natafallout

Вентиляционная шахта выплюнула нас наружу через перекошенную металлическую решетку аварийного оголовка.

После удушливого подземного пекла, где горели обмотки и со свистом испарялся жидкий азот, холодный воздух ударил по легким, как удар мокрой брезентовой рукавицей. С неба срывался первый предзимний мокрый снег вперемешку с мелкой ледяной крупой. Он не таял на раскаленных от пара вентиляционных коробах, а шипел и мгновенно испарялся, окутывая заброшенный сквер белесой, дрожащей пеленой.

Мы выбрались на край широкого проспекта, упиравшегося в циклопический фундамент центрального дата-центра Odyssey.

Город тонул в тяжелых, серых предрассветных сумерках. Оконные проемы панельных многоэтажек зияли мертвой пустотой, но сквозь эту стылую тишину со всех сторон нарастал странный, жуткий звук. Словно сотни гигантских насекомых синхронно щелкали челюстями в бетонных сотах.

Это срывало замки.

Из-за аварии на насосной контур охлаждения вскипел. Защитная автоматика первой очереди капсул сбросила гидравлическое давление, распечатывая герметичные коконы в квартирах нижних ярусов и в модульных блоках на первых этажах.

Алина сидела на корточках прямо в мокрой грязи у бетонного парапета, спрятав лицо в колени. Ее плечи под насквозь промокшим свитером судорожно вздрагивали. Маленькая Гайка скулила у нее под мышкой, а Стич и Пиксель жались к ботинкам хозяйки, изредка слизывая с ее замерзших пальцев копоть и капли дождя. Девушка не могла отойти от гибели Виктора Михайловича.

Отец Сергий тяжело оперся спиной о ствол старого тополя. Его кевларовый жилет был прожжен до обугленных нитей, обожженное плечо сочилось сукровицей, но священник не стонал. Он медленно творил крестное знамение искалеченной, закопченной рукой, шевеля растрескавшимися губами:

— ...упокой, Господи, душу усопшего раба Твоего Виктора... прости ему вся согрешения вольная и невольная, и даруй ему Царствие Твое Небесное...

Священник на мгновение замолчал, глядя на валящий из вентиляционной решетки пар, и глухо, с горькой человеческой теплотой добавил:

— И верного зверя его, Бурана, помяни, Господи, во царствии Твоем... за преданность, за други своя положенную.

Люциус стоял рядом с ним, вытянув черную морду к небу. Шерсть на боках добермана местами опалилась от близких импульсных разрывов, зеркальные пластины жилета были разбиты, но пес не отходил от священника ни на шаг, глухо вибрируя грудной клеткой.

Паша стоял поодаль, глядя вверх — туда, где сквозь рваные облака проступали верхние этажи его панельки. В здоровой руке фельдшер сжимал связку ключей от квартиры. Пальцы побелели от напряжения.

— Она там, — хрипло, со свистом выдохнул Паша. Глаз под заплывшим кровоподтеком почти не открывался, лицо было серым. — Замки щелкнули. Значит, Лена сейчас там одна на шестом этаже...

— Мы не дойдем до твоего дома, Паша, — Артур подошел к нему вплотную. Инструктор перетянул рассеченную щеку куском свежего бинта, в руке он держал трофейный импульсник с остатком заряда на три выстрела. Спарта замерла у его ноги, сканируя периметр сквера. — Смотри на дорогу.

Мы вышли из-за деревьев к стеклянному фасаду первого яруса торгово-офисного стилобата, примыкавшего к шпилю Odyssey.

Там, в витринах бывших отделений банков и сетевых салонов, ровными рядами стояли сотни арендованных капсул эконом-класса. И сейчас из них вываливались люди.

Это не было сценой освобождения узников. Это было крушением самого понятия человеческого разума.

Никто не поднимал рук к небу. Никто не плакал от счастья.

Их тела, месяцами плававшие в теплом биогеле при искусственных тридцати шести и шести, не помнили веса собственных костей. Земная гравитация навалилась на них как бетонная плита: люди не могли подняться, они копошились в ледяной грязи на четвереньках, суставы в коленях подворачивались, атрофированные мышцы голеней сводило дикими, перекручивающими судорогами. Их рвало белесой пеной и остатками загустевшего энтерального питания. Легкие с хрипом отторгали сырой, холодный городской воздух, пахнущий гарью и мокрым асфальтом — после стерильной дыхательной смеси реальный кислород обжигал им гортань как едкий хлор.

Но страшнее физической немощи было то, что творилось с их рассудком.

