САМАЯ РЕВОЛЮЦИОННАЯ ИДЕЯ В ИСТОРИИ
Когда Павел в письме коринфянам описывает воскрешённое тело как семя, которое умирает, чтобы взойти в новом виде, он совершает поступок, который сегодня никто не замечает из-за привычки к этим словам. Он берёт самое обыкновенное, самое бесспорное явление природы - смерть растения, его разложение в земле - и объявляет его метафорой невозможного. И вот через эту метафору он проводит линию, которая пересекает всю политическую архитектуру древнего мира.
В тот момент, когда ты объявляешь, что мёртвое тело может восстать в другом виде, ты говоришь, что биология подчиняется не природному закону, а чему-то другому. Ты объявляешь, что существует сила, которая сильнее энтропии, сильнее смерти, сильнее того естественного порядка, который держит всё живое в повиновении. И вот эта идея, которая вроде бы звучит как теология, на самом деле является самой радикальной политической заявкой, какую только можно себе представить.
Мы живём в культуре, которая давно превратила воскресение в приватное утешение. В воскресение верят люди, которые хотят конца личному страданию, жизни для себя, своих близких. Это сладкая галлюцинация, которая помогает справиться с невыносимостью конечного бытия. Но если мы посмотрим на воскресение в его исторической грубости, в его первоначальном контексте, мы увидим нечто совершенно другое. Мы увидим идею, которая сотрясла государственные основания Римской империи и продолжает работать в коллективном бессознательном человечества вплоть до наших дней, даже когда мы перестали верить в буквальное воскресение мёртвых.
Тело - это первое, о чём говорит власть. Власть не интересуется вашими мыслями, пока они остаются приватными. Власть не интересуется вашей верой, пока она не проявляется в вашем поведении. Власть хочет управлять телом. Это то, что Фуко попытался выразить понятием биополитики, хотя он не первый это заметил. Социальный контроль начинается с контроля над телом: как ты питаешься, как ты болеешь, как ты двигаешься, как ты рожаешь, и в конце концов - как ты умираешь. Смерть - это предел власти. Это граница, где государство теряет хватку. Мёртвое тело больше не подлежит воспитанию, санкциям, переучиванию. Оно выходит из-под контроля. И вот этот предел, эту границу, государство пытается колонизировать через траурный обряд, через кладбище, через законы о захоронении. Смерть тоже должна быть упорядочена, должна быть предсказуема, должна быть безопасна для живого порядка.
В этот момент входит воскресение. И оно приносит с собой представление о том, что граница между жизнью и смертью является не окончательной, что мёртвое тело может быть восстановлено в новом качестве, что смерть является паузой, а не финалом. Это представление радикально, потому что оно разрушает последний оплот государственного контроля. Если мёртвое тело может восстать, то мёртвое тело - это потенциально живое тело. Это значит, что граница между жизнью и смертью размыта. Это значит, что смерть не гарантирует покорность. Это значит, что государство потеряло окончательную власть. И вот в древнем мире, где политическая власть была ещё в большой степени связана с контролем смерти, с монополией на видение загробного мира, идея о воскресении была поистине подрывной.
Когда первые христиане ходили по улицам Иерусалима и Антиохии, проповедуя воскресение, они говорили о теле конкретно и политически опасно. Не о душе, которая с тобой всегда, которая неподсудна государству. О теле. О том же теле, которое государство клеймило, истязало, выставляло на распятие. Вот это тело восстанет. Вот эта плоть, эти кости, этот скопившийся опыт боли будут восстановлены в новом виде, неподвластном смерти. Когда Иисус в евангельских рассказах после воскресения ест рыбу, когда Павел говорит о воскрешённом теле как о реальном теле, они делают воскресение осязаемым, телесным, невозможно интерпретировать как чистый символ. И вот это неуклюжее, материальное, невозможное для логики воскресение, это и есть ядро революции.
Римское государство быстро осознало опасность. Когда воскресение начало становиться популярной верой, когда новые люди принимали эту веру, римские власти не стали долго спорить с теологией. Они просто начали преследовать это движение с той же жестокостью, с какой преследуют любое политическое восстание. Они все правильно поняли: это восстание. Это не восстание с оружием, это восстание с отказом от мысли, что смерть является окончательной. И государство правильно опасалось, что такой отказ создаёт людей, которых невозможно окончательно контролировать, которые могут добровольно идти на смерть, потому что верят, что смерть не является самой ужасной вещью, что есть что-то худшее - быть в рабстве при жизни.
Но дальше, как это всегда и происходит, революция стала установленным порядком. Когда Константин объявляет христианство государственной религией, воскресение теряет свой подрывной характер. Оно встраивается в структуру государственной власти. И вот начинается долгий процесс нейтрализации радикальной идеи. Телесное воскресение становится личным утешением, становится наградой за послушание в этой жизни. Вместо того чтобы быть революционной угрозой, воскресение становится инструментом контроля. Теперь государство может говорить: терпи в этой жизни, подчиняйся, работай, потому что в следующей жизни ты получишь воскресшее тело, вознаграждение за твою покорность. Воскресение, которое когда-то грозило стабильности порядка, становится его опорой.
