодатные: никто не сосёт кровь, не жалит хоботками в шею. Тучи чернотой заполонили верхний мир, смеркалось быстро. Кажется, в направлении на этот раз не ошибся – ленточка, похожая на те, что вплетают в волосы, валялась на земле. Кто-то обронил. Девчушка. Значит, рядом жильё.

– Краюха!.. – позвал он негромко собаку, постоянно отстававшую от него и нюхавшую низ деревьев, поросшие мхом пни – всё, что звери привыкли метить. Охотиться выйдут с рассветом завтра.

Внезапно ярко ослепило. Вспышка в воздухе разверзлась прямо перед ними. Глаза успели зажмуриться, руки взметнулись к лицу – а в следующий миг послышались жуткие треск и грохот. Похоже, что впереди ударило молнией, развалило дерево. Запах горелого воздуха, жжёной сырой сердцевины, мокрой коры. И лёгкие, что судорожно искали вздоха – выжгло кислород. Ноги перемещались наощупь – быстрее встать за соседние сосны, пока не раздавило! При этом как ни пытался он проморгаться, не видел ничего, на слух лишь определил, что отошёл вовремя. Ломая чужие ветви, верхушка берёзы упала рядом – отпрыгнул ещё дальше и попятился задом.

Упал, покатился.

Вскочил.

Пальцами тёр глаза, ковыляя куда-то в сторону.

Взвизгнула его лайка.

– Краюха!.. За мной!..

Ступни не желали стоять на месте, всё тело ломало и словно в каком-то танце он продолжал движение – отходил, спотыкался, налетал грудью и спиной на стволы, отталкивался руками и шёл снова.

Пока опять не покатился кубарем… что б оказался в воде.

Неужто… Гремиха? Это ж от скита далеко! Скит стоял на озёрце, а озеро питали подземные ключики. Гремиха петляла как змея, бурная холодная речка. Кольца её, из-за разных высот на местности, поворачивали во все стороны, дно было каменистым, с выемками и ступенчатыми порогами. Не больно широкая в берегах, а руслом больше похожа на вырытые вслепую траншеи. Копала сама тайга.

Бурное течение подхватило тело. Размотало, оторвало от выступа пальцы и понесло. Несколько раз переворачивало водоворотом: погружало с головой и плескало в лицо, едва удавалось выныривать. Плевки воды с кашлем вылетали из горла обратно. Правая рука держала оружие; мешок за плечами сидел надёжно, а вот ружьишко – его едва не потерял.

У первого же изгиба вышло изловчиться. Ноги нащупали дно, шаркнули носками по камням, согнулись и, выпрямившись резко, оттолкнулись с силой. Рывок получился стремительным, ожидаемый подъём высоты ближе к берегу позволил к нему приблизиться. Обманутое течение хлопнуло по спине, и тут бы надо быстрее выбираться – однако глаза помочь не смогли, и руки замешкались: вовремя не уцепились. Новый толчок воды оказался сильнее.

Опять закрутило, стащило с камней, перевернуло в реке по оси, и волоком сбросило на повороте с порога. Тело выполнило нелепое сальто, упало плашмя, верх поменялся с низом. Ещё и голова встретила что-то твёрдое, пока руки спасали ружьё, а нижние конечности пытались выгрести за пределы воронки.

И вот началась настоящая борьба – человек и стихия. Речка, которую в засуху перейдут куропатки, в сезон дождей становилась коварной и игривой, немало потопила живности. Бросок, бросок, ещё бросок, пороги пошли каменной лестницей. Теперь кто кого пересилит…

***

Тишина. Эхо беззвучия в голове распирало виски – подобно пустоте пропасти, что в немом противостоянии плечами раздвигает стены ущелья.

И яркий свет – раннее утро.

Правый глаз видел, прищурившись. Левый не мог открыться, словно под веко набили песку. Плечи чуть двинулись, руки и ноги сумели пошевелиться, но на этом движение прекратилось: туловище намертво прижало к земле. Упавшее дерево, пролежав долго, покрывается мхом, и сочный ствол, будучи ещё живым, иногда пускает корни. Сколько ж он сам пролежал, что сумел прорасти?..

Мгновения пробуждения, тихие и безмолвные, сменились чередой звуков. Один за другим они заполняли мир и делали его осязаемым. Защебетала птичка, за ней – другая. Где-то негромко журчала вода. Впереди, метрах в пятнадцати – голый невысокий обрыв, на вершине которого сосны покачивали головами. Если он скатился с него, то повезло – ноги и руки ощущались, спина не сломана.

Движение наверху заставило повторить попытку подняться.

Ничем, кроме боли, она не закончилась, однако из-за деревьев выходили люди, по одному. И все останавливались на краю обрыва.

Сначала их было трое.

Затем, немного в стороне, появился четвёртый. Все четверо – бородатые, в простой деревенской одежде, у кого в руках топор, у кого ружьё; последний же, державшийся поодаль, опирался на подобие трезубца.

– Иван!.. – крикнул он, сойдя за старшего. Голос его прозвучал глухо – словно не мог пробиться сквозь разделявшие полсотни шагов.

– Вот тропка!.. К нам поднимайся!..

Да, если присмотреться, по этому откосу взобраться можно.

Для начала бы встать. Что, сами не видят, что человек упал? Могли бы спуститься и помочь ему. Лица-то у всех казались знакомыми, вот только припомнить, где их всех видел, Иван не мог.

Внезапно, другое движение отвлекло от тропы на косогоре. Взгляд ушёл в сторону – ближе, совсем рядом с ним. Песок в глазах болезненно осыпался. Веки недоверчиво моргнули – и эта другая картина, значительно чётче, ярче, закрыться им уже не позволила.

Дыхание из груди вырвалось со стоном.

– Уенг…

О, ду́хи – как же она стала красива! В последний раз он видел её лет двадцать назад, двенадцатилетней девочкой. Теперь она сильно повзрослела.

– Ты ли это?..

Конечно, какие тут сомнения? Глаза, коса толщиной с руку – кто ещё мог так порадовать сердце своим присутствием, заставить забиться, трепетать?

Уенг, Уенг…

Неожиданно девушка исчезла в том месте, где стояла. И появилась вновь быстро, но уже совсем возле него – немощного и лежащего на спине. Склонилась. Придвинулась лицом близко. Ничуть не изменилась, стала старше, краше, но всё та же Уенг – её милая родинка над губой, ямочки на щеках!

– Не ходи, Чухпелек!.. – прошептала она с жаром. – Не твоя тропа! За мной следуй…

С ними не разговаривай!..

Он улыбнулся, узнав этот голос.

И как ни странно, появилось чувство, что рад был видеть не только её, но и тех четверых наверху.

– А… кто они?.. Не ходить… почему? – спросили губы о том, что больше всего вызывало удивление – знал лица людей, но никак не мог вспомнить.

– Нет их, нет! – глаза Уенг вспыхнули испугом. – Они не люди! Ду́хи!

Лицо девушки было бледным, словно неживая.

– А ты?.. Ты – есть?.. Я не сплю?..

– Вставай, не лежи, Чухпелек! – закричала она на него.

Вскочила на ноги в меховых сапожках, протянула ладонь.

– Давай помогу!

– Иван!..  – голос с обрыва стал будто тише. – Не прикасайся к её руке!..

Девушка тоже стояла в нерешительности.

– Я не одна… Не трогай, иди за мной осторожно… Ты сможешь…

Земля под спиной в этот миг дрогнула. Он не успел подать Уенг руку – её фигурка качнулась и отступила, свет вокруг стал постепенно меркнуть. И кашель, тугой и скрежещущий, приступом начал выворачивать грудь, раздирая гортань.

Затем всё изменилось резко. Руки и ноги стали послушными. Со спины удалось перевернуться на бок, встать на колени и приподнять голову – тяжёлая, как чугун с водой, она просто раскалывалась. Глаза, сквозь резь, пытались вглядеться в темноту. У правого это вышло – он различал деревья, кусты, первые тени раннего утра. Солнце пока не взошло, но уже пробивалось сквозь ветви, восток начинал розоветь и просвечивал кроны, туман прохладных испарений низко стелился по земле. Место вроде похоже…

Не было только Уенг. И тех четверых.

Как девушка растворялась в воздухе, он видел, но не успел бросить взгляд на залитый дневным светом обрыв. Теперь лишь шум воды неподалёку связывал эти видения с явью.

Когда рассвело по-настоящему, в памяти события начали восстанавливаться. Не все, но некоторые из них: гроза, вспышка молнии, падение в речку, водоворот. А дальше – сплошной пробел, не помнил, как оказался здесь.

И, собственно, «здесь» – это где?

Местность на первый взгляд незнакомая, какая-то низменность. С одной стороны – ручей метра в два шириной, целая речушка даже. Русло посередине глубокое, а по краям – мелкое, вода в ней звонкая, прозрачная. Справа же – ничего, кроме сосен. Местами свежий бурелом и настоящие запруды из валежника. Через такие надо ещё пробраться, что б забрести сюда!

На сапогах, кажется, сгорели обе подошвы. Ноги израненные, зудят, саднят. Шея, лоб, щёки, руки – все в укусах, как только не сожрали кровососы. Стопы намяты долгой ходьбой. Единственное свидетельство о многих передвижениях.

Сел и стащил обувку за голенища, размотал портянки. Неподалёку под деревом мешок и ружьё – обычно сам так укладывал, когда отдыхал.

– Ну, всё… Встаём! – велел он себе.

– Краюха!.. Ты где?..

Руки уцепились за ствол ближайшей со́сенки. Ноги-то тело подняли, но тут же подломились, осел.

Что ещё за ерунда, всю ночь что ли в беспамятстве шарахался?

«Иван… Чухпелек…»

И эти видения… Соседская девочка с уральских гор. И четверо мужиков. В глаза никогда последних не видел, но чувствовал так, словно прожили целую жизнь рядом: знакомое в осанках, движениях, даже в их нестриженных взлохмаченных бородах.

Он осмотрел ступни. Покрылись волдырями и сильно кровили. Хотел доковылять до воды, чтоб охладить жар подошв, но не вышло.

Подполз тогда к своим вещам, пошарил в мешке. Хлебнул из фляги воды и долго жевал корешки; не те, что положила бабка в новый кисет, а другие, нужные – носил их с собой заместо аптечки. Смочил из баклажки портянки, выплюнул пережёванное, разровнял на руке. Потом налепил. А после уже туго заматывал. Сумел протиснуть ноги обратно в паголенки, достал верёвку, разрезал ножом на части, и начал обвязывать вокруг стоп. Крепче стянул узлами, и получилась замена подошв.

На этот раз, поднявшись, он устоял. Низ сапога верёвкой с портянками не заменишь, и всё же можно идти. Шагнул.

– Фьють!.. – снова свистнул собаку.

Краюха не откликнулась.

Ну, ничего – найдутся-встретятся! Живы же были оба, когда всё случилось, лайка бежала позади. Зверь буйства стихий боялся, любой, домашний или дикий. Да что говорить о животных, люди – и те ушли ненамного дальше животных. В местах, откуда он был родом, кланялись до сих пор духам ветров, горным хребтам. Любое необъяснимое явление толковали в меру, доступную пониманию.

Ручей. Всё же это не Гремиха – русло слишком узенькое для знакомой речушки. Куда ж занесло-то?

На бережку опустился на колени. Начал умываться одной рукой, обдал пригоршней лицо – холодная водичка, почти ледяная! Глаза болели не меньше стоп, и левый почти не видел. Ручей бежал резво, значит, можно попить. Хлебнул несколько раз, утёр губы и… задержал взгляд на собственном отражении.

Склонился ниже, разглядывая зыбкий лик. Ладонью потянулся к голове.

Коснулся. Да разве определишь по прикосновению? С виду волосы словно окрасили: одна сторона оставалась тёмной, другая – посветлела до цвета пепла.

Провёл от макушки пальцем ко лбу и сделал ровный пробор. Достал нож, посмотрелся в лезвие.

Ба! – седина ему даже к лицу!

Что ж… Пусть рано, и немного смешно, зато теперь как два человека: слева – ещё молодой, а справа немного старше.

И, собственно, какой он Иван?

Чухпелек.

Давно себя так пристально не разглядывал. А ведь и правда старел: морщины даже появились, особенно возле глаз… Теперь ещё серебро в космах.

В ветвях свистнула белка, самосозерцание пришлось прекратить.

Всё! Хватит сидеть. Седи́ны оплачет потом – никто не виноват, что ударила молния. Поиски временно придётся отложить, теперь бы самому дохромать до первых жилищ. Север, юг, запад, восток никуда не подевались.

Сориентировавшись по сторонам света, он принял решение идти на юго-запад. Местности не узнавал, однако от скита вряд ли ушёл далеко, ближние жилые поселения, малые заимки – все они лежали в этом направлении. Немного потерпеть – ноги куда-то да выведут.

В бабкин кисет пришлось заглянуть. Много чего понасовала эква, туго набила его и разложила по крохотным кулькам. Нужный корешочек он сразу узнал. С ду́хами разговаривать не собирался, а вот боль утихомирить не мешало бы, не на карачках же ползти до людей.

Для опоры срезал хорошую толстую ветвь – попробовать передвигаться с помощью неё. На всякий случай, прежде чем покинуть местечко, ещё раз посвистал свою лайку.

Постоял, не дождался.

Ничего – зверь как никак, не заблудится. Переживёт страх и вернётся сама. Вспомнилось, как к ним попала – выпивали с мужиками на Лене, откупорили ещё бутыль, а закусывать нечем, остались только соль и лук. Михеич сказал ему, поди, мол, там сумка стоит у разделочной, принеси краюху ржаного. Он в сумку ту заглянул, достал каравай, и только потом заметил щенка, тихо спавшего там же. Так и забрал.

А имя – само приклеилось…

До скита всё же было далеко. Почти версту пришлось отшагать, прежде чем понял, что местность не меняется – всё незнакомо, от малой травинки до здоровенных ям, оставшихся после корневищ упавших деревьев. Те догнивали рядом – никто не распилил на дрова, не развёз. Хотя бы идти стало легче, разжёванный корешок подсобил – боль в голове и ногах стихала.

А позже путь вывел на каменистое плато. Редкие деревья посередине и длинные нити тонких ручьёв – били ключики. Целое родниковое поле.

Остановился, окинул округу взглядом. Два каменных столба, естественного происхождения, возвышались метров на десять справа и слева. Тут он точно никогда не бывал, однако в голове всплыли рассказы другого лесничего, с его слов походило на то самое место. Уголок, куда он никак не мог дойти за одну лишь ночь – это ж более ста вёрст к северу, ещё и в условиях постоянно менявшей высоту местности.

Метров через четыреста узкое плато закончилось. Новый порог. Спустился, и точно – стоял третий столб. Подпирал собой низкое небо и был выше двух предыдущих, всё как со слов его предшественника. Впереди – шумели наперебой струи воды, ниспадавшие вниз, в выдолбленные ими колыбели другого плато ниже, откуда расползались по нему и где-то дальше сбивались в небольшую речку. Так начинался Буртуг – один из бесчисленных малых притоков Лены.

Какое-то сумасшествие.

Он сел. Ощупал себя руками. Да, рёбра торчали ду́гами, словно бродил не ночь, а несколько дней к ряду. Провёл по лицу рукой – и понял, чего не заметил раньше: щетина была многодневной. Порылся в мешке. Весь хлеб был чёрствым, один кусок – плесневелый, сало вспотело хоть выжимай, скорчилось и скукожилось. Варёные яйца не тронуты. Голода не ощущал, но штаны подтянул ремнём на последнюю дырочку – и то сидели на бёдрах свободно.

Вот же бывает! Видать, так шарахнуло перед ногами молнией, что память отшибло напрочь. Как только шею не свернул в одном из оврагов и не увяз в болотах, просто какие-то чудеса! Может, уже жевал чего из кисета – съел лишнего, потому из головы всё и вытряхнуло? Боль прекратилась полностью. Ссадины выше лба были приличными, но это от удара под водой – его он помнил.

Уенг, мужики.

Как пить дать хватал и тянул в рот бабкины корешки из кисета, больше ни одного кусочка! Вставать и двигаться, пока оставались силы. Немного перед этим поесть.

Хлеб с салом показались безвкусными. Одно яйцо – и запил всё водой, что б суметь проглотить.

Хватит, иначе зарежет в животе.

Давай уже, поднимайся!..

***

Всю помощь от бабкиных снадобий ноги ощутили, как только пересекли второе плато. Понятно, почему в своих хождениях он беспрестанно жевал корень – кисленький, густивший слюну и окрашивавший её в бурый. Без этой терпкой жвачки боль вернулась быстро. Голова гудела, перед глазами плыло, а ступни чувствовали каждый неловкий шаг.

Следующий порог оказался весьма высоким. Глаза присмотрели спуск, вроде несложный, однако что-то заставило обернуться. Когда ещё побывает здесь? Громадный каменный столб пялился в спину. Сначала он миновал его – тот будто был воткнут в землю, чьей-то могучей невидимой дланью, и трещина, уходившая от него в сторону, показалась глубокой. Один из тоненьких ручейков стекал в неё.

Что ж, худшее время для любопытства.

А другого – возможно, не будет. Решил подойти, вернуться.

Вблизи трепетное ощущение мощи и величия глыбы рассыпалось: стояла с лёгким наклоном, вся в сколах и выбоинах, разъеденная дождями, ветрами, температурными изменениями. Вот-вот рухнет. Как именитая башня в одном из европейских государств – накренилась, но пока держалась.

Злясь на себя за впустую потраченное время, Чухпелек хотел было повернуться, не в его положении расходовать понапрасну силы. Однако лёгкое дуновение ветра заставило повременить. Дождь собирался вновь, в воздухе свежело, тогда как от земли, из трещины, идущей от столба, пахну́ло ощутимо животной гнилью. Нет ничего хуже, чем лазить возле скотомогильников, заглядывать в ямы с останками зверей. И всё же это глупое решение созрело само собой. Он почему-то решил спуститься и проверить: чего бы животным забиваться туда и устраивать для себя кладбище? Смертью тянуло определённо, с примесью чего-то сладковатого. Трупы, похоже, старые. К тому же в расселину попасть хотелось больше, нежели увидеть кости – она расширялась книзу, уходя далеко за границы плато. И он начал спуск.

Голова ещё была над поверхностью, тело спускалось вниз медленно, осторожно. Но услышав шорох камней, руки на мгновенье дрогнули – из расселины выпрыгнула куница. Дура шальная. Известные в лесу падальщики, сильно лежалую мертвечину не едят, а, значит, какой-то зверь свалился недавно. Приманил её запахом.

Он выбрался назад. Сел на край, ещё раз посветил фонарём в расселину. Вот же взбудоражила, ноги чуть не поехали! Вроде невысоко, метра два, но ступням досталось изрядно, к чёрту внезапные приземления. Выдохнув напоследок, начал повторять спусковой манёвр.

Глупо себя почувствовал уже внизу. У самого начала трещина, расходившаяся в земле, глубиной была чуть больше его роста с поднятыми руками, шириной – метра в полтора. Выбраться назад по камням легко. Сыро, но и не мокро – маленький тоненький ручеёк стекал по стенке немного дальше, как раз, где полость в земле расползалась обширнее и прибавляла в высоту. Фонарик потух. Тут он и не был нужен, хватало света сверху. Запах стал сильнее. Бо́льшая его часть всё равно выветривалась и негде было скопиться ядовитым газам, стоило ли вообще спускаться? Соткнул только руку и наступил неловко на острый камень, отдёрнул от боли замотанный сапог. Додумался ведь калека: тут бы живым сто с гаком вёрст прошагать, а он в трупную яму полез!

Через два шага запах мертвечины усилился. Оно и понятно – ещё одна куница. Только мёртвая, свёрнута шея. Кто-то сдавил зубами – просто убил, не ел. Должно быть, пришла за добычей, оставленной зверем покрупнее, здесь и осталась. Но кто тот зверь – волк, лисица, медведь, росомаха?

Не суть. Сначала он хотел бегло осмотреться; потом, возвращаясь к подъёму, можно задержаться и возле тушки, интересно же, кто спускается сюда кроме куниц. А главное – каким образом. Пути для себя он определил два. Один оставался за спиной, второй терялся где-то впереди.

По мере продвижения, расселина расширялась и становилась выше, над головой прибавилось метров до трёх с половиной. А немного дальше, глубоким гротом, влево уходило целое подземное пространство. Свет в нём мерк, и угадать, каких оно размеров, было невозможно.

Пальцы из кармана выудили фонарик. Потряс им, постучал по ладони – тот кое-как заработал. И, повернув за своим любопытством, Чухпелек шагнул на каменистое дно грота.

Пещера была чуть ниже уровнем. Больше веяло сыростью. Похоже, весной тут заливало хорошо, но было куда уходить воде по стокам, она здесь не задерживалась.

Луч света едва скользнул по ближайшей стене грота, и ноги опять остановились. Новое любопытство – стена вся изрисована.

Чертили не так давно. Однако письмена и рисунки «старые», «правильные». К одному из них он подошёл ближе и долго рассматривал. Раньше доводилось слышать о шутках геологов и прочих исследователей-учёных – где-то под Пермью, в одной из пещер, стену разрисовали египетскими иероглифами. Возраст художества определили быстро, и даже нашли шутников, сделавших это. Здешние же рисунки, фигуры показались знакомыми – запомнились с детства. Видел подобные на Урале, на Енисее, и понимал, что они означают. С трудом правда верилось, что когда-то здесь побывали его земляки-охотники, и больше походило на чьё-то остроумие и хорошую память. Царапали совсем недавно, в прошлом или позапрошлом году.

Немного постояв возле росписей, Чухпелек повернулся вправо. Боль в ступнях становилась невыносимой – не так ощущалась, пока сохранял движение. Чёрт с ним, ещё один корешок, и надо выбираться отсюда. Быстро достал, разжевал, направил фонарь на дальнюю стену. И… тут же отступил.

– Вот, ведь…

Луч света не достал до стены – встретил опорный столб. Каменный, не сложенный руками, а выросший из недр вверх, навстречу своду, нависшему над головой. Немного был похож на тот, от которого побежала трещина, породившая всё это подземелье – разве что меньше в обхвате.

Треклятый столб! Ну и напугал же: тоже весь исчерчен знаками, снова знакомыми, но главное – словно два глаза мерцали камушки, поблескивали яркими пиритами. Потрогал их, поцарапал ногтем – железный колчедан. Вот и рождаются о тайге сказки, где всякое неопознанное может привидеться при возбуждённом рассудке.

Он подошёл ближе. Рукой осторожно коснулся верёвки, оплетавшей столб, чуть потянул – не поддалась. Крепкая, хотя на вид почти прогнила.

Направил тогда луч света в потолок.

Объёмная пещера – метров шесть вверх, и дальше, вглубь, высота подземного грота не изменялась. Где-то впереди, в своде, виднелась отдушина – слабо просачивалось сверху солнце. Какой это подземное пространство было длины, выяснять не захотелось: смрад здесь стоял заметно сильнее, а это уже было опасно. Следовало повернуть назад. Двинуться к выходу из грота-пещеры, чтобы дном расселины вернуться обратно на плато. Чухпелек окинул быстрым взглядом уголки, которые не успел осмотреть, и был опять удивлён немало – новое недоразумение напоследок.

Что это вообще такое? Похоже на ложе. Чуть в стороне, ближе к другой стене слева. Неужто здесь кто-то ночевал? И, кажется, достаточно долгое время: скромная глиняная утварь, место для открытого очага, плотный многослойный настил. Эдакое пристанище, для ищущих уединения или прячущихся от других людей, от самих себя. Чухпелек даже наклонил голову, рассматривая необычный грубый быт нашедшего себе приют неизвестного, и, видимо, давно уже покинувшего его. Свежих следов не наблюдалось.

И вдруг позади послышался шорох. С негромким треском.

Он резко развернулся. Как оказалось – всего лишь лопнула веревка, та самая, которую пытался тянуть. И что-то с другой стороны столба упало.

Вот же злосчастное место – не отпускает!

Сделав два шага, Чухпелек встряхнул мигающий фонарь.

И тут уже озадачился не на шутку, когда посветил вниз. Из-за столба выглядывала истлевшая кисть руки: голые кости пальцев, остатки почерневшей плоти, тонкие лоскутья манжета рубахи.

Выдох из груди вырвался с шумом. Поперхнувшись слюной от корешка, он сплюнул «жвачку» по́д ноги, медленно обошёл столб и присел. Тот самый сладковатый запах, который почувствовал ещё перед спуском. Этот букет из подгнивших фруктов, смешивающийся со всем остальным, ни с чем не перепутать – так гниёт только плоть человека.

На самом деле труп перед ним уже почти высох. Можно сказать, рассыпался: лежал, упав, бесформенной грудой костей и остатков одежды. Кто-то его привязал, мёртвого или живого, к столбу, и сделал это давно. Потому разноситься за пределы расселины запах мумии не мог, был слишком слаб.

Фонарь, побитый ещё раз, потянулся светом к другой стене. Не добрался до неё, и всё же удалось разглядеть силуэты ещё двух столбов. В спине нехорошо защекотало.

По мере приближения к этим опорам, запах мертвечины усиливался и детали просматривались чётче. Ещё двое привязанных – на этот раз не такие давнышние. Ноги погрызли мелкие звери, разодрали сапоги. Плоти почти не осталось, но волосы, одежда – всё это было узнаваемо.

Зажав рот и ноздри рукавом, Чухпелек подошёл близко. Начал изучать.

Привязывали за верхнюю часть тела и за нижнюю, а вот животы, судя по разрезам на одежде, похоже, вспарывали чем-то острым. Двое крепких мужиков, широкие в кости́. Кто ж учудил такое в тайге? Тру́сы по лесу не ходили, таких ещё одолеть надо, прежде чем мучить. Может, сначала убили и измывались над мёртвыми?

Первый из людей, похоже, –  Антип. Охотник из Зазимовья. Второй – Игнат, пропал вместе с ним. Осенью, меньше года назад, ходили в тайгу с ружьями, должны были через несколько дней вернуться, но так их и не дождали́сь. Позже, в октябре, нашли возле болота сумку, думали, увязли в топях. Так и забыли, оставив горе семьям. А они – вот тут.

Ноги отступили назад, дышать рядом было невозможно. Угасающий и вспыхивающий попеременно фонарик скользил по верхушкам столбов и дальней стене. Теперь не показалась: большинство знаков и резов он мог объяснить, читал их как буквы и перед глазами вспыхивали картины. Снежная буря, идущие на лыжах охотники, дикий олень, роняющий кровь, волки, медведи, лоси. Вторая ладонь скользнула за пазуху, нащупала амулет из оленьего рога. Единственная вещица, что оставалась от отца.

Пол, свод и стены подземного грота дрогнули под беззвучным эхом. Словно невидимое прикосновение – так они отозвались на начинавшуюся снаружи грозу. Дождь метрах в сорока справа забил крупными каплями по тропе – дну узкой расселины, которой шагал Чухпелек, пока не свернул в грот. Струи стучали громче, звуком наполняя вокруг пространство подземной пустоши.

Но ещё отчётливей в голове зазвучали голоса. Вернее, слышался их тембр – слов было не разобрать, лишь гласные, тянувшиеся нараспев, под монотонные звуки тумрана, нарс-юха, бубна. Они нарастали по мере того, как он приближался к дальней стене. Кровь громко шумела в висках, и где-то в глубине грота заплясали тени, вокруг других столбов из камня, которых в пещере оказалось не менее десятка. Всполохи огня, мрачного и холодного, словно дыхание Севера, сопровождали бешеный танец теней, слепили глаза. И очень быстро грохот в ушах стал нестерпимым. Барабанные перепонки гудели, вынудив сжать зубы и скривиться от боли.

Пока всё внезапно не прекратилось.

У спуска в грот ощутилось чьё-то присутствие. И Чухпелек, остановившись, повернул голову.

Как статуэтка, там, на тропе, сидела собака. Её силуэт был виден хорошо, свет падал в расселину сверху. Но видела ли она его здесь, в темноте? Погасший фонарь был убран в карман, ружьё перетекло с плеча в руки, откликнувшись на внутренний призыв к осторожности. И медленно он двинулся к ней.

Шагов за десять Чухпелек остановился. Может быть, волк, но больно уж лохматая голова – сидела и смотрела на него неподвижно. Вгляделся в серого зверя.

– Буран?..

Похоже, пёс Клима – один из троих.

– Буран... Где твой хозяин?

Сделал ещё пару шагов. И тут увидел то, что в глаза бросилось не сразу – сначала было далеко.

Щека пса, от левого уха вниз, была разодрана. Правое – висело лохмотьями, передние зубы обломлены, словно грыз камни. Из пасти стекала слюна. Здоровая псина выглядела так, будто её переехали тягачом: несколько рёбер, обломками, прорвали шкуру и торчали наружу, над ранами роились мухи. Дряблый отвисший подгрудок покачивался пустым коровьем выменем.

Пёс нервно ощерился.

– Где твой хозяин, Буран?.. Кто тебя так?.. – мысли невольно вернулись к медведю.

Зверь Клима между тем поднялся на четыре лапы. Всем видом показал, что последует нападение, в готовности склонил искалеченную голову.

Выхода не было. Добить раненого – не более, чем акт милосердия. Ствол был нацелен в грудь, палец нажал на спусковой крючок без колебаний.

Однако выстрела не произошло – об отсыревшем патроне времени подумать не нашлось!

Воспользовавшись заминкой, пёс бросился…

Часть 3