В один день её для нас просто не существовало, а на следующий она уже стала привычной частью нашей жизни после уроков. Казалось, это наше тайное убежище, сколько мы себя помним, — но всё это было самообманом. Комната неслышно просочилась в наши воспоминания, и никому даже в голову не пришло усомниться в этом: её появление выглядело слишком… правдоподобным.

Нищие подростки ведь вечно торчат по заброшкам, разве нет?

Тогда нас было пятеро. Мы учились в разных школах, были разного возраста, но это не имело никакого значения. Нас связывали вещи поглубже, куда более жестокая правда. Ноющая тоска от родительского безразличия и ломка взросления. Братство, так похожее на любовь. Уют семьи, которую не сковывало кровное родство.

София — в вечно заляпанных грязью юбках, с пальцами, перепачканными краской.

Худощавый Омари, с трудом выговаривающий звуки из-за сильной шепелявости.

Алекс — копна буйных светлых кудрей и совершенно дикое, безудержное воображение.

И Иэн, мой лучший друг. Парень с мутным белесым шрамом через весь правый глаз — о котором он никогда не любил вспоминать.

Мы с ним каждый день ходили туда вместе.

Встречались у обшарпанного здания кинотеатра и шагали несколько миль на запад по Брод-стрит, пока не добирались до самых задворок города — пустого, мертвого остова цивилизации, которого сторонились даже местные торчки.

Пролезали под ржавым забором, пересекали пустую парковку и забирались в нутро мертвого торгового центра через выбитую витрину прямо под буквой «Р» на вывеске фудкорта.

Мимо заброшенной лавки с кренделями, резкий поворот направо у магазина дешевой одежды с горой полуголых манекенов у входа, вниз по застывшему эскалатору. А там, чуть дальше, между останками зала игровых автоматов и магазином товаров для хобби, была она — простая деревянная дверь без единой таблички.

За дверью была пустота.

Четыре глухие стены без окон и жесткий, вытертый коричневый ковролин на полу. Сорок пять квадратных метров спасения от всего, что творилось с нами снаружи.

Там всегда было чисто, хотя мы ни разу не брали в руки тряпку.

Мы так и не смогли сойтись во мнении, какого цвета были стены. Омари и Иэн спорили о двух разных оттенках красного. София видела морскую волну. А мне они казались ослепительно, безупречно белыми.

Мы могли бы обустроиться получше, притащить кресла из других отделов торгового центра, но Алекс стоял насмерть: никакой мебели.

— Тут и так всё идеально, — говорил он, валяясь на ковролине и уставившись в потолок, будто тот был бездонным, как ночное небо. — Разве можно сделать идеал еще лучше?

Я никогда не считала Алекса нашим вожаком. «Вожак» предполагает какой-то порядок, цель, систему в безумии. Он был скорее нашим мотором. Силой, которая толкала нас вперед — пусть и в никуда. С Алексом никогда не было скучно. Никто не знал, что он выкинет в следующую секунду.

Так мы и подошли к тому дню, когда комната перестала быть просто комнатой.

Мы зависали там как обычно. София складывала оригами из заваленных тестов по математике. Я сидела рядом, ссутулившись, и аккуратно вскрывала бустер Magic: The Gathering, который по дороге стащила в супермаркете. Иэн и Омари мерились следами от ремней на теле — в шутку спорили, у кого синяк страшнее, пытаясь хоть так вытравить из этого ужас. Вдруг Алекс молча поднялся, вышел на середину комнаты и громко прокашлялся, словно собирался толкать речь.

— Так, ладно, ладно. Начну я.

Иэн с Омари замолкли. Мы с Софией недоуменно переглянулись.

— Начнешь… что? — спросила я.

Он только покачал головой и махнул рукой, подзывая нас сесть рядом. Я улыбнулась: мне было жутко любопытно — и самую малость не по себе — от того, что он задумал.

Когда мы вчетвером уселись у его ног, он начал:

— Жил-был однажды…

— «Жил-был однажды»? — фыркнул Омари; из-за шепелявости его голос прозвучал с шипящим треском. — Это че еще за хрень? Час сказочной поэзии?

Иэн заехал ему локтем под дых. Не со всей дури, но ощутимо. Лицо Омари перекосило от злости, но он тут же остыл. Алекс наблюдал за этой перепалкой со странной, застывшей ухмылкой — словно механическая кукла в парке аттракционов, зависшая посреди спектакля.

Глубоко вдохнув, он продолжил:

— Жил-был мальчик со стеклянными зубами. У него не было ни матери, ни отца. Насколько он помнил, он даже не рождался — просто появился из ниоткуда. Он не знал, зачем существует на этом свете, но знал другое: у него адски ломило десны и ему до смерти хотелось кусать.

Алекс с силой щелкнул челюстями. От резкого звука София ахнула, а потом тихонько хихикнула.

— Само собой, в городе его все боялись. Он хотел впиться в них зубами, но его замечали за версту: весь рот был утыкан осколками битого стекла, и они слепили глаза даже глубокой ночью, потому что отражали всё вокруг, даже лунный свет.

Я почувствовала это. Покалывание в кончиках пальцев. Едва заметный электрический ток, медленно расползающийся по ладоням. Я глянула на Иэна. Тот не отрываясь смотрел на Алекса, и его глаза блестели.

— И вот сотни лет десны его ныли, а люди оставались невредимы. Но потом всё изменилось. Мальчик кое-что придумал. У него созрел план.

Алекс подался вперед. Его голос опустился до влажного, утробного рыка:

— Он придумал, как заставить людей прийти к нему самим.

Повисла тяжелая, густая тишина.

Алекс медленно, вязко обвел нас взглядом. По очереди.

Спустя целую вечность он звонко хлопнул в ладоши и бросил:

— Круто! Вообще ништяк.

Ток в ладонях мгновенно угас.

— Рози, завтра продолжишь с того места, где я закончил.

— Продолжу что?

— Историю! Ну, знаешь, как учителя в школе заставляют читать по цепочке, перекидывая слово от одного к другому? Это будет игра. Соревнование — у кого концовка выйдет страшнее.

Он пожал плечами:

— Не знаю, мне показалось, будет весело.

Тут подал голос Иэн:

— Я могу завтра!

Алекс плюхнулся обратно на ковролин, закинул руки за голову и зевнул:

— Плевать. Главное, чтоб до мурашек.

На следующий день я не знала, чего ожидать.

Всю дорогу на великах Иэн дергался как на иголках. Где-то на полпути у него свело руку судорогой, и он едва не влетел в мусорный бак. Когда мы прятали велосипеды в бурьяне у торгового центра, я обеспокоенно посмотрела на него:

— Ты в порядке, бро? Дома всё нормально?

— Да, — он выдавил смешок. — В смысле, нихрена не нормально, но не хуже, чем обычно. Батя всё еще ищет работу, хотя на дне своих гребаных бутылок «Смирноффа» он вряд ли её найдет… — Иэн замолчал, тупо глядя на осколки стекла в траве.

А потом вдруг встрепенулся, словно его ударило током:

— Но да! Я в норме. Просто нервы.

Я шагнула к нему, собираясь положить руку на плечо:

— Ладно. Если что-то не так, ты же знаешь, я всегда…

Резкий разряд прошил кожу.

Я вскрикнула, отшатнулась и со всего маху шлепнулась на задницу. Иэн тут же бросился ко мне:

— Рози! Господи, ты цела?!

Он опустился на колени и положил ладонь мне на спину. Я инстинктивно сжалась, ожидая боли, но ничего не произошло.

— Что стряслось?! — спросил он.

— Я… не знаю.

Прерывисто дыша, я осмотрела руку. Ни крови. Ни следов. И боли уже не было.

— Просто… как будто током шарахнуло. Статикой.

Он протянул мне руку, чтобы помочь подняться, но я сделала вид, что не заметила. Уперлась пальцами в землю и встала сама.

— Всё нормально, Иэн. Просто от неожиданности.

Он кивнул.

Мы зашли внутрь.

Толкнув дверь, я увидела Алекса — он лежал на спине посреди комнаты. Он учился на класс старше, уроки у него заканчивались раньше, так что он всегда приходил первым. Через пару минут подтянулись София и Омари.