И всё же это перерождение никогда не было полным. Идея о том, что мёртвое тело восстанет в новом виде, продолжает работать в коллективном психе, даже когда она утратила явный теологический контекст. Посмотрите на революционные движения, которые возникали на протяжении истории. Революции часто используют образ воскресения, хотя бы метафорически. Старый порядок должен умереть, чтобы родился новый. Мёртвые революционеры восстают в памяти живых, их тела совершают символическое воскресение в манифестациях, в переименованных улицах, в переписанной истории. Это работает, потому что воскресение запечатлено в нашей нервной системе как образ трансформации, как образ того, что мёртвое может стать живым в новом виде.
Что же происходит, когда государство, в его современном облике, получает способность буквально контролировать мёртвое тело? Когда технология позволяет консервировать, замораживать, потенциально воскрешать? Криониксис - это модная практика среди богатых технологических энтузиастов, которые замораживают свои тела с надеждой, что в будущем их можно будет воскресить. Это выглядит как исполнение древнехристианской мечты о воскресении, но это его совершенная инверсия. Потому что это воскресение, которое полностью под контролем технократического порядка. Это воскресение, которое требует денег, экспертизы, государственной/корпоративной инфраструктуры. Это воскресение, которое предполагает, что человек, который будет воскрешен, будет принадлежать этому новому порядку тотально, потому что порядок буквально создаёт его из ничего. Вот это совершенно отличается от древнего воскресения, которое было представлено как внезапное, как нарушение порядка, как действие божественной силы против логики государства.
И всё же пока идея о воскресении остаётся метафорической, она продолжает обладать революционным потенциалом. Потому что эта метафора работает на глубине того, как мы понимаем трансформацию. Каждый раз, когда человек говорит: я умер для старой жизни и воскрес в новой, он использует язык, который несёт в себе весь вес этого древнего восстания против смерти и против порядка. И государство это знает. Поэтому оно пытается колонизировать саму метафору. Сегодняшнее корпоративное государство, неолиберальный капитализм, очень хорошо умеет говорить о возрождении, о новых началах, о личной трансформации. «Переизобретай себя», говорит реклама. «Воскреси свою карьеру», говорит коучинг-индустрия. И это работает, потому что язык воскресения по-прежнему держит власть над нашим воображением. Но это воскресение, которое всегда служит существующему порядку. Это воскресение, которое просто означает более хорошее встраивание в систему.
Сложность возникает на пересечении с тем, что происходит в различных мировых религиях и культурах. В буддизме нет концепции воскресения в христианском смысле, потому что нет концепции неделимого «я», которое может быть сохранено и восстановлено. Вместо этого есть циклическое понимание смерти и рождения, сансара, где форма постоянно меняется, но субстанция остаётся. И это порождает совершенно другую политическую логику. Если твоё «я» не является окончательным, если ты не держишься за его сохранение в загробной жизни, то твоя забота о политическом порядке в этой жизни работает совершенно иначе. Буддизм может порождать как смирение и аполитичность, так и радикализм, но радикализм будет основан на разных предпосылках.
В исламе воскресение занимает центральное место, но оно по-другому интегрировано в политическую теологию. Воскресение в исламе происходит в определённый момент, в День суда, когда все мёртвые встанут перед Аллахом. Это не личное частное воскресение, а коллективное, оно означает конец времени, крах существующего порядка всемирно. И вот эта глобальная размерность воскресения, этот апокалиптический горизонт, создаёт совершенно другую политическую динамику. Когда веришь, что мир кончится, когда ты знаешь, что нет вечного земного государства, то отношение к текущему политическому порядку становится условным. Это может порождать пренебрежение по отношению к государству, потому что ничто земное не может быть окончательным и священным.
Вот почему, когда мы смотрим в будущее на следующие сто лет, воскресение остаётся центральной, хотя часто замаскированной проблемой политической теологии. Потому что воскресение - это вопрос о том, подчиняется ли жизнь и смерть законам природы, которые государство может регулировать, или есть сила, которая может нарушить эти законы. И вот по мере того, как технология становится всё более мощной, по мере того, как мы получаем способность редактировать геном, замораживать тела, потенциально загружать сознание в цифровую среду, этот вопрос перестаёт быть теоретическим. Он становится практическим, срочным, требующим ответа.
Современное государство, которое гораздо больше заинтересовано в управлении жизнью, чем в управлении смертью, попытается превратить эту новую возможность в инструмент контроля. Оно будет говорить: да, мы можем воскрешать, но только с лицензией, только под надзором, только если ты был лояльным в жизни, если у тебя есть ресурсы, если ты соответствуешь критериям. И вот против этого будут восставать люди, может быть неосознанно, но восставать. Потому что глубоко в коллективной памяти живёт воспоминание о том, что воскресение когда-то было угрозой государству, была силой, которая не подчинялась. И эта память будет продолжать работать, даже если её исторический контекст давно забыт.
Продолжение следует.
ОТКРЫТ НАБОР НА КУРС "ПЬЕСА"
(ссылка в профиле)
СЛЕДУЙТЕ ЗА БЕЛЫМ КРОЛИКОМ!