Женщина лет сорока, с наголо обритой для датчиков головой, ползла по битому кафелю витрины, судорожно ощупывая свое лицо обеими руками. Ее пальцы впивались в дряблую кожу щек, в глубокие морщины у рта, и она выла на одной высокой, жуткой ноте:

— Это не я... Это не мое лицо! Снимите маску! Где мои волосы?! Снимите это тело, оно чужое!

В симуляциях ей годами транслировали аватар двадцатилетней модели. Столкнувшись с отражением в мутной луже, ее психика просто раскололась.

Чуть дальше на мокром бетоне сидел молодой парень. Из его вены на сгибе локтя хлестала темная кровь — он с мясом выдрал капельницу седативного контура. На дрожащих коленях он держал выломанный кусок пластиковой крышки, баюкал его как живого ребенка и безостановочно шептал посиневшими губами:

— Тише, Мия, тише... Папа здесь. Сейчас загрузка кончится, солнышко... сейчас мама придет...

Он звал дочь, которой никогда не существовало в природе — алгоритмы Odyssey генерировали каждому идеальный дофаминовый крючок, чтобы биоматериал не бунтовал в стазисе.

А рядом старик в разорванном синтетическом чехле полз к распределительному щитку на столбе. Он не искал одежду, не просил хлеба. Он вцепился зубами в толстый пучок перерезанного оптоволокна, царапал деснами стекло и выл в небо, надеясь поймать ртом ушедший в небытие цифровой сигнал.

Большинство же не делало вообще ничего. Десятки людей сидели прямо в лужах, привалившись к фундаментам, с остекленевшими зрачками, уставившись в никуда. Мозг, привыкший к ежесекундной стимуляции центров удовольствия, в тишине и холоде впадал в мгновенный кататонический ступор. Они замерзали заживо, даже не понимая, что такое холод.

Паша остановился как вкопанный. Его здоровая рука безвольно опустилась. Фельдшер смотрел на это поле сломанных душ, и по его лицу, смывая копоть, текли слезы.

— Господи... — прошептал он, и голос его сорвался. — Я пятнадцать лет думал, что реанимация — это завести сердце. Дать разряд, ввести адреналин, восстановить синусовый ритм... А тут сердце бьется. Печень работает. А человека — нет. Стерли. Вынули душу и оставили кусок мяса в холодной луже.

Он медленно поднял голову, глядя на темные этажи своей панельки вдалеке:

— Яна... если Лена там такая же... Если она сидит в пустой квартире и зовет наш «дом у моря», которого никогда не было... как я посмотрю ей в глаза? Что я ей скажу? «Привет, родная, я вытащил тебя подыхать от голода в руинах»?

— Не успеет замерзнуть, — раздался сзади чужой, ломкий голос.

Мы мгновенно развернулись, вскидывая оружие. Спарта припала на передние лапы, Эйдан с глухим рыком встал впереди меня, закрывая линию атаки.

Из широкого пролома стеклянного атриума дата-центра, шатаясь, вышел мужчина. На вид ему было около тридцати пяти лет. Очень худой, с осунувшимся серым лицом, в обрывках термобелья, по которому стекал мутный гель. В спутанных темных волосах проглядывала ранняя седина, а лоб и виски были исполосованы глубокими ссадинами от разбитого триплекса.

Но поразило не это.

Рядом с ним, прижимаясь всем телом к его бедру, шел крупный золотистый ретривер. Собаку было трудно узнать: шелковая палевая шерсть сбилась в грязные сосульки, подушечки лап были содраны до мяса, оставляя на бетоне алые следы, а вся морда пса вокруг черного носа представляла собой сплошную корку запекшейся крови. Пес хрипел, его шатало от предельного истощения, но он не отрывал глаз от лица хозяина, непрерывно тычась носом в его опущенную кисть.

— Кирилл, — мужчина с трудом сфокусировал мутный взгляд на отце Сергии, и в его глазах мелькнула искра узнавания. — Ведущий архитектор третьего сектора распределения... Господин Воскресенский... это же вы. Вы лет десять назад на закрытой отраслевой конференции представляли модель нейроинтерфейсов. Я тогда только аспирантуру закончил, до дыр зачитывал ваши монографии по биоинженерии.

Сергей шагнул вперед, опустив изувеченный щит:

— Кирилл? Как ты здесь оказался? Почему ты на ногах?

— Барни... — мужчина опустился на колени прямо в ледяную жижу и обнял ретривера за шею. Пес судорожно вздохнул, уткнувшись носом ему в ключицу. — Когда контур вырубился, аварийный соленоид на моей рабочей капсуле сгорел. Я задыхался внутри. А Барни... он две недели здесь жил. Спал на коврике у терминала, питался объедками из автоматов. Когда стекло треснуло от перепада давления, он когтями и зубами начал рвать триплекс. Разбил морду в фарш, лапы в кровь содрал, но высадил осколки и вытащил меня за воротник... Если бы не он — я бы захлебнулся собственными легкими двадцать минут назад.

Кирилл судорожно закашлялся, выплевывая темную пену:

— Слушайте меня. Времени нет. Вообще нет. То, что вы сделали в депо — это только аварийный сброс. Временная петля!

— О чем ты говоришь? — Артур подошел ближе, цепко сканируя вход в атриум.

— Odyssey перезапускается! — Кирилл схватил Артура за рукав грязными пальцами. — На верхних технических ярусах шпиля стоят газотурбинные генераторы замкнутого цикла на сжиженном метане. Они уже выходят на номинал, я слышу вибрацию по перекрытиям! Сервера охлаждаются резервными испарителями. Через семьдесят минут автоматика запустит протокол «Санитарная чистка».

— Что за чистка? — похолодела я.

— Все эти люди на улицах, — Кирилл махнул рукой в сторону безумной толпы, — для машины теперь официально признаны «необратимо поврежденным биоматериалом». По капсулам и по внешним мачтам освещения пройдет высокочастотный микроволновый импульс. Мозги выкипят за полторы секунды у всех, кто находится в радиусе двух километров от шпиля. Город просто стерилизуют, чтобы не тратить ресурсы на ликвидацию последствий аварии!

— Как заглушить турбины? — Артур говорил рублено, отсекая панику.

— На шестьдесят четвертом этаже, в ядре процессора, — Кирилл с трудом поднялся, опираясь на замершего Барни. — Корневой оптический ввод. Если физически разорвать главную шину — турбины встанут по аварийному сбросу, и Odyssey ослепнет навсегда. Я знаю коды шлюзов. Я проведу вас через лифтовые шахты. Но... мы не пройдем даже первый этаж.

— Почему? — нахмурился Сергей.

— Там центральный пост внутренней охраны периметра, — Кирилл сглотнул ком в горле. — Охранники умерли в капсулах три дня назад, когда упал первый контур жизнеобеспечения. Но на посту остался Гранат.

— Кто такой Гранат? — спросила я, чувствуя, как Эйдан у моей ноги глухо заворчал, глядя в темноту парадного холла.

— Служебный ризеншнауцер старшего смены, — тихо ответил архитектор. — Огромный черный кобель тяжелого разведения. Его готовили на поражение по живой силе. Он три дня сидит на мертвом посту без еды и воды, охраняет тело проводника. Он сошел с ума от голода и горя. Он рвет всё, что шевелится в радиусе двадцати метров от турникетов. Мы не сможем подняться к шахтам, пока он держит коридор.

— Пристрелю, — Артур хладнокровно поднял импульсник, проверив индикатор заряда. — У нас нет времени на сантименты.

— Не вздумай, — я шагнула вперед, перехватив его за предплечье. — У тебя три заряда в разряженном карабине. Ризеншнауцер в бронешлейке с титановыми накладками снесет тебя раньше, чем ты успеешь нажать спуск второй раз. Ты потеряешь последний выстрел и искалечишь Спарту. Мы потеряли Бурана час назад. Нам нужен штурмовик, Артур. Нам нужен тяжелый танк на верхних этажах, иначе мы не пройдем боевых андроидов.

Артур на секунду замер. Челюсти инструктора сжались. Он посмотрел в глубину темного холла профессиональным взглядом военного кинолога, который годами ставил караульную службу: оценил постановку лап, натяжение мышц зверя, намертво зафиксированную боевую стойку.

— Это тяжелый служебник, — глухо произнес инструктор. — На мягких уговорах он тебя сожрет. Здесь нужна армейская база.

Он опустил оружие, передал его отцу Сергию и повернулся к Паше:

— Банку тушенки. И флягу с водой. Быстро.

Паша достал из рюкзака жестянку, вспорол крышку медицинским скальпелем. Артур вывалил мясо в походную миску, плеснул чистой воды, но не стал приседать на корточки.

Он шагнул под своды центрального холла один. Прямая спина, уверенная, тяжелая поступь хозяина положения. Никакого страха, никакой суеты, но и никакой лишней агрессии.

Спарта пошла у его левой ноги — прижав уши, в идеальном контакте, не провоцируя драку, но прикрывая ведущего. Эйдан и Эйля по моему знаку остались на рубеже у входа, отсекая лишние раздражители.

В глубине коридора, у перевернутых турникетов, лежало тело охранника в черной униформе. А прямо над ним, опершись передними лапами на грудь мертвеца, возвышалась черная тень.

Гранат был исполином. Жесткая, проволочная черная шерсть стояла дыбом по всему хребту. Купированные уши на широкой клиновидной голове были намертво прижаты к черепу, борода слиплась от засохшей пены и пыли, а из распахнутой пасти с массивными желтыми клыками вырывался низкий, вибрирующий в бетонном полу рык. На собаке была надета тяжелая тактическая шлейка с металлическими кольцами для десантирования. Пес истощал, ребра проступали сквозь шерсть, но в его позе была абсолютная готовность биться насмерть.

Пес напряг мощные задние лапы, готовый к броску.

В десяти метрах Артур остановился. Поставил миску с мясом на гранитный пол. Выпрямился во весь рост.

— Стоять! — голос Артура прозвучал низко, как удар колокола, с той особой командной вибрацией армейского плаца, которую служебная собака впитывает на уровне спинного мозга еще щенком.

Гранат осекся. Пес дернул широкой головой. Этот звук был ему знаком. Так не кричали перепуганные мародеры. Так говорил только проводник.

Артур медленно развернул ладони тыльной стороной вперед, показав пустые руки:

— Пост сдал, боец. Проводник ушел. Вольно.

Он сделал два спокойных шага навстречу, не отводя взгляда от переносицы пса, но и не бросая слепой вызов в глаза. Запах свежего мяса ударил в ноздри истощенного ризеншнауцера. Пес шумно втянул воздух, лапы его дрогнули от дикой слабости.

Гранат сделал шаг к миске, жадно захлебал воду вперемешку с тушенкой, буквально в три секунды смолов содержимое. Когда миска опустела, пес поднял массивную, измазанную в пыли морду.

Артур не отступил. Он спокойно протянул жесткую, сбитую в кровь ладонь, пахнущую оружейным маслом, порохом и шерстью Спарты.

Ризеншнауцер шумно втянул воздух у самых его пальцев, утробно вздохнул и... с тяжелым, влажным стуком ткнулся лбом прямо в раскрытую ладонь инструктора.

Профессионал признал профессионала. Служба продолжалась.

Артур коротко, по-мужски потрепал пса за жестким ухом, пристегнул к кольцу его бронешлейки запасной армейский поводок и повернулся к нам:

— В строй. Штурмовая пара готова. Пошли наверх.

Из глубины атриума к нам подошли остальные. Кирилл, держась за стену, указал на тяжелые створки грузового лифта в конце галереи:

— Турбины выходят на пик мощности. У нас осталось пятьдесят пять минут. Если мы не поднимемся в ядро прямо сейчас — спасать будет некого.

Шерлок подбежал к Гранату, осторожно обнюхал его лапу и коротко тявкнул, словно утверждая нового члена команды. Черный ризеншнауцер не зарычал — он развернулся корпусом к лифтовой шахте, встал рядом со Спартой и Эйданом, готовый рвать металл по первой команде.

Мы шагнули в темноту шлюза, ведущего к вершине шпиля.

(Продолжение следует)

«Внимание. Время до полной герметизации зала: девяносто секунд. Аварийный контур активирован».

Синтетический женский голос Odyssey звучал невозмутимо, почти ласково, перекрывая механический вой сирены. Но в этом спокойствии сквозила холодная математическая смерть.

Красные маяки аварийного освещения бешено крутились под высоким потолком цеха, окрашивая расползающийся ледяной туман в цвет сырого мяса. Из темноты дальнего штрека, чеканя шаг по металлическому настилу, выходила шеренга тяжелых штурмовых андроидов серии «Легионер». Двенадцать матово-серых машин, двуногие платформы с гироскопической стабилизацией, на правом предплечье каждого тускло тлели сопла автоматических импульсных карабинов.

Они не стреляли наугад: спаренные инфракрасные окуляры методично сканировали пространство диспетчерской, выстраивая сектор гарантированного перекрестного огня.

— Алина, что с компрессорами?! — рявкнул Артур, отталкивая Пашу за массивную чугунную станину пульта. Инструктор уже сжимал в руках трофейный плазменный резак, выломанный из поверженного «Претора». Спарта прижалась к его ноге, припав к рифленому полу; шерсть на холке малинуа стояла дыбом, янтарные глаза не моргая следили за ведущим роботом цепи.

— Снимаю защиту по давлению! — крикнула Алина, не отрывая взгляда от мерцающего экрана армейского ноутбука. Ее пальцы в шерстяных митенках с обрезанными пальцами бешено барабанили по клавишам. Рядом на вибрирующем кожухе пульта подпрыгивала черная стрелочная «цэшка» Ц4353: тонкая стрелка прибора зашкаливала в крайнем правом секторе шкалы. — Сергей... то есть Воскресенский... в своем алгоритме заложил тройной резерв прочности! Если подать обратный ток на электромагнитные клапаны отсечки, хладагент пойдет противотоком прямо в разогретые теплообменники дата-центра!

Она с силой вогнала тонкую немецкую отвертку с алмазным жалом прямо в контактную группу реле.

По залу прокатился глухой, вибрирующий в диафрагме стон: толстые трубы магистралей, покрытые слоем инея, содрогнулись. Металл затрещал от термоудара. Манометры на центральной колонне лопнули один за другим, осыпая стекло на пол, и в цех с оглушительным, реактивным свистом ударили первые струи перегретого фреона вперемешку с жидким азотом.

Белый туман мгновенно взметнулся под своды, за секунду скрыв потолок.

— Клапаны сорвало! — закричала Алина, сдергивая провода и захлопывая крышку ноутбука. Маленькая Гайка под ее свитером мелко дрожала, а Стич и Пиксель яростно брехали в сторону надвигающихся андроидов, не решаясь сорваться без команды. — Через три минуты давление в контуре дата-центра упадет до нуля! Сервера Odyssey закипят, аварийные замки капсул в городе начнут открываться!

— Уходим! К эвакуационному стволу! — Артур указал на противоположную стену зала, где в нише за стальными тюбингами виднелся темный прямоугольник сбойки — узкого технологического шлюза, ведущего к вентиляционной шахте метрополитена.

Первый залп «Легионеров» разнес бронестекла диспетчерской в крошево.

Импульсные заряды ударили по приборной панели, с шипением испаряя пластик и выбивая снопы белых искр. Паша дернулся, прикрывая собой Шерлока, бигль прижал длинные уши и издал короткий, придушенный визг.

— Эйдан! Эйля! Ко мне! — крикнула я, перехватывая поводки на поясном кольце.

Бордеры рванули первыми, припадая к настилу и увлекая меня за собой в слепую зону за массивный корпус компрессора. Эйдан вел на чистых рефлексах: стоило лазерному лучу прицела коснуться металлической балки над нашей головой, как пес корпусом срезал угол, бросая меня под прикрытие чугунной задвижки.

Мы пробивались через ад.

В цехе стремительно падала температура: жидкий азот, вырывавшийся из лопнувших магистралей, испарялся с чудовищной скоростью, вымораживая влагу из воздуха. Дышать стало больно, каждый вдох обжигал бронхи ледяными иглами. Металлический пол под ногами покрылся тонкой, предательски скользкой коркой гладкого льда.

Сзади громыхнуло.

Отец Сергий замыкал отход, прикрывая Алину с ее терьерами. Титановый щит священника звенел от непрерывных попаданий импульсных зарядов. Металл раскалялся докрасна, пластины солнечных батарей на внешней стороне щита лопались и осыпались черной шелухой. Рядом с ним бежал Люциус: крупный доберман в зеркальном жилете метался короткими зигзагами, отвлекая окуляры роботов на свои отражающие бока и сбивая фокусировку систем наведения.

— Проходим шлюз! — голос Михалыча перекрыл грохот рушащихся конструкций.

Старик бежал к узкому проему сбойки. Несмотря на переломанные ребра и распоротое плечо, в подземных коммуникациях метростроевец ориентировался быстрее любого компьютера. В руке он по-прежнему сжимал свой тяжелый железнодорожный лом. Буран бежал рядом с ним массивной серой скалой, не обращая внимания на свист осколков.

И в этот момент автоматика станции нанесла ответный удар.

«Внимание. Критическая разгерметизация первого контура. Активация противопожарной отсечки шахты».

Сверху, по тяжелым вертикальным направляющим, с оглушительным скрежетом и воем гидравлики сорвалась противоатомная бронезаслонка шлюза. Десятитонная стальная плита, обшитая свинцом, летела вниз, чтобы намертво запечатать аварийный ствол и запереть нас в морозильной камере депо.

— Назад! — в ужасе крикнула я, видя, как полотно ворот неотвратимо падает к бетонному порогу.

Слишком поздно. Плита уже перекрыла две трети проема. До пола оставалось меньше восьмидесяти сантиметров, когда Михалыч, не сбавляя хода, рыбкой бросился вперед на обледенелый бетон.

— Держи, мать твою! — взревел