Без лишних предисловий Иэн усадил нас перед собой и подхватил историю:

— Мальчик со стеклянными зубами кое-что придумал, — прохрипел он, сгорбившись так, словно нависал над нами грозовой тучей. — У него был план. Способ заставить людей прийти к нему самим.

Я откинулась назад с улыбкой, завороженная его подачей. Казалось, мой тихий, забитый друг наконец-то выбирается из своего панциря.

Это же к лучшему, правда?

— Он решил уменьшиться. Вот что он сделал. Вырвал самый острый осколок из своей изуродованной пасти и принялся резать себя. Срезать всё лишнее — каждое ненужное ребро, каждый орган, без которого можно протянуть. Он кромсал себя на куски, пока не стал совсем-совсем крошечным. И всё это время его истерзанное тело наполнялось бледной, багровой яростью, разраставшейся внутри, как раковая опухоль.

Кончики пальцев снова обожгло искрами. Иэн метался по комнате. Его мутный глаз бешено подергивался в глазнице.

— Видите ли, мальчик берег эту багровую ярость. Она давала ему надежду. Настанет день, они придут — и получат то, что заслужили.

Электричество волной поднялось по рукам и ударило в грудь. Улыбка сползла с моего лица. К горлу подкатила тошнота. Сглотнув желчь, я огляделась: от безупречной белизны стен начинала раскалываться голова.

— И люди выберутся из безопасного города, пошатываясь, будут орать на мальчика, осыпать его бранью сквозь перегар и удивляться, как они вообще могли бояться чего-то настолько мелкого и жалкого… И когда они подойдут совсем близко…

— …он их укусит, — прошептал Омари.

Я была на грани обморока.

Вдруг Алекс зааплодировал.

София и Омари тут же подхватили — комнату заполнили восторженные хлопки и свист.

Воздух хлынул в легкие.

Статическое напряжение в венах спало до легкого покалывания.

Иэн сиял. На его лице дрожала улыбка, изувеченный глаз блестел. Я не помнила, когда в последний раз видела его таким счастливым, таким триумфально живым.

Он отвесил шутовской поклон.

А когда поднял голову, его взгляд метнулся ко мне — он ждал.

Я не могла его подвести.

И, заглушая липкое чувство неправильности происходящего, я тоже захлопала.

На следующий день свою версию рассказывал Омари. Она была похожа на историю Иэна. Он не списывал точь-в-точь, просто сквозь них тянулась одна общая мысль: униженный и слабый уничтожает своего мучителя. Но вариант Омари был куда кровавее. Он упивался мясом и жестокостью. Бешеным укусом и багровой резней, которая за ним следовала.

История Софии поначалу показалась глотком свежего воздуха. Сдержанная, поэтичная. Но в итоге оказалась ничуть не менее жуткой. По её словам, мальчик со стеклянными зубами годами возводил вокруг города кольцо мраморных изваяний. Рано или поздно эта красота становилась невыносимой. Одурманенные люди уходили из своих домов глухой ночью, а стоило им подойти ближе, щелкали челюсти. Только в её рассказе зубы были другими. Ядовитыми. С них капала черная дрянь, которая меняла саму плоть. Превращала человеческие тела в податливую глину — мягкую, сухую и послушную. Её история заканчивалась тем, что немногие выжившие горожане застыли, уставившись на горизонт. Они не могли отвести глаз от главного шедевра мальчика: шестиметровой скульптуры, вылепленной из живой, пульсирующей плоти.

— И они смотрели не потому, что не могли отвернуться. Они просто не хотели, — прошептала она. — Если бы они только поняли, на что он способен, пока еще было время.

После Софии настала моя очередь.

Я понятия не имела, что рассказывать, поэтому, когда на следующий день Иэн не пришел, я даже обрадовалась: появилась передышка, лишнее время всё обдумать.

Но прошло два дня.

Потом три.

Потом целая неделя.

Родители знали, что случилось — прочитали в утренних газетах, — но даже не подумали мне сказать. Нет, эту новость выплюнул чертов телевизор.

Все вокруг твердят, что взросление — процесс плавный, долгая перестройка, которая тянется годами. Ни хрена подобного. Взрослеешь в один единственный, безжалостный миг. Это происходит по щелчку. Случается что-то такое, что швыряет тебя лицом в ледяную реальность, и вся эта сахарная вата детства слезает с тебя, как сухая змеиная кожа.

На зернистом экране отца Иэна вели в наручниках из их трейлера.

Я рухнула на пол в гостиной, задыхаясь от рыданий.

Он всё-таки переступил черту. Именно так, как Иэн всегда и боялся.

Моего лучшего друга больше не было.

За следующие пару недель всплыли подробности. Следователи были уверены, что знают, какая участь постигла пропавшего пацана. Отец упрямо твердил, что Иэн просто однажды не вернулся домой, но, учитывая кровавые пятна по всему трейлеру и его длинный послужной список побоев, в его невиновность не поверил никто. До суда дело так и не дошло. В ночь перед первым заседанием папаша сдох от цирроза. Мозг тихо раздулся, как мокрая губка, и ублюдок просто угас во сне.

После этого мы больше не травили баек про мальчика со стеклянными зубами. Продолжать без Иэна казалось кощунством.

Горе буквально размазало меня.

Мысли ворочались как густая грязь. Каждая мышца в теле была ледяной, ватной, бесполезной. Я не могла заставить себя съесть хоть что-то, кроме сухих тостов, а от семьи, само собой, толку не было никакого. Пустое место. Меня всё сильнее тянуло к друзьям и к той комнате. Больше я нигде не чувствовала себя в безопасности.

А потом, в один из дней, во мне словно что-то… надломилось.

Омари боксировал с тенью. София что-то черкала в скетчбуке. Устав изо дня в день тупо киснуть по углам, я вскочила, подошла к пацану, лежащему пластом на полу, и выпалила:

— Давайте что-нибудь замутим.

Алекс вскинул на меня глаза:

— Давно ждал, когда ты созреешь.

И мы начали новую игру.

Каждый день наступала очередь кого-то одного показывать номер.

Правило было простым: переплюнуть того, кто выступал до тебя.

Первым пошел Алекс.

Он прикусил щеку изнутри до крови, мазнул пальцем по десне и вывел свое имя на стене.

Мы аплодировали и вопили от восторга.

Следом был Омари.

Стиснув зубы, он вывернул себе большой палец так, что тот с хрустом вылетел из сустава, а затем с силой вправил его на место.

Мы хлопали его по плечу и помогали наложить шину.

Третьей была София.

Она открыла последнюю страницу своего блокнота и прочитала стихи. Жуткие, пронзительные строки — тонко завуалированную исповедь о том, что вытворял с ней родной дядя. Никто из нас не знал, что она пишет. И никто не догадывался, через какой ад ей пришлось пройти.

Мы окружили её и крепко обняли.

Теперь я знала наверняка: странное электричество, накатывавшее на меня волнами во время каждого выступления, начало приносить мне удовольствие. Это был кайф с привкусом смертельной опасности. Передоз ощущений. Напоминание о том, что я всё еще дышу, что я жива. Правда, вместе с разрядами появилось кое-что еще. Едва уловимый зуд, шелковистым холодком скользивший по открытой коже. Сначала я подумала, что у меня началась аллергия на пыльный ковролин, но сколько я ни разглядывала руки и ноги, на них не было даже сыпи. Я старалась не обращать внимания. Шоу должно продолжаться.

В конце концов очередь дошла до меня. И хотя эта комната и её правила стали для меня всем, я никак не могла придумать свой номер. Придя туда в назначенный день, я подошла к Алексу, надеясь, что он подкинет идею.

Перед глазами всё почернело.

Очнулась я уже у себя дома, под одеялом.

Сквозь жалюзи сочился солнечный свет. Предыдущие двенадцать часов напрочь стерлись из памяти, но чувствовала я себя паршиво. Тошнило, накатывала дикая, свинцовая усталость. Я попыталась сползти с кровати. Но стоило ступням коснуться пола, как подошвы обожгло невыносимой болью. Ноги подкосились. Падая, я со всего размаху впечаталась переносицей в тумбочку. С глухим стоном я приподняла голову и подтянула ногу к себе. Вся ступня снизу была исполосована сотнями мелких, переплетающихся порезов. Багрово-фиолетовая паутина, происхождение которой я даже не могла себе представить.

Но тем же днем я снова крутила педали в сторону заброшки.

Ритмичная агония, с которой кроссовки вбивались в педали, была в сотни раз лучше, чем сидеть дома.

На подъезде к окраинам в груди закипала глухая злость, сосущее чувство предательства.

Что, твою мать, они со мной сделали?

Или, что еще хуже, что они позволили мне сделать с собой?

Прихрамывая, я спустилась по мертвому эскалатору и зашагала к комнате, готовая разнести этих уродов в щепки. Но стоило мне распахнуть дверь, как друзья бросились ко мне с сияющими улыбками, встречая как национального героя.

— А вот и она! — взвизгнула София, бросаясь мне на шею. Не успела я опомниться, как Омари схватил меня за плечи и оторвал от неё.

— До сих пор отойти не могу от того, что ты вчера устроила… Просто жесть. Ты гребаная легенда, Рози, сечешь? Алексу сегодня тебя ни за что не переплюнуть!

Я не стала кричать.

Не стала спрашивать, за что заслужила эти восторги.

Я просто… просто улыбнулась:

— Уверена, у него припрятан туз в рукаве.

Представления продолжались, становясь всё страшнее. Намного страшнее.

Каждый день — новый кошмар. Заточенный карандаш, медленно уходящий в ушной канал. Ногти на ногах, методично сорванные под корень и сложенные в аккуратную стопочку. Обувная коробка, кишащая тараканами, которых давили пальцами и жрали живьем. Мои провалы в памяти становились всё длиннее. Травмы, с которыми я приходила в себя, — всё чудовищнее, но у меня не хватало духу спросить, что, черт побери, я с собой творила.

И так день за днем. Снова, и снова, и снова.

Атмосфера стала больной, извращенной. Одобрительные выкрики сменились звериным воем. Вместо аплодисментов мы молотили кулаками по полу, выбивая первобытный, бешеный ритм. Ток в венах превратился в разряды молний, и всё это время меня не отпускал тот навязчивый зуд — легкое дуновение, щекотавшее голую кожу, отчаянно требуя внимания. Мне нужно было сказать хоть слово. Вправить друзьям мозги, ведь все мы прекрасно понимали, к чему катятся эти пытки. Но я не смогла. А вдруг они не захотят останавливаться? Они были всем, что у меня осталось. Я скорее рискнула бы сдохнуть, чем остаться одна.

Спустя месяцы этой пляски смерти тело мое было искалечено, а разум выжжен дотла. Поэтому слова Алекса — последние слова, которые я от него услышала, — почти не зацепили сознание.

— Сегодня тот самый день. Мы готовы. Я чувствую.

Была очередь Омари.

Я осела на пол у его ног. Меня выворачивало от мысли о том, что сейчас начнется, но я отчаянно жаждала этой развязки.

— Прежде чем… начать… я хочу кое-что сказать. Точнее, две вещи.

Он замялся. Я вскинула голову.

— Во-первых, то, что я сделаю… в общем, идея не моя, но Алекс сказал, правилами это не запрещено.

Я с трудом сдержалась, чтобы не гаркнуть на него и не заставить поторопиться. Зуд сегодня был просто невыносимым. Я ерзала как бешеная, не находя себе места.

— А во-вторых… — он сглотнул и дрожащей рукой полез в карман.

Я отклонилась назад и оперлась ладонью о ковролин. Кожу обожгло лютым, неистовым зудом. Выругавшись сквозь зубы, я отдернула руку.

И то, что я увидела, не сотрется из моей памяти никогда.

— …это для тебя, Иэн…

На полу, прямо из свалявшихся коричневых ворсинок, глядя с неописуемым ужасом,

торчал человеческий глаз, перечеркнутый мутным шрамом.

И он моргнул.

Шелковистое прикосновение трепещущих ресниц мазнуло по всей моей коже.

— …скоро мы все снова будем вместе.

София ахнула:

— Омари! Не надо!..

Воздух вспорол влажный, чавкающий звук. Я резко обернулась.

Из живота Омари торчал зазубренный кусок бутылочного стекла цвета изумруда. Кровь хлестала из раны, заливая темной жижей полустертый пивной логотип. Он перехватил край осколка обеими руками, судорожно вдохнул

и повел его дальше.

Электрический разряд разорвал позвоночник.

Комната сошла с ума. Стены застонали, корежась и оплывая, словно горячий воск. Сверху обрушился сущий ад. Я задрала голову: вместо потолка над нами извивалось месиво из человеческих лиц и конечностей — они дергались, молотили в воздухе, молили о пощаде, вопили от боли, стонали от экстаза, сливаясь в единый, нескончаемый гул.

София кинулась к Омари.

Вцепилась обеими руками в его предплечье, пытаясь оттащить его руку от самодельного тесака, но в месте касания что-то пошло не так: плоть начала срастаться. Слипаться замертво. Она не смогла оторвать пальцы. А из-за спины Омари поднялась фигура. Алекс. Светловолосый пацан с бельмами вместо глаз и пастью миноги — зияющей, круглой дырой, усаженной бесконечными рядами слепящих, острых как бритва зеркальных зубов.

Я развернулась и рванула к выходу.

Подошвы вязли в ковролине, как в зыбучем песке, вытягивая за каждым шагом липкие нити расплавленного ворса. Пронзительный, визгливый крик Софии вплелся в общий вой, а затем тяжелый, раскатистый щелчок челюстей оборвал его на полуслове. Я не думала. Я не оборачивалась. Я просто бежала. Дверной косяк уже плыл и опадал. Я выбросила руку вперед — кожа ладони намертво прилипла к ручке, будто намазанная клеем от мух. Вывернув запястье через силу, я рванула дверь на себя, протиснулась в щель и кубарем выкатилась в коридор торгового центра. Грохота захлопнувшейся двери за спиной я так и не услышала.

Вокруг стояла мертвая тишина.

Я валялась на холодном кафеле, задыхаясь, пока мысль о том, что Алекс вот-вот выберется следом через тающую стену, не заставила меня вскочить на ноги.

Но никакой двери не было.

Только глухой, ничем не примечательный кусок стены.

До ближайшего полицейского участка я добиралась целую вечность.

Рассудок трещал по швам. Правая ладонь превратилась в кровавое месиво без кожи. Я влетела в дежурку, не помня себя, и просто орала, что моим друзьям больно, что их нужно спасать. К моему удивлению, меня выслушали вполне серьезно — ровно до того момента, пока я не назвала место.

Коп усмехнулся.

Закатил глаза.

Посмотрел на меня так, будто я заявила, что они застряли на обратной стороне Луны.

— За черту города я не поеду, малая. Там небезопасно.

Я уставилась на него, потеряв дар речи.

— Тебе что, предки не рассказывали? Ну, знаешь, не сажали перед собой, чтобы провести… э-э… воспитательную беседу?

Я медленно покачала головой.

Он тяжело вздохнул.

Опустился на стул рядом, протянул мне пластиковый стаканчик с теплой водой и тяжело опустил руку мне на плечо:

— Видишь ли, именно этого мальчик от вас и ждет…

К концу месяца в сети появился некролог Софии.

Через пару дней выложили некролог Омари.

Но сколько я ни искала,

ни одной строчки о смерти Алекса мне найти так и не удалось.

Жизнь беглой малолетки — то еще дерьмо.

Но, чтобы вы понимали, город я так и не покинула. Ни за какие коврижки. Просто забилась в самый дальний угол, до которого только позволяла добраться география. Пересидела недолгие, ленивые поиски для галочки — и вуаля, чистый лист, начинай сначала.

Давайте перемотаем. Пропустим наркоту, ломки и бессонные ночи. Всё это не важно, да и вряд ли ваша фантазия сильно далека от правды.

Социальная работа — штука не особо благородная.

Платят гроши. График скотский. Но паршивее всего то, что ты приходишь на смену с четким пониманием: в долгосрочной перспективе твои потуги нихрена не изменят. Но мне казалось, что я просто обязана этим заниматься, понимаете? Давать кому-то ту опору, которой когда-то так не хватало мне самой. Это было мое покаяние. Попытка отскрести добела собственную совесть.

Стало легче.

Но ненамного.

В последнее время я всё чаще прокручиваю в голове то, что случилось. София. Омари. Иэн. Ни один из них не был готов к тому, что поджидало нас там. И да: я виновата. Я струсила. Я предала их. Но не забывайте: я тоже была не готова, и единственная причина, по которой я до сих пор топчу эту землю, — мне просто повезло. Меня не сожрал мальчик со стеклянными зубами лишь потому, что мне подвернулся шанс сбежать.

Я не оступилась. Мы не облажались. Это мир нас предал.

С каждым днем злость внутри меня пускала метастазы.

Она росла, крепла, расползалась — а потом, вдруг, я почувствовала его.

Крошечный, едва различимый укол статики в кончиках пальцев.

Я могла бы его заглушить.

Так было бы правильно. По совести.

Но я не стала.

Вместо этого я зацепилась за него. Подчинила себе.

Загадала желание.

Что-то вроде приглашения.

И тут же, словно по мановению волшебной палочки, она появилась.

Дверь.

Дверь прямо на стене моего рабочего кабинета, в самом центре чертова города.

Я печатаю эти строки и вижу её прямо перед собой.

Мне до смерти страшно. Мне стыдно.

Но внутри всё горит от предвкушения.

Я слышу их голоса за дверью.

Вижу тени, пляшущие под щелью у пола.

Я снова хочу к своей семье. К моей настоящей семье. И если ради этого придется впустить Алекса в этот город — что ж, пусть так.

Ему ведь тоже больно, разве нет?

Он тоже не выбирал такую судьбу.

Так что знаете что?

К черту.

К черту всё.

Я говорю:

Пусть

бедный мальчик

кусает.

Новые истории выходят каждый день
В МАКС https://vk.cc/cVZjSO
Во ВКонтакте https://vk.com/bayki_reddit

Озвучки самых популярных историй слушай 🎧
На Рутубе https://rutube.ru/channel/79847034
В ВК Видео https://vkvideo.ru/@bayki_reddit
На Ютубе https://www.youtube.com/@bayki_reddit
Подкаст https://bayki-reddit.mave.digital

Последние озвученные страшные истории

Моя семья говорила, что пещеры — не женское дело

В детстве я играл в стучалочку со стеной

Мой загар никак не перестанет слезать

Меня заставляли быть английской леди. Они забыли, кем я была раньше

Моя малышка взрослеет. Её мать никогда этого не увидит

Я не стану называть своего имени или города. Скажем так: это старый рабочий квартал в местечке, которое видало лучшие дни. Из тех районов, где обветшалые кирпичные дома налеплены впритирку, а улочки настолько узкие, что по ним едва протискивается одна машина. В этом здании я прожил практически всю жизнь – по крайней мере, сколько себя помню. Обычная старая четырехэтажка без лифта, определенно старше меня, да и моего отца. Треснувшая штукатурка, неровно стертые ступени, свет в коридоре, зажигающийся по собственному расписанию, и напор воды, который был скорее вежливым намеком, чем гарантией. В общем, классика для этих мест.

У дома были свои причуды, к которым мы все давно привыкли. Ночью слышались странные глухие удары; лампа на нашем этаже иногда без причины вспыхивала, а потом гасла; кошка соседки со второго этажа периодически шипела на одно конкретное место на лестничной площадке третьего этажа и наотрез отказывалась идти дальше… Знаете, все те вещи, которые люди обычно списывают на усадку здания, старую проводку или любое другое объяснение, позволяющее спокойно спать по ночам. В жизни и так хватает реальных ужасов, верно?

Но все эти мелкие странности были пустяками в сравнении с квартирой 4Б, расположенной прямо напротив нашей через узкий коридор, – ооо это было совершенно другое дело. Эта квартира… она была опечатана. Заперта наглухо еще до того, как моя семья сюда переехала. Мы говорим о сроке более чем в двадцать лет. На двери висел массивный, покрытый толстым слоем ржавчины навесной замок на тяжелой стальной петле, намертво прикрученной к полотну и косяку. Сама деревянная дверь иссохлась от времени, краска с нее облезала клочьями от сырости и возраста, но держалась она крепко, и никто никогда к ней не приближался.

Когда мы только заселились, мой отец – упокой Господь его душу – спросил тогдашнего владельца дома про 4Б. Почему она заперта и не сдается, как все остальные? Хозяин здания уже тогда был глубоким стариком, но соображал четко. При упоминании квартиры он мгновенно мрачнел, а его обычно мягкий голос становился жестким и суровым:

– Эта квартира – мое дело, сынок. И заперта она не для того, чтобы ее сдавать. Занимайся своими делами.

Этого хватило, чтобы больше никто в доме никогда не поднимал эту тему при нем. Сам старый хозяин был тем еще отшельником: жил на первом этаже, ни с кем не разговаривал, почти не показывался на глаза. Когда он совсем одряхлел, к нему стал наведываться сын – присматривать за отцом и, со временем, за домом. Но даже сын моментально замыкался, стоило спросить про 4Б.

Эта квартира была источником немого, ползучего ужаса для всех нас на четвертом этаже, но особенно для нашей семьи, ведь мы жили прямо напротив. Почему? Звуки. Звуки, которые доносились оттуда. Не громкий, пугающий стук. Нет, это были тихие, едва различимые, но непрекращающиеся и глубоко противоестественные шумы. Иногда из-за двери доносилось царапанье, словно там бился взаперти пойманный зверь. В другой раз – глухое, прерывистое бормотание, похожее на шепот на грани восприятия, слова которого невозможно разобрать. Но сильнее всего меня донимал другой звук: едва уловимый… электрический гул. Глубокая, вибрирующая пульсация, напоминающая работу огромного, далекого двигателя. Звуку этому вообще нечего было делать в опечатанной квартире, которую, как мы были уверены, отключили от всех коммуникаций еще в прошлом веке.

Шумы эти возникали не постоянно. У них был свой странный ритм – обычно глубокой ночью или в те застывшие часы перед самым рассветом, когда город наконец затихает. Поначалу мы внушали себе, будто это просто эхо из других квартир, пробивающееся сквозь старые стены. Но со временем, прислушавшись, убедились железобетонно: источник – за дверью 4Б.

Помимо звуков, с этой квартирой были связаны и другие странности. Например, кусок пола прямо перед ее дверью всегда был ледяным. Даже в самый разгар лета, когда дом превращался в раскаленную духовку, стоило встать на этот пятачок, как тебя прошибал отчетливый, липкий холод, словно из открытого погреба. А бродячие кошки, которые иногда пробирались в подъезд погреться на ступеньках? Они за версту обходили это место. Доходили до площадки, замирали, выгибали спины дугой и либо поворачивали назад, либо испуганно шмыгали мимо, прижимаясь к противоположной стене.

Мама каждый раз шептала молитву и сыпала соль перед нашим порогом, а когда звуки из 4Б становились особенно отчетливыми, принималась читать священное писание чуть громче обычного. Отец пытался нас успокоить, твердил: «Это все ваше воображение» или «Наверное, крысы бегают по старым трубам». Хотя и он, и мы прекрасно понимали, что это бред. Никакие крысы не способны издавать такое бормотание, да и в заколоченной квартире не могло быть действующих труб.

По мере того как я рос – сначала подростком, потом двадцатилетним парнем – 4Б превращалась для меня в настоящую манию. Любопытство буквально сжирало меня заживо. Что там внутри? Почему старый хозяин, а вслед за ним и его сын так фанатично держали ее на замке? И эти проклятые звуки… Я стал прислушиваться внимательнее. Пытался расшифровать их. Был ли этот шепот похож на какой-то человеческий язык? Была ли система в царапанье? Менялся ли гул?

Иногда поздно ночью, когда родители засыпали, я приоткрывал нашу дверь и стоял в темном коридоре, просто слушая. Один раз я набрался смелости и прижался ухом к холодному, древнему дереву двери 4Б. Тот самый холод, о котором я говорил, мгновенно прошил меня через одежду насквозь. И я услышал… Услышал звук, похожий на тиканье часов, но невероятно медленный и сбивчивый.

Тик… затем долгая, мучительная тишина… потом два быстрых тик-тик… еще более затяжная пауза… а вслед за ней – звук глубокого, судорожного вдоха… после чего тиканье возобновилось. Сердце заколотилось о ребра как бешеное. Я пулей отпрянул назад в нашу квартиру, с грохотом захлопнул дверь, уверенный, что сквозь какую-то невидимую щель в 4Б за мной только что пристально наблюдал чужой глаз.

Я начал расспрашивать старожилов, тех, кто жил здесь еще до нашего переезда. Одна пожилая женщина со второго этажа – крошечная старушка, прожившая в этом здании всю жизнь, – заговорщически понизила голос и огляделась по сторонам:

– Сынок, эту квартиру закрыли еще до того, как старик выкупил этот дом. Говорят, там жили люди, а потом просто исчезли. Испарились. И еще поговаривали… прости меня Господи… поговаривали, что к этому месту приложило руку нечто… нехорошее. Когда он купил здание, то оставил все как есть. Сказал, никто никогда не должен отворять эту дверь, чтобы гниль изнутри не расползлась наружу.

От ее слов меня пробрало сильнее, чем от любого сквозняка из-под той двери. Настолько старая история? И что, черт возьми, значило «гниль изнутри»?

Наша соседка по этажу, добрая, но жутко дерганая женщина, жаловалась, что иногда чувствует странный запах, сочащийся из-под порога 4Б. Не просто затхлость или сырость, а кое-что другое… Похоже на вековую пыль вперемешку с гарью или приторно-сладким, удушливым фимиамом. Запах, от которого ее буквально выворачивало наизнанку. Она рассказывала, что ее младший сын как-то играл в коридоре и просто застыл перед 4Б, уставившись в одну точку. Когда она спросила, на что он смотрит, малец ответил, что видел блеклый свет, пробивающийся из-под двери. Соседка, понятное дело, перепугалась до смерти, утащила его в квартиру и наотрез запретила даже приближаться к 4Б.

Все это лишь подливало масла в огонь моего нездорового любопытства и растущего страха. Я стал одержим. Караулил звуки, пытаясь разгадать их тайну. Наблюдал за дверью так, словно ждал, что она сама раскроет свои секреты. Мне начали сниться кошмары. Тяжелые, удушливые сны. Однажды приснилось, будто я стою перед 4Б, и дверь со скрипом отворяется сама собой, открывая кромешную тьму внутри. И я кожей чувствую, как из этой черноты ко мне приближается нечто огромное и бесформенное. Я проснулся в холодном поту, меня трясло от ледяного ужаса.

В конце концов старый хозяин умер. Дом перешел к его сыну. Наследник оказался куда более сговорчивым, с ним можно было нормально поговорить. И вот в один из дней я набрался храбрости. Вместе с еще двумя парнями из нашего подъезда, которым тоже осточертела эта гнетущая атмосфера, мы решили пойти к нему и наконец выбить хоть какие-то ответы.

Мы спустились в бывшую квартиру его отца, где теперь обустроили контору. Он открыл дверь, явно удивленный нашему визиту. Мы уселись в тесной, заваленной хламом гостиной, где до сих пор слабо пахло старыми книгами и трубочным табаком. Аккуратно подняли тему 4Б: рассказали про звуки, холод, запах, поделились своими страхами. Поначалу он, как и его отец, попытался отмахнуться – мол, старый дом, разыгралась фантазия. Но когда мы начали давить фактами, методично описывая конкретные шумы, лед под ногами и вонь, его лицо резко изменилось.

Тревога была очевидной.

Он понизил голос и огляделся по сторонам – словно боялся, что его подслушают:

– Слушайте, парни… Отец взял с меня клятву: никогда не говорить про 4Б и близко к ней не подходить. Этот дом достался ему в наследство, когда квартира уже была опечатана. Предыдущий владелец предупредил его: никогда ее не отпирать и никому не сдавать. Сказал, это место… оно не похоже на другие квартиры. Оно… связано. С чем-то еще. С чем-то очень древним и очень жутким. Отец до смерти этого боялся. Говорил, что замок на этой двери – единственное, что защищает всех нас.

Я подался вперед:

– Связано с чем? Что значит «связано с чем-то еще»?

Он покачал головой:

– Подробностей я не знаю. Знаю только, что он испытывал перед этим местом первобытный ужас. Говорил, эти звуки… их издает нечто не из нашего мира. А еще он утверждал, что в году бывают определенные ночи, когда шумы усиливаются, а холод перед дверью становится обжигающим. И в такие ночи приближаться к квартире категорически запрещено.

Его слова подлили масла в огонь. Мое любопытство достигло пика, но внутри уже оседал новый, куда более глубокий слой страха. Что это за «что-то еще»? И что за «определенные ночи»?

Прошли месяцы. Ничего не изменилось. Едва различимые звуки, ледяной пятачок на полу и глухая тревога среди жильцов. Так продолжалось до тех пор, пока не случилось событие, перевернувшее все.

Сын домовладельца, несмотря на отцовские предупреждения, едва сводил концы с концами. Дом был старым, ремонт требовался постоянно, а богачом он не был. Он начал заговаривать о 4Б. Мол, может быть, стоит ее открыть, вычистить и сдать. Эти деньги стали бы для него спасением.

До нас дошли эти слухи, и мы не на шутку перепугались. Пытались урезонить его, напоминали об отцовском наказе и предупреждениях. Но отчаяние – а может, просто жажда наживы – оказалось сильным стимулом. Он заявил, что пригласит человека, чтобы тот «все как следует проверил», и, возможно, позовет священника «освятить место», прежде чем идти на радикальные меры. Ему нужно было как-то задействовать это мертвое пространство.

И вот через несколько дней он так и поступил. Привел рабочего – дюжего мужика с ломом и перфоратором. Дело было в пятницу после полудня. Большинство жильцов еще не вернулись с работы или ушли по делам. Я караулил у двери, разглядывая коридор через щелку, а в животе все скручивалось в узлы.

Рабочего запертая дверь ничуть не смутила – наверное, решил, что ее просто заклинило от старости. Хозяин заметно нервничал. Они принялись высверливать замок. Тот заржавел намертво и цеплялся за дверной косяк с мрачным упрямством. Визг сверла по металлу эхом разнесся по лестничному пролету – громкий и бьющий по ушам.

После нескольких минут скрежета раздался финальный, громкий треск. Замок лопнул и с грохотом рухнул на пол. Теперь дверь держалась лишь на внутренних запорах, если они вообще были, или просто на честном слове и собственной тяжести. Хозяин посмотрел на рабочего, тот лишь пожал плечами. Домовладелец перевел дух и толкнул дверь.

Она медленно поддалась внутрь со стоном старого, протестующего дерева. Приоткрылась совсем чуть-чуть – дюймов на пятнадцать. И из этой щели… поначалу ничего не произошло. Просто темнота. Но затем в одно мгновение все окружающие звуки выключились. Далекий гул города, шум машин, крики детей, играющих во дворе, даже жужжание холодильника в моей собственной квартире – все затихло. Воцарилась глубокая, противоестественная тишина, словно мир поставили на беззвучный режим.

И дело было не только в тишине. Изменился сам воздух. Он потяжелел, и из узкого проема хлынул обжигающий, мертвенный холод. Не тот привычный сквозняк, к которому мы притерпелись, а пронизывающая до костей стужа, высасывающая из тела последнее тепло. Свет в коридоре – блеклое предвечернее солнце, пробивавшееся сквозь окно на лестнице, – начал гаснуть, будто грозовая туча в один миг затянула небо.

Все это произошло за считанные секунды. Хозяин дома и рабочий замерли, уставившись в темную щель. Я стоял парализованный у своей двери, кожей ощущая эту давящую тишину, пронизывающий холод и угасающий свет.

И вот из этой пятнадцатисантиметровой щели начало что-то сочиться. Не дым, не туман. Это было похоже на… на мелкий черный пепел. Невероятно мягкий, он выбирался наружу медленными, расчетливыми завихрениями, словно танцевал в воздухе без малейшего сквозняка. Холодный пепел, матово-черный, абсолютно лишенный какого-либо блеска. Он принялся тонким слоем покрывать пол перед 4Б.

А затем раздался звук. Единственный звук, прорезавший эту удушающую тишину. Негромкий, но невероятно глубокий и скорбный. Звук, похожий на… на долгий, затяжной космический вздох или финальный выдох умирающей вселенной. Звук, вобравший в себя все отчаяние, всю неизбежность и все потери этого мира. Будто душу насильно вырывают из тела.

Рабочий истошно вскрикнул и отпрянул назад, с грохотом выронив лом. Во все еще глухом пространстве этот лязг показался оглушительным. Мужик развернулся и бросился бежать, с грохотом несясь вниз по ступеням. Хозяин остался стоять как вкопанный, его лицо превратилось в маску ужаса. С широко распахнутыми глазами он гипнотизировал щель, а черный пепел медленно оседал на его одежду и волосы.

Смотреть на это дальше я не мог. Захлопнул свою дверь, повернул замки и забился в самый дальний угол спальни. Зажал уши руками, пытаясь заглушить этот уничтожающий душу вздох, и зажмурился, чтобы развидеть картину наступающей тьмы. Но тишина – эта неправильная, мертвая тишина – по-прежнему давила на барабанные перепонки. А из-под двери уже просачивался ледяной холод.

Понятия не имею, сколько я так просидел. Минуты, может, час. Постепенно я почувствовал, как удушливая тяжесть отступает. Привычные шумы дома и улицы начали возвращаться обратно – сперва слабо, затем разрастаясь до обычного уровня. Жуткий вздох затих.

Собрав в кулак остатки храбрости, я выполз из комнаты. Подошел к входной двери и прильнул к глазку. Хозяин все еще был в коридоре. Один. Он стоял, привалившись к противоположной стене, бледный как смерть. И смотрел на дверь 4Б. Она так и осталась приоткрытой на те же пятнадцать сантиметров, а пол перед ней густо покрывал черный пепел.

Я повернул ключ и вышел наружу. Его мелко трясло.

– Что… что это было? Что там внутри? – прошептал я.

Он посмотрел на меня абсолютно пустыми глазами и сипло выдохнул:

– Там не… не квартира… Там… там ничего нет… Просто… пустота… холод… и конец… Все заканчивается… там внутри…

Больше он не проронил ни слова. Я помог ему спуститься в его квартиру на первом этаже и усадил в кресло. А затем снова поднялся наверх, ведомый тем самым проклятым, нездоровым любопытством. Щель в пятнадцать сантиметров никуда не делась. Холод по-прежнему стоял жуткий, и по мере моего приближения обычные звуки подъезда начали затихать, словно их туда засасывало.

Я встал перед проемом и заглянул внутрь. Поначалу – лишь темнота. Чернота куда более глубокая и абсолютная, чем любая ночь, которую я знал. Но когда глаза привыкли, я осознал: это не просто отсутствие света. Это была… пустота. Бесконечный вакуум. Ни стен, ни потолка, ни пола. Лишь бескрайнее пространство холодного, безмолвного ничто.

И в этой черноте… далекие, едва заметные точки света. Словно звезды. Но эти звезды… умирали. Охваченный ужасом, я наблюдал, как они медленно, неотвратимо угасали одна за другой, точно догорающие свечи. Я созерцал тепловую смерть вселенной, финальное угасание всего света и энергии. Я увидел – или почувствовал, – как погасла самая последняя искорка. А затем… ничего. Абсолютная тьма. Абсолютный холод. Абсолютная тишина. Прекращение всякого бытия. Забвение.

Эта безмолвная, статичная картина пугала сильнее любого чудовища, любой осязаемой угрозы. Это не был ужас перед нападением; это был ужас окончательного, неизбежного уничтожения, страх перед вечным, пустым, холодным ничто. Я ощутил собственную ничтожность, космическую тщетность – настолько глубокую, что она едва не разрушила мой рассудок. Мое существование, человечество, Земля, солнце, галактики… все лишь мимолетная вспышка, обреченная на этот финал.

Не знаю, сколько я так стоял. Секунды, наверное. Но они показались вечностью кромешного отчаяния. В конце концов я не выдержал. Отпрянул, споткнулся, впечатался спиной в противоположную стену, чувствуя, будто из меня выкачали душу. Я смотрел на эту узкую щель, похожую на пасть космического левиафана, готовую сожрать те крохи света и жизни, что еще оставались в нашем мире.

В то мгновение я все понял. В 4Б не просто водились призраки. Это не было прибежищем древнего зла. Это было… окно. Смотровая щель с видом на конец всего сущего. Возможно, время там текло иначе, или это была застывшая точка, вечно транслирующая финальную, безмолвную сцену. Я не знал и знать не хотел.

Я знал лишь одно – нужно бежать. Ворвался к себе в квартиру, схватил сумку, швырнул туда первые попавшиеся вещи и бросился наутек. Вон из квартиры, вон из здания, вон из этого квартала, не оборачиваясь. Я шел, пока ноги не подкосились, а потом сел в автобус – в первый попавшийся, идущий куда угодно.

Сейчас я в номере мотеля, в каком-то безликом месте, руки трясутся, пока я набираю этот текст. Та картина намертво выжжена в моем мозгу. Тьма, холод, умирающие звезды, ощущение абсолютной, неизлечимой неизбежности. Теперь я панически боюсь темноты и тишины. Боюсь закрывать глаза, потому что сразу вижу это снова.

Понятия не имею, что сделал хозяин дома. Сумел ли он закрыть дверь? Продал ли здание? Жив ли он вообще? Не знаю и знать не хочу. О сбежавшем рабочем, о других жильцах… я просто не могу о них думать.

Сейчас важно лишь то, как мне теперь жить дальше. Как вернуться хоть к какому-то подобию нормальной жизни, зная, как на самом деле выглядит конец? Зная, что обычная деревянная дверь в разваливающейся многоэтажке, в забытом богом районе, ведет в абсолютное небытие?

Наверное, я пишу это как предупреждение. Или просто чтобы выговориться, чтобы почувствовать, что я не один такой, чтобы казаться себе чуть менее сумасшедшим. Если вы живете в старом доме, если там есть запертая комната, о которой никто никогда не говорит, если вы слышите странные звуки или чувствуете необъяснимый холод… пожалуйста, просто оставьте все как есть. Уходите. Любопытство не просто убьет вас – оно уничтожит вашу душу, показав мрачную, холодную, безмолвную правду, которая ждет нас всех.

Господи, помоги нам. Мне больше нечего сказать.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Когда я встретила Ноя, я была еще так молода, что верила, будто такие парни, как он, могут полюбить таких девушек, как я. Теперь я знаю, что это не так. И все-таки я его люблю.

Я родилась, как выражалась мама, уродиной, а как выражалась бабуля — поцелованной ангелом. Родимое пятно разливалось лиловым по левой скуле и вокруг глаза, будто неведомый материк, нанесенный на карту. Если не считать этой отметины, из-за которой я в средних классах шарахалась от зеркал и не нажила ни одного друга, ничего особенного во мне не было. Я выросла в городке под названием Грейс, таком же неприметном, как я сама, — без отца, но в остальном вполне довольная жизнью.

Из Грейса никто не уезжал — не потому, что хотели остаться, а потому, что не могли вообразить места лучше. Трава вылезала из земли уже бурой: солнце выпивало из пейзажа все краски. Коровы у нас были цвета грязи, смирные и медлительные, как большинство людей, что жили в дощатых домах, доставшихся им от отцов их отцов. Цветы у нас росли бледные; яркие быстро гибли от жары. Яркое здесь долго не выживало — среди выскобленных солнцем полей и приземистых гор. Но Ной был другой.

Я познакомилась с Ноем на выпускном. Хотя росла бок о бок с ним последние десять лет. Просто он меня никогда не замечал. Жизнь на заднем плане чужих историй. У половины девчонок в школе его имя было вырезано на партах, а то и на запястьях, как у Мэнди Джейкобс в девятом классе, — кровь пополам с любовью. К нему тянулись все, и девчонки, и парни, всем хотелось быть поближе к тому, как он горел, к шуму, сумятице и свету, которые он таскал за собой. Ничего в Ное не было тусклого — не то что наши дороги в никуда и длинноресничные коровы. Он слишком быстро гонял, слишком много пил, вокруг него вечно крутились парни, любившие рыскать стаей, как волки, и девчонки, которые вылезали из окон своих спален, чтобы убежать к ним в лесок. Но он был и добрый: улыбка у него была как дождь, раздвигающий тучи, смеялся он легко, так что видны были коренные зубы.

Все старшие классы я протанцевала одна у себя в комнате, приглушив радио так, чтобы слышала только я; ноги знали каждую половицу, а на осенний бал или на вечеринку меня не пригласили ни разу. Но на выпускной мама велела идти непременно. В свое время она сама была королевой выпускного бала. Отец тогда одолжил машину у своего папаши, привез ей белые розы и все такое. Мама не обольщалась, что со мной будет так же, но идти все равно заставила.

Она даже отдала мне свое старое платье. Бабуля перешила его на меня — терпеливые руки над швейной машинкой, — выкраивая мне в мире местечко, где я была бы своей, пусть всего на одну ночь. Глядя в зеркало, я прикрывала ладонью левую половину лица и обкусывала сухую кожицу на нижней губе. Я выглядела почти хорошенькой, волосы мягко падали на шею. Бабуля шлепнула меня по руке, чтобы опустила, и покачала головой.

— Ты красавица, Кэлли. Ангелочек мой. — Она поцеловала меня в переносицу; морщинки от улыбок разбегались у нее к вискам, и каждая напоминала о хорошо прожитой жизни. Зарубки счастья.

Потом мама позвала меня к себе в спальню. В мамину спальню меня пускали редко. Мне казалось, что там для меня никогда не найдется места, — все равно что идти по церкви или музею: тихое место, забытое временем. Щербатая фигурка кошки стояла рядом со стопкой любовных романов в сиреневых обложках, с корешками, растрескавшимися от бесконечного перечитывания. Флаконы духов на туалетном столике были почти пустые. Красивые вещи в нашем доме надолго не задерживались. На тумбочке у кровати стояла одна-единственная фотография: мама и я, лет пяти, плохая сторона лица отвернута от камеры. Так, как ей нравилось. Она спала одна в своей супружеской постели, и я думала: может быть, иногда ранним утром, когда небо еще мягкое, она просыпается и тянется к другой половине кровати, пока не вспомнит, что папы нет уже много лет, — руки в темноте все еще забывают.

Мама похлопала по кровати рядом с собой. Я гадала, видит ли она во мне хоть что-то от себя — сейчас, когда я сижу в том самом выпускном платье, в котором была она в ту ночь, когда папа заронил меня в нее. И хочет ли видеть. Она взяла меня за подбородок и повернула лицо вправо, где кожа была чистая и гладкая. Ту половину меня, которую она любила. Провела большим пальцем по щеке, покачала головой, вздохнула — а потом рывком повернула мое лицо влево и нахмурилась, глядя на лиловое пятно, будто кто-то опрокинул стакан, — еще одна небрежная оплошность, как и я сама, когда родителям было по восемнадцать. Не говоря ни слова, она подошла к комоду и протянула мне флакон тонального крема. Я села перед зеркалом, стараясь не встречаться с собой глазами. Ее руки лежали у меня на плечах, ногти впивались в кожу. Теперь кожа у меня была одинаковая с обеих сторон, а ее бесконечное разочарование спряталось глубоко под косметикой.

— Неказистая ты все одно, золотко, дальше некуда, зато хоть не уродина теперь. — Она улыбнулась и сжала мне плечо. На миг ее губы помягчели. — Глаза от этого синее кажутся. Совсем как у меня.

Вечер почти кончился. Весь вечер я простояла, прижавшись спиной к кирпичной стене спортзала, — единственная неподвижная фигура в зале, где все танцевали, подставив голые плечи гирляндам огоньков, протянутым от стены к стене, — звездам, которые занесли под крышу. Я как-то читала, что, когда танцуешь с кем-то, сердца начинают биться в лад: тела играют одну музыку, отбивая такт на двоих. Мое сердце одиноко запиналось в груди. Когда терпеть стало невмочь, я отлепилась от стены, собираясь ехать домой. Ной задел меня плечом, когда я пробиралась к выходу.

Он положил руку мне на лопатку — извинение кожей, — ладонь у него была теплая. Склонил голову набок, разглядывая меня. «Мы ведь знакомы?» — спросил он, и я рассмеялась. Ну конечно. Мне казалось, что я знаю его всю жизнь, а он меня даже не узнал.

— Ты ведь Кэлли, да? — Он ухмыльнулся — криво и красиво, с отколотым передним зубом. Я кивнула, глядя на него во все глаза.

— Теперь вспомнил: это ты нарвала мне цветов, когда умерла моя мама.

У меня перехватило дыхание, легкие на миг забыли свое дело. Память просочилась внутрь, и вдруг нам снова было по семь лет: Ной с пластырями на коленках плачет в высокой траве за кабинетом рисования. Мы сидим в пыли спина к спине, и я протягиваю ему ромашки — руки маленькие, ногти обгрызены. Что-нибудь красивое — от боли.

Он прищурился и потянулся к моему лицу — так быстро, что я не успела его остановить. Я чувствовала пульс в его большом пальце, и мое сердце замедлилось, подстроившись точь-в-точь под кровь в его теле. Он провел пальцем по моей щеке, и лиловое проступило, как полевые цветы: сколько их ни закапывай, рано или поздно они все равно прорастут. Я оттолкнула его руки; слезы размывали месиво у меня на лице, а я прикрывала свою нелюбимую сторону.

— Зачем ты намазала на лицо всю эту хрень, Кэлли? — спросил он. Я опустила глаза, растерянная, все еще не веря, что он вообще знает, как меня зовут, а мы так и стояли вдвоем посреди танцующих; они покачивались, фляжки и поцелуи переходили из губ в губы, девчонки с цветами в волосах, парни в костюмах на одну ночь. Он отнял мою руку от щеки и положил вместо нее свою. Но на правую сторону лица, оставив пятно мягкому мареву огоньков.

— Ты красивая. Вот такая. — То же самое он сказал потом на заднем сиденье своей машины: мамино платье спущено до пояса, мои руки у него в волосах, в открытые окна вкатывается ночной воздух. И повторял то же самое, когда мы просыпались вместе в те утра, что пришли следом, — теплые, пропитанные сном, в сбитых простынях, и его рука лежала на моей правой скуле. Тут мне и пришел конец. Я пропала. Говорят, любовь приходит постепенно, но для меня все решилось тогда. Я полюбила его с той минуты, когда его плечо встретилось с моим в полутьме, с той минуты, когда мое глупое сердце пустилось вдогонку. Это и значило — любить Ноя: вечно бежать вдогонку, задыхаясь и до смерти боясь, что тебя бросят. Но он так и не бросил.

Не прошло и года, как мы переехали в трейлер — в том самом трейлерном парке, где он вырос. Никогда еще я не была так счастлива. По дороге с работы он покупал мне цветы в «Севен-Илевен», яркие и пахнущие бензином. Мы танцевали босиком у себя в спальне, приглушив радио, — только для нас двоих. Ездили кататься по ночам, пока мертвая трава и плоские дома не оставались далеко позади, пока Грейс не оставался далеко позади, деревья не становились зелеными и не выходило солнце, окрашивая все в розовое и золотое. На Ноя часто находило беспокойство. Иногда я просыпалась синим утром и чувствовала себя как мама — тянулась в темноте к тому, кого рядом уже нет. Но он всегда ко мне возвращался.

Как же мы были счастливы в тот первый год. Я убирала дома в охраняемом поселке на холмах, в получасе езды от города, а Ной перебивался случайными заработками, когда ему было не лень. Ему становилось так скучно, что через несколько недель он увольнялся и искал что-нибудь новое. Но это был Ной, и я любила его за это. Все вокруг него выгорало, но только не Ной. Он заправлял машины на бензоколонке, работал в ночную смену в баре, без конца нанимался на стройки, даже неделю был вышибалой в стриптиз-клубе, пока его не выгнали за то, что явился пьяным. Но мне было все равно — мы всегда как-то сводили концы с концами, и каждое утро он отвозил меня на работу, подпевая «Нирване» или тому, что там еще гремело у него из колонок, и смешил меня до того, что голова шла кругом и болел живот.

Первая девушка появилась в начале нашей второй весны, когда начали возвращаться ласточки, уже не боясь холода. Ее звали Николь. Светлые волосы стекали у нее по ключицам, как мед, кожа была чистая, как молоко. Я неделями смотрела, как он на нее заглядывается, как его глаза сами уходят за ней, когда мы встречали ее в городе — то в обрезанных джинсовых шортах, то в баре в Грейсе с «Джеком» и колой, то в «Уолмарте», где она покупала шампунь. Я видела, как она поглядывает на него в ответ — тазовые косточки выпирают над поясом, бровь приподнята при виде наших сцепленных рук. Она была красивая. Как Ной.

Ревность я носила в себе несколько дней, под ложечкой, баюкала ее, кормила, воображала самое худшее. Я не спала, тосковала, сердце болело так, что я начала курить, лишь бы чем-то занять руки, — вечно на нервах. Когда в воскресенье я застала их в нашей спальне, в кровати, где спали мы, я потом несколько часов проплакала, запершись в ванной. Но Ной меня успокоил. Он всегда умел. Взял мое лицо в ладони, сказал, что ему очень жаль, что это больше не повторится, что она ушла и больше не придет. Я плюнула в него и сказала, что уж я об этом позабочусь. Впервые с тех пор, как мама сказала, что если я уйду, то обратно могу не возвращаться, — она до ужаса боялась, что я повторю ее ошибки, — мне захотелось домой.

Лето прошло мимо нас — солнечные, неторопливые дни. Ной продержался на одной работе целых три месяца, каждую неделю водил меня в кино: мы сидели в темноте плечом к плечу, и глаза у нас светились от серебряного экрана. Цветов на кухне стало столько, что пришлось запретить ему покупать еще. Я над этим смеялась, сидя у него на коленях в складном кресле на улице и глядя, как звезды выползают из черноты. Он даже свозил нас к самому океану — несколько недель копил на бензин. Мы стояли в волнах, держась за руки, и мне казалось, что прилив снова притягивает нас друг к другу. Долго это не продлилось.

Вторую звали Айрин. Светловолосая, загорелая, вся пропитанная солнцем, с белыми зубами, которые ловили свет, когда она смеялась, — как у Ноя. Я застала их вдвоем у него в пикапе и кричала, пока не рухнула в пыль, обхватив голову руками. Ной пообещал, что перестанет, — на этот раз он говорил всерьез. Когда все кончилось, я ночевала у бабули. Она обнимала меня, пока я плакала, и бережно разбирала мне спутанные волосы. Ни о чем не спрашивала, только сказала, что люди иногда так и не меняются: такими уж они выросли, и это остается в крови, до самых костей. Они хотят измениться, но не могут. Я знала, каково это. Я смотрела, как луна плетет сквозь жалюзи кружевные узоры на потолке, и не отвечала, когда звонил Ной. Через три дня он явился с белыми розами. Видела бы меня сейчас мама. Он поехал домой, и я за ним. Это и значило — любить Ноя: вечно бояться, что тебя бросят.

К Новому году, когда снег отмыл серые горы вдали дочиста, я его простила. Но знала, что это ненадолго. Дни становились светлее, и я стала замечать, как он смотрит на девушку из одного из домов, где я убирала, когда она открывала мне дверь. Синтия. Отъезжая, он махал из пикапа, и сердце у меня в груди сворачивалось в комок и умирало. Это были мои руки — те, что не давали мне рассыпаться, те, что касались нелюбимых частей меня, — а теперь он отдавал их ей. В тот вечер я пришла домой и сказала ему: если он не будет держаться от нее подальше, кончится все точно так же, как в прошлый раз, и он знает, что я сделаю. Он пообещал. Поцеловал меня в отсветах телевизора, большие пальцы легли в ямку у основания горла. Он соврал. Но я все равно его любила.

Через неделю я их застала, и на этот раз внутри было так пусто, что даже не плакалось. Потом я смывала кровь с рук в кухонную раковину, а Ной один раз поцеловал меня между лопаток; говорить нам было больше не о чем. К тому времени объявления о пропаже Николь давно смыли весенние дожди, а родные Айрин до сих пор думали, что она вернулась в Чикаго. Интересно, сколько пройдет времени, прежде чем начнут искать Синтию. Ной обнимал меня, пока я плакала на новых простынях, за которыми мы в тот вечер съездили в «Уолмарт», — старые так пропитались кровью, что их оставалось только сжечь. Мы смотрели на костер, держась за руки. Я запрокинула голову и смотрела, как искры рвутся к небу, и мне хотелось улететь вместе с ними.

А девушки все появлялись. Он ничего не мог с собой поделать. Они были красивые, а я нет. Они были яркие, как и он, и их тоже тянуло к тому, как он горел. Месяц шел за месяцем — все та же кровь пополам с любовью. Я отупела, но остановить злость, ревность и тоску так и не могла. Это меня пожирало. Я привыкла отмывать кровь со стен трейлера, привыкла укладывать свою злость спать под ложечкой — до следующего раза, до следующей девушки. Я считала утра, когда просыпалась одна, и думала: как же я стала вот этим. Глядя в зеркало, я больше не прятала пятно на левой стороне лица — я была рада, что уродство видно: знак, предостерегающий мир.

Снова пришла весна. Дожди в этом году запоздали, земля растрескалась, воздух стоял тяжелый. И я видела, как Ной поглядывает на Дженни, девчонку, что жила по соседству. Ей было всего семнадцать. Столько же, сколько мне, когда я с ним познакомилась. До того, как я стала этим страшным существом и позволила самым темным закоулкам нашей жизни проглотить меня целиком. Но Дженни была не такая. Она была милая и добрая. Любила животных, души не чаяла в младших братишках. Иногда она приходила посидеть со мной в складных креслах у входа, я разрешала ей курить мои ментоловые, и мы болтали, пока не зажигались фонари. Я не хотела, чтобы Дженни пострадала, не хотела, чтобы она кончила, как те девушки. Но я видела, как глаза Ноя провожают ее, когда она проходит мимо наших окон.

Я пыталась ее предупредить — ради себя не меньше, чем ради нее. Я кричала, говорила, чтобы держалась подальше от Ноя, а то будет беда. Но в тот же вечер я застала их в нашей постели. Слезы хлынули, как в тот, первый раз. Я ведь пыталась ей сказать, я не виновата.

— Ты обещал, Ной. Ты обещал. — Мой голос глухо звучал в тишине комнаты; кроме него, слышно было только предсмертное дыхание Дженни, пока Ной вытаскивал охотничий нож у нее из живота, раздвигая мягкую кожу, как на оленьем брюхе. Из всех девушек, которых он убил, она была самая младшая. Он взял мое лицо в ладони, и по моей правой щеке расползлась кровь. Я посмотрела через его плечо в зеркало. Обе стороны моего лица были отмечены — одна ангелом, другая дьяволом.

— Прости, — сказал он, беря мои руки в свои, окровавленные. Теперь мне придется отмывать их дочиста, но я знала, что такие пятна по-настоящему не сходят никогда, их носишь с собой, куда бы ни пошла. Можно пытаться их закопать, но они всегда прорастают снова. Предостережение миру, которое никто не замечает. Настоящее уродство — то, которое мы создаем сами. Два плеча, встретившиеся в темноте. Два сердца, бьющиеся в такт. Хуже всего для меня была не кровь, не вранье и не страх. И не то, что я знаю, где закопаны тела. А то, что он всегда выбирал их, а не меня. То, что меня ему никогда не хватало. Недостаточно красивая, недостаточно яркая. Всегда второй выбор, всегда второй сорт. И все-таки я его люблю.

Оригинал: I love him still, Coney-IslandQueen

Если вам понравился перевод, вы можете почитать другие истории в моем телеграм-канале

☠️Наши соцсети: ВК, Пикабу