Малая Сибириада: Привязь (год 1953-й) (Часть 1/5)⁠⁠

За Ленскими столбами (год 1947-й)

Малая Сибириада: Цвет Красной Ярицы (год 1959-й)

Малая Сибириада: На Сплаве (год 1934-й)

От автора: данный рассказ лежит в стороне от основной линии цикла, потому легко читается как самостоятельное произведение.

О, как... Умён зверь, умён.

Вот тут обошёл второй капкан – листья сбоку примяты, вдавлены в землю, двигался медленно, осторожно, обнюхивался. Учуял железо. Как раз, где Савелий дал промаху: стрелял в темноту с двух стволов, а потом угодил ногой в третий капкан. Сам же их ставил, вместе с Никифором – ну, глаз нету, страшно, темно, а дерево-то в раскоряку как проглядел, рядом же с ним устанавливал? Рассказывал же потом, луна с неба слепила – аж жмурился, что б проморгаться. Вот дурачьё-то пошло безрукое… И эти туда! Два раза в руках подержал ружьишко – всё, почитай охотник. Раз утонул по ширинку в болоте – уже следопыт-таёжник, может и о медведях байки травить, и про волков заливать, как целую стаю зимой вокруг пальца водил.

Но Сава с Никишкой – они ж не такие!

Етить их в ядрёную… Оба вернулись покалеченные, голодные, два дня плутали. Как только не сгинули. У Парамона все сыновья толковые были, а эти, старшие, вроде как чего и умели, не лезли наперёд, головой кумекали, с руками откуда надо. Ишь, расхрабрились, попёрли вдвоём на старого медведя, а он их и погонял, нарочно будто не драл, что б возвернулись в деревню и всем про эту взбучку на уши смолы понаклеили. Бороду до пояса отрастили – а вся в репьях, что толку-то? Ээээх...

Ого!

Клим остановился. Тяжёлый был мишка, прытли́в не по годам: перемахнул овражек в две полных сажени, и с той стороны пошагал дальше. Прыгал-то так зачем? Не бежал от кого; шёл, если верить глазам, неторопливо. Пару поваленных сосен обходил боком, не полез через корень, а тут – взял и махнул, будто его что-то раззадорило. А после взлетит что ли, белкой по деревьям поскачет?..

То, что медведь и дальше вышагивал как хозяин, Клим видел через овраг. Однако, смеркалось. След всё равно вчерашний, и так уже день убил, распутывая похождения косолапого. Дааа, взбаламутил старый увалень деревню. Долго ещё помнить будут. Порезал скот на выгуле, убил двух собак и сопли до крови утёр двум молодым охотникам – эти его вовек не забудут.

– Буран!.. Сигнал!.. – позвал Клим собак.

Псы, рослые как телята, лохматые, отозвались на зов: ходили за хозяином недалеко. След брать им не велел, не травил, потому сами не лезли, гуляли, можно сказать. Жаль только, Байкал куда-то запропастился, третий их сотоварищ. Неужто медведь задрал? Отпускал его с Савой, Никиткой, вроде был с ними, а потом вдруг исчез, они без него в деревню вернулись, одни. Пёс вряд ли заблудится, только если где-то «застрял» – сцепился с косолапым, или ушёл за волчицей. Те иногда заигрывали. Кто ради потомства, что крайне редко, но в основном – подводили под стаю, порвать. Байкал самый старый пёс, на подобную дурь не попадётся: видел он этих волков, был не глупее их. Что ж, три дня только прошло, может, вернётся...

Костёр догорал. Где-то на отдалении пророкотало; гром гремел за речкой, а дождь накрапывал здесь. Зверь ушёл далеко, догонять будут завтра, понадобятся силы. Кусок мяса и хлеба, отвар вместо чая, студёный сон в шалаше, варёные яйца на завтрак. С собой был большой каравай круглого хлеба, уже широко нарезан, с прослойкой из козьего масла – собакам скорее лакомство, не еда. Живот должен быть втянут, всё-таки зверь серьёзный, старый больной медведь. Где-то повредил лапу, та зажила, дури осталось много, но скорость уже не хищная. Вот и порезал домашний скот. При́шлый, в прошлом году здесь не было. Откуда-то с Лены к ним приблудился, метил новую территорию и начал со шкодничества.

Клим сдёрнул с хлеба тряпицу, взял по куску и бросил волкодавам. Те, сев от огня в паре шагов, поймали угощенье на лету, сладко нажёвывали, словно беззубые бабки – всегда так чванились с перекусом. Швырнёшь берцовую кость – разгрызают и перемалывают по-другому. Себе, на горбушку, охотник положил закопчённый лоскут свинины. Отвар вскипел, пустил в него для горечи сосновую шишку, немного помешал. Дождик, видимо, собирался моросить долго, тучки в небе стояли и воздух не колебался. Плохо, что лесничего не застал – Иван по каким-то делам отъехал к Лене, бумаги, сказала его бабка, пришли из города, и надо, что б лично в руки отдали.

Клим усмехнулся.

Ломкая и вспыхивающая фамилия была у этого Ивана – Спичкин, вроде как с Урала приехал к ним. Охотник-манси. Здесь подался в лесничие, сменил для чего-то фамилию, приглядывал за лесом, и в целом хороший парень. Бабушку свою перевёз, единственная его, говорят, по крови родственница. Не задержался бы вчера на Лене – сегодня вместе б медведя выслеживали.

Треснул сучок. Клим поднял голову.

Нет, не медведь. Бурый ушёл далеко. Да и собаки б почуяли – а это они и были: сожрали хлеб с маслом, отошли от огня в темноту, и теперь возвращались. Культурные твари, поблизости от ночлега не гадили.

– Ну?.. Всё? Ко сну?..

Собаки остановились в полутора саженях от костра. Смотрели на хозяина. Угли разомлели, стали цвета спелой клюквы, глаза у обоих псов ловили отблески. Не похоже, что за день устали.

– Чего вам? Ещё дать? Нет уж, на утро… Спать надо. Ляг!..

Псы с места не двинулись.

И тут по спине прошёлся холодок. Они не просто смотрели на него, а будто договаривались меж собой – как если б обходили волка перед атакой, загнанного в пустой балке, было уже, сам наблюдал. Так же постояли тогда, и бросились с двух сторон.

– Сдурели что ли?.. – рявкнул легонько Клим, желая прогнать мурашки со спины. - Ляг!.. Ляг!..

Голос он держал твёрдо. Ружьё не разрядил, лежало расчехлённое рядом, на поясе – длинный охотничий нож. Что за наваждение? Будто чужие подошли, пялятся и не слушают. Чувство тревоги появилось тоже внезапно: так и кричало в уши – здесь что-то не так!

Буран слабо вильнул хвостом. Ну, нееет – показалось. Всё хорошо. Клим выдохнул с облегчением. Наверное, просто мерещилось от усталости, мало ли после долгого дня привидится. Продрог, натёр ногу – сразу надо было поправить портянку, а не топать до вечера, теперь только почувствовал боль, когда расслабился возле огня.

И вдруг зарычали оба пса, глухо и не сводя с него глаз. Собрались, напряглись, словно перед прыжком, пригнули головы.

«Да что ж вы, братцы-лохматики…»

– А ну, лежать!.. Ищи, ищи!..

Он хотел сбить их с толку, отправить обратно в темноту, а потом уже разбираться, что не так с настроением у собак.

Но окрики не подействовали. Поведение псов изменилось. На миг они отступили, однако не чтобы уйти. Сзади вышел их третий собрат – Байкал, пропавший в тайге три дня назад.

– Так вот в чём дело! – выдохнул Клим во второй раз.

Их третий четверолапый друг отыскался. Сам как-то выбрел на них в лесу, взбудоражил своим появлением – и возвращение вожака внесло сумятицу!

Странным показалось лишь то, что после разлуки, имевшей иногда в таёжном быту место между животными, собаки друг друга не обнюхали. Просто постояли в стороне, безмолвными фигурами, носами смотрели порознь, вслушивались. Хозяина рядом с ними словно не было – держались сами по себе.

А потом повернулись к огню, одновременно. Глаза загорелись красным, шагнули втроём.

– Буран!.. Байкал! Черти косматые…

Не слушали команд, в горле угрожающе заклокотало, огибали костёр. Клим успел подбросить в огонь подсохшие ветки, но пламя капризничало, выше не поднималось.

– Сигнал!.. Буран!.. Нельзя!..

Ещё шаг к нему.

– Поубиваю ж, едрить!..

«Чем?..» – тут же мелькнуло в мыслях. Двумя патронами, – перезарядить вряд ли успеет – ножом? Трое здоровенных волкодавов, одолеть бы двоих.

– Хватит!.. Лежать!!! – крикнул он напоследок, позволив псам услышать звуки железа – взвёл оба курка.

Капли дождя, стучавшие по плечам и голове, стали вдруг тяжёлыми…

***

– Чухпеле́к, не ходи… – горестно стонала бабка, ковыляя за ним по двору.

Иван задержался у столба. С утра на него навесил хомут, да забыл убрать. Шило с дратвой приготовил, однако с починкой не успевал, нужно занести в сарай.

Бабушке не отвечал нарочно, молчал в ответ, когда называла его прежним именем. Иван – он и есть Иван, привык ещё на Урале. А она всё равно звала иногда, как в детстве. Знала, что не ответит, но называла: губы шептали с особым благоговением, сама нарекла его так, вместе с дядей, когда после снежной бури не вернулись родители. Поила молоком козы, ждали возвращения детей – отец повёз в снегопад мать к доктору, тяжело разродилась, а возле стойбища из своих никого, пришлось везти к ближайшей деревне. Да так и не дождались.

– Чухпелек…

– Ой!.. – Иван схватился за голову, давая понять, что не желает больше слушать её нытьё. – Сало, хлеб положила?.. Табак не вижу! Куда убрала?..

Теперь не ответила женщина.

– Не медведь это, – стояла она на своём. – Шкура медвежья, мясо и кости, а дух внутри сидит злобный. Слушаешь ты меня или нет?..

Иван и вправду слушал в пол уха, не до того было. Нашёл, наконец, коробку для пороха, вытряхнул, проверил – сухая. Оставил хомут, вышел из сарая уже с коробкой и чуть не сбил бабушку с ног – хотела зайти за ним.

– Эква, эква!.. – заворчал он на неё рассерженно. Обошёл, придержав рукой, что б не упала, и начал искать топорик. Маленький, у которого в прошлом месяце топорище сменил, спешно собирался перед отъездом к начальству и где-то бросил во дворе. Два часа как дома, а снова пора уходить. Не поел толком, не отдохнул.

– Фельдшер позже зайдёт, проводишь к Алмазику!.. – оставлял он распоряжения. Алмаз – их лошадь. Купили семь лет назад, по переезду сюда, и коник недавно захромал. Конечно, бабкины шептанья и наговоры не помогли, курила вокруг него, дымила. Коленный сустав распух, нужно, что б осмотрел Егорыч. Виделись с ним у сельсовета, сказал, что ближе к обеду проведает. Должен был два дня назад заглянуть, но бабушка не пустила. Когда оставалась одна – редко кто достучится, запирала ворота, задвигала ставни. Искала уединения с прошлым.

– Постой же... – не поспевала она за ним. – Имя духа на земле начерчу – Калтась-эква защитит, дух не узнает…

– Да по́лно!, Калтась твоя на Оби́ осталась. И дух вместе с ней…

Иван не договорил, споткнулся. Растянулся во весь рост, зацепившись сапогом за бревно, по́д ноги не смотрел. Зато сразу обнаружил топорик, чуть ли не носом ткнулся в него – лежал на земле в опилках.

Увидел, поднимаясь, у бабки в руках кисет – заулыбался.

– Красный… Новый? Табак положила?

Как только сразу не догадался – вышивали не кисет ему под табак: раскрыл, понюхал и тут же скривился, воняло чем-то кислым, заплесневелым. Выглядело ещё хуже, потому быстро стянул шнурок.

– Разложишь. Натрёшься. Помнишь хоть, как?..

Что б не обижать старую женщину, Иван мешочек забрал. Сунул к себе, рядом с табачком – тот тоже нашёлся, был всё это время в кармане.

Север после смерти родителей они объездили весь. Полжизни вдвоём. Оставили сначала предгорье Урала, перебрались ненадолго в Иркутск. Потом ещё куда-то, ещё и ещё, а когда юность закончилась, Иван шесть лет ходил на Оби́ среди бывших балтийских моряков. Был рыбаком. Немалому у них научился: вязать узлы, засаливать рыбу, чинить обувку, плотничать, шить целиком сапоги, рубахи, шапки – не так, как было принято у них  в роду, а по-новому. Сам себе и бабушке сладил по плащевику из брезента, тяжёлые, не очень удобные, но дождь по осени не проймёт, хоть улейся.

Потом обустроились здесь, за Леной. Многое, чему обучался у дяди в детстве, тут пригодиться не могло. Ду́хи, старые мансийские боги – нельзя сказать, что не верил в них, но за ненадобностью почти позабыл. Да он их тут почти и не замечал, другие они были, местные, реже проявляли себя. Всё же кое-что из старых дядиных наук выручало, пользовался иногда. Помнил, как не замёрзнуть в снегу, как разойтись со зверем, как не терять след и уметь выжидать, если нужно. Стрелять начал хорошо, когда жили за Обью – охотники-промысловики к реке приходили часто, менялись с рыбаками добычей, таскали пушнину, мясо. Заодно, показали оружие…

Бабка между тем совсем обезумела, стала стенать. Заплакала. Сгорбленной спиной прижалась к калитке в воротах.

– Дед сгинул в 31 – его гора забрала. Отец – в 32, на той же горе…

– Вот видишь, – старался успокоить её Иван, докладывая в заспинный мешок последние вещи. – Мне, стало быть, в 33. Целый год впереди, а ты в слёзы – по одному годочку прибавляется. И гор тут нет вовсе, кто заберёт?..

Подумал про второе ружьё, но решил обойтись одним. Уложил на плече.

– Пусти, – ласково попросил старуху. – Я тут лесничий – твой Чухпелек. Зайца и волка быстрее, хитрее рыси. Один на округу я…

Погладил её по волосам.

И она отступила. Поцеловал, затем вышел.

Слышал, как дверь за спиной закрылась не сразу: стояла и провожала взглядом.

– С тобой буду, рядом!.. – услышал её слабый возглас в спину.

Идти самому не хотелось, выспаться бы денёк. Однако семь дней от Клима ни слуха, ни духа, ушёл с собаками и не вернулся.

А три дня назад пропали братья Архиповы, выбрались в тайгу на полсуток, и до сих пор нет обоих.

Рано на старого медведя наговаривать, видел он его следы, осенью впервые заметил. Участковому уже доложили, должен приехать людей опрашивать, велел в телефонограмме его дождаться. Городской, из молодых! Провёл бы денёк в тайге, с кровососами, такой ерунды не молол бы, тут каждый час дорог. Просто понять бы, что происходит – выйти, найти следы. Если медведь – убить. Если чего другое – тогда уже говорить разговоры, докладывать. Бабы – и те вон, днём выйдут к колодцу, постоят втроём-вчетвером и разбегаются, вечером дальше двора нос не кажут. Егорыч словом об этом обмолвился, когда про коня договаривались. И тоже советовал одному не ходить – дождаться братьев Емельяновых или сходить к Сидоренко на старые выселки, там мужики лес заготавливают. Ещё лучше – найти Ефима-отшельника. Тот уж лет сорок, не меньше один живёт, ходит по ле́су. Надолго правда пропадает, и далеко искать, вёрст двадцать отсюда, поболее, но вроде как к людям выходит. Чует, когда его ищут. Он, говорят, эти места знает лучше всех старожилов, характер у него по складу чудной, однако можно договориться.

Вот только с руки ли его искать? Люди пропали – надо спешить. Иван уже седьмой год в этих местах дохаживал, не первые здесь происходят странности.

Деревня закончилась быстро. Два с половиной десятка жилых домов. Взрослых – не более тридцати. Трое из них – охотники, те, что остались после ухода Клима и братьев Архиповых. И около сотни детишек, от мала до велика, по четверо-трое в каждой семье. Школы для всех здесь не было, сельсовет выделил комнаты, начальные классы вели два учителя, из местных же.

– Ты-то куда? – усмехнулся Иван, увидев Краюху.

Лайка, с одним глазом, гулявшая где-то всё время, пока его не было, объявилась у последнего дома.

– Давай назад! Домой!

Нечего делать, пусть с бабкой сидит, наблюдает за старческой глупостью. Та уже, поди, забубнила, раскладывает курения, чертит на заборе знаки – устал их оттирать. Клим вон с двумя волкодавами уходил, третий его пёс пропал незадолго до этого. Краюха, конечно, не дура, в открытый бой не полезет, да и не сладит, а шуму лишнего может наделать.

– Домой, говорю!

Отстала. Вильнула хвостом и нехотя поплелась. Могла обмануть, и через пару часов выйти где-нибудь в лесу. Тогда уж гони-не гони...

– Спичкин!..

Обернулся. Уйти не дают!

Какой-то дед. Только что никого там не было, вылез словно из-под земли. Пригляделся – Фомич, охотник с дальних деревень, чего-то тут забыл, видать, наведывался в гости или просто шёл мимо, дорога одна. Эко его занесло за двадцать с лишним вёрст!

– На медведя идёшь? – спросил тот, подойдя ближе.

Хитрые, живые глаза, поношенный перелатанный пиджачок, замызганные сапожки. Больше походил на выпивоху, чем на охотника. Но Иван о нём был наслышан, и говорили хорошее. Виделись также несколько раз, здоровались.

– Ружьишко-то есть ещё? Давай до тебя вернёмся, тоже пойду. Видеть не могу свою старуху. Ноги хоть разомну немного...

Иван покачал головой.

– Не положено. И мне-то нельзя – дожидаться велено.

Бойкий дед прищурил глаз.

– Это кем не положено? Куда не положено? Ты ж сам-то идёшь, и я нарушу.

Оно понятно, все эти веления дожидаться участкового – полная дурость. Молодой ещё, неотёсанный, только назначили, глядишь – потом самому попадёт от начальства за промедление, людей ищут сразу, когда пропали. Странно, что не собрали до сих пор мужиков. Видать, не смогли, многие разошлись – лето же. Кто на реке, кто на делянках, кто на охоте.

– Не можно, Фомич, не можно, – нехотя запретил Иван. – Это ж медведь. Управлюсь...

Дед, с выправкой отставного солдата, пожал плечами.

– Ну, коли медведь... Бывай, в общем.

Поправил картуз, покашлял и зашагал обратно к домам, тихо насвистывая.

И этот туда же: бабка надоела с утра со своими сказками, теперь Фомич глазки строит, ружьё просит – дома ему не сидится. Не заходил ли к ним, пока его не было? Бабка могла наговорить всякого.

– Ты слышал-то сам чего?.. – окликнул он его.

– Да ничего! – продолжая шагать, ответил дед.

Остановился затем, затянулся в последний раз и, бросив на землю самокрутку, затоптал. Только после этого развернулся.

– Ты ж с головой вроде, Ванька! – сказал он отрывисто. – Ну, ладно – старый косолапый из пришлых, или медведица с медвежатами забрела… Но Клима-то ты знаешь, собак его видел? Чего один тогда прёшься?.. Захаживал тут людоед, лет тридцать уже. Здоровый, не больной. Полютовал он тогда, во век не забуду.

Да, Клима Иван знал. Только медведица могла и не такого наделать, особенно если погибли медвежата. Был случай, когда семью из шести человек задрала – сутки по лесу выслеживала, преследовала по одному. Месяц потом её отстрелить не могли, и скот сельский резала, и собак. Старый увечный медведь тоже опасен, ему не до бойкой дичи – домашние козочки, овцы, собаки. Изредка люди. Он это, он.

В общем, хороший мужик был Фомич – беспокоился. Жаль, мало знакомы: живёт далеко, в деревне у них видел его однажды. Два раза – на Лене, ездил туда по делам и повидать рыбаков.

– Спасибо за доброе слово!.. – подумав, крикнул деду Иван: так ведь и стояли всё время с ним, разговаривали метрах в тридцати друг от друга, на выездной дороге.

Охотник отмахнулся. Успел закрутить вторую, прижёг и зашагал беспечно к домам.

Солнце подмигивало в глаза.

***

Краюха-таки схитрила. Часа через два показалась река Вихляйка. Иван перешёл речку вброд и стал подниматься на пригорок – место, откуда Никифор с Савелием начали свою охоту. Старый зверь здесь оставил метки, вставал на задние лапы и драл кору. Сава с Никишкой – мужики молодые, но вроде как сопли под носом не зелёные, сколько волков позапрошлой зимой постреляли. И всё же медведь их погонял. Егорыч с утра такого понарассказывал, что бабушке с её ду́хами не придумать: и поджидал, мол, и отгонял от троп, и землю копал – ловушки в ней на людей ставил. Жена у Егорыча женщина хорошая, работящая, однако, если развяжет язык, наплетёт такого – ни одно веретено за ней не угонится. Её поди муженёк послушал, все важные известия в деревне зарождались в одном месте – на буграх, у бабьего колодца за сельсоветом.

– Давай уже, выходи! – прикрикнул Иван на собаку, пробиравшуюся за ним кустами. Увидел ещё перед речкой.

Краюха показалась. Нарочно начала вести себя громко – мол, я и сама не знаю, куда занесло: гуляю-гуляю, смотрю – хозяин. Хитрая одноглазка.

И преданная.

Уже минут через тридцать вместе сидели под мокрой сосной, прятались от дождя. Зарядил сильный ливень. Как раз отдохнуть, что б до вечера не останавливаться. Старых следов мало, надо искать свежий. Примерно понятно, где лазали дети Парамона и куда направлялся Клим. Оттуда начать все поиски. Давненько не приходилось вот так выходить, чтобы искать кого-то целенаправленно. В прошлом году вывел двух грибников, а года четыре назад задержал браконьеров, пятерых, в одиночку. Как-то они поняли, что страж леса не смалодушничает, застал их без ружей, видели, что малорослый, хоть коренастый, однако не дёрнулись. Взял под прицел и сутки вёл до деревни. Потом, с мужиками, отправил до участкового – тогда ещё старый Антип Григорьевич был на службе.

– Ешь, – собака взяла кусок сала. – На твой рот я не рассчитывал. Будешь потом на двоих добывать…

Погладил шерстистый загривок. Лайка сразу досталась им «слепышо́м», один глаз, левый, не видел с рождения. Ещё и соткнула потом в лесу, когда подросла.

Дождь нагнал сон. Стучал, стучал по листве и провалил в дрёму...

Проснувшись, Иван спохватился: над головой светит солнышко, птаха села рядом на ветку и давай щебетать. Она и докричалась до него – вот же лесной будильник!

Свистнув Краюху, он бодро поднялся на ноги. Похоже, отдохнул за все полторы недели, почти четыре часа проспал как убитый. Снились родные горы Урала: узкая лыжня за шатром из шкур, большое стадо оленей – лоси его отогнали к Ауспии, выскочили неожиданно из леса, вспугнули, а дядя с сыновьями потом сгонял. Даже на душе посвежело от такого – как природа вокруг после дождя, воздух кололся в носу, глаз радовался.

Вещи вернулись за спину и тело пришло в движение.

Тайга… Никогда б не подумал, что настолько прикипит к мрачному лесу, чьи тропы были сро́вне сказочному месту, из услышанного в детстве от бабушки. Тайга впускала его, манила. Здесь она была другая. Он даже придумал свой ритуал: каждый раз, когда отходил от деревни, брал в рот листочек, веточку, сдавливал крепко зубами и чувствовал терпкий вкус. Сок, выдавленный во рту, со слюной растекался по гортани. Это было словно приветствие – всё равно что снять на крыльце башмаки, обутым ходить в доме не принято.

Зимовья на Урале, как и жизнь дальше, в разных городах, поселениях, на Оби́, на Лене, были теперь далеко. Словно и жизнь не его, но чужие воспоминания, засевшие в голове выученным уроком истории.

А тут – своя бескрайняя вселенная. Сроднился. Лес, полный всего, что нужно ещё разглядеть, уметь обнаружить, беречь, чувствовать, слышать, понимать. Разные всё и вся, полные неожиданных красок, казавшихся бледными только приезжим. Нет, здешний лес – он прекрасен.

Единственное сожаление, которое в сердце до сих пор тлело искоркой, – и вряд ли когда-то угаснет, остынет, – то, что он не знал родителей. Часто потому в детстве и юности расспрашивал о них у дяди, у бабушки, слушал одно и то же помногу раз. Знал, что отец привёз маму с Чукотки – необычный союз для их края. И рисовал в воображении эти картины, не имея ни одной фотографии – просто представлял их, красивыми, счастливыми, молодыми.

Жизнь их прервалась внезапно, в расцвете сил.

В самом её начале….....

Ноги между тем перешли на лёгкий бег. Он бессовестно проспал лучшее время суток, и теперь нужно было навёрстывать. Через пару часов начнёт смеркаться. Тучи снова ползли по небу, тянулись в вышине как караван верблюдов. Ковёр с похожим пейзажем висел над его кроватью, когда заезжали в дом, – остался от предыдущих хозяев. Жалко убирать стало, больно уж хорошо соткан, узор щедрый, хотя простоват тканью.

– Чего?..

Лайка тихо тявкнула. Вильнула хвостом, метнулась и повела за собой.

Не знала, что вышли на зверя, однако остановилась под деревом – у очередного места, где старый медведь, вставал на задние лапы, лущи́л когтями кору высоко над головой. Эти метки давнишние. Обширную выбрал себе территорию – скоро покажутся овраги, к которым собирался Клим. Говорил же ему, дождаться, не ходить, только тот упёрся, собака, мол, пропала. К своему зверью относился лучше, чем к людям. Хороший охотник, малость нелюдимый, да только все они тут такие: не с соседями дружбы ищут, а как бы оказаться в ладу с собой. Чем больше выходят дальше от поселений, тем угрюмей становятся. Так, кажется, принято называть неразговорчивых – бирюковатыми, угрюмыми, хмурыми, нелюдимыми?..

– Пойдём, – позвал Иван Краюху.

Передохну́ть остановились через часок, перекурить пару минут. Лайка, как вышло, отстала от него, только что бежала следом – и вот её нет.

А как остановился, почувствовал вдруг, что кто-то клюнул в сапог. И сразу – ещё раз!

Гадючий змеёныш. Не сильно большой, но атаковал как взаправдышный, носок не проколол, куда ему, зубёнки ещё малые! Взрослый-то не прокусил бы – сапог шился из хорошо размятой, выделанной и толстой кожи.

Ноги отскочили сами, после второго клевка – глаза заприметили гадёныша мигом позже. Полз, извивался, никто его не беспокоил, а он и дальше собирался кусать, не отставал от человека.

– Чего прицепился?..

Настырный: ноги от него пятились, а тот всё кусаться лез.

Пришлось придавить одним сапогом – не насмерть, а что б избежать укуса и прекратить это нелепое преследование. Пальцы схватили за хвост, нога расслабилась, отпустив, и маленький негодник полетел в кусты, подальше от тропы человека.

Вот тут-то и взяла оторопь. Скорее от удивления, нежели от страха. Откуда их столько в июле, в стоявшую летнюю жару, и так далеко от воды?

Змей в той стороне наблюдался целый клубок; словно живой, он шевелился. Сплелись в тесный кокон, опутавший, будто нити веретено, мёртвую волчью тушу – виднелись только голова и задние лапы с хвостом.

Немного в стороне – ещё два мёртвых волка. Сходу и не сказать, как погибли. Ближе подходить не хотелось, а издалека не видно, ясно только, что пролежали дня два или три.

– Нельзя! – одёрнул Иван Краюху, нагнавшую его и заметившую трупы лесных собратьев.

– Пойдём отсюда...

Позже надо будет вернуться и осмотреть. Уж больно необычное явление.

Дальше ничего любопытного не попадалось. Ну, несколько шерстинок зацепились за кору – не медвежьи, одной из собак Клима. Это ещё ни о чём не говорило, охотник часто сюда выбирался, шерсть принадлежала псу с тёмной спиной. Не волчья, точно, стая сюда не заходила летом. Парами, небольшими группами разбредались севернее, поднимали потомство.

Разве что белка скакнула слишком низко, прямо над головой пролетела – это из странностей. Что они, все здесь с ума посходили? Куда только местные «хозяева» смотрят, зверьё распоя́салось! С духами здешнего леса он не ссорился, сразу признали, бабушка научила. Не путали на тропах след, не паскудничали, куда же сейчас все подевались? Их-то присутствия он и не чувствовал, как перед сном и сразу после. Словно вся защита леса вымерла, к вечеру чаща стала дышать иначе…

Через полчаса, у оврагов, пришлось задержаться. Вот тут дожди следы до конца не размыли. Место прогоревшего костра, скорлупки от варёных яиц, и ещё шерсть, тоже собачья – чесалась недалеко от стоянки. Клим бы прибрал за собой, если бы что-то не заставило сняться с места, даже о костре не позаботился – тот догорал сам. Возможно, некие события здесь начинались, но где потом разворачивались…

От оврагов Иван отошёл буквально на сотню метров. Затем остановился, вернулся и прошёлся снова, в другом направлении. Хрен тут много разыщешь после таких ливней. Опять чутка походил, раз за разом дорисовывая ногами новый «лепесток ромашки», сердцевинкой которой оставалось место костра. Попутно – и не заметил сам, как – руки забили трубку, пустил изо рта дым. Похоже, медведя тут не было.

И всё же Клима что-то спугнуло. Встал вместе с собаками и ушёл.

Куда?

Про овраги, когда виделись, охотник говорил сам, намеревался, мол, осмотреть местность. А больше ничего не сказал. Ищи теперь в снежную бурю глухаря в сугробах. Эдак не один день пройдёт.

Руки не успели выбить пепел из трубки, как где-то за деревьями послышался шелест. Лайка навострила уши, тоже не сразу учуяла. Не зверь, человек. Шёл и загребал ногами землю, выходил прямо на них.

Иван шагнул навстречу. И меньше, чем через минуту, неизвестный вывалился из леса – какой-то бородатый мужик в рваной фуфайке, вздрогнул, когда увидел перед собой лесничего, взглядом на нём не задержался и начал обходить.

Чёрт его дери! Еремей, из верхнего скита.

– Иван!.. – крикнул перед собой показавшийся и продолжал идти дальше.

Нет, по имени он назвал сына – тоже Иван.

– Ерёма, постой!..

Хоть расспросить его, чего здесь в таком виде делает. Ски́товские дела лесничего уклада никак не касались, скитовцы – сами часть леса, однако вид у отца, звавшего сына, был возбуждённо-встревоженным, взгляд рассеивался по́ лесу и передвигался он нетвёрдой походкой. Впалые щёки, похоже и лихорадило, будто не первый день ходит.

Что, здесь тоже люди пропадать начали?

– Да постой ты!.. Это ж я, не узнал?

Еремей отстранился, когда Иван пытался его перехватить, вырвал руки и захотел ускориться, от чего замотало только сильнее. Надо бы догнать, но лайка тявкнула снова – из леса вышли ещё двое.

Эти, хоть и смурные, поздоровались. У одного в руках вилы, у другого на плече ружьё. Остановились, рассказали.

Иван, сын Еремея, вчера не вернулся. Ушёл ещё утром, за берестой, и ждали к обеду. Вечером, когда вышли искать, нашли его корзину, верстах в полутора-двух от скита.

– Зайдёшь к нам? – спросил один из них. – Ерёму только вернём. Заночуешь. След покажем, медвежий.

– Зайду, – был ответ.

Вот и ночлег. Собирался обойти скит – не вышло. Охотников на большого зверя там нет, но зимние шапки у многих волчьи. Всего проживает душ сорок вместе с детьми, безколхозники, малоземельники. У чащи отвоёвывать пашню тяжело, ещё сложнее – сделать так, что б она плодоносила. Держали в основном огороды, жили по типу общины, веровали в своё, никто к ним не лез. Надо бы их проведать, надо. И расспросить. Как-то зимой в ските умерло шестеро взрослых, от тяжёлой простуды – узнали только на следующий год. Замкнутые. Нового лесничего не чураются, пару раз доводилось помогать друг другу.

– Марья, моя жена, откроет. Дом с краю, помнишь.

Иван кивнул уходящим.

Обернулся, посмотрел им вслед. Ждали терпеливо, когда Еремей выбьется из сил – попробуй останови отца в поисках сына. Осталось чуть-чуть, скоро поведут домой, как находится.

Далеко ж занесло мужиков от скита, успели б воротиться засветло…..

Солнышко спряталось. Косой всплеск молнии в посеревшем небе – и холодные капли западали на землю. Тяжёлые. Мелкие веточки, листочки, хвоинки так и подбрасывало, словно градом, ветер поднимался зябкий, промозглый. Зелёная шишка, сорванная с ветки, ещё «молочная», отправилась в рот, брызнула клейким соком.

Худа без добра не бывает. Может, и не медведь – сколько людей пропадало в тайге просто так, заблудившись: вроде и местные, знали округу, однако находили потом одежду и кости. Ежели зверь, то в место выбрались нужное – не зря повстречали людей, покажут свежий медвежий след.

– Ищи, лентяйка, – прикрикнул Иван на собаку, лапой недовольно потиравшую нос.

Какое там искать! Дождь принимался лить всерьёз.

Вот и потрусили с Краюхой вместе, бок о бок, в сторону скита. Первый их день поисков уходил впустую. Только б не попасться в такую погоду случайно. Бобры́й однажды, в лютую снежную пургу, провалился в берлогу, а там – медведица с медвежатами, сонные, пропахшие зимней постелью. Хорошо хоть, напугали друг дружку – успел от неё дать дёру. Обломал лыжи, растерял соболей, обронил лисью шапку. Не помнил, как добрался до деревни.

Часть 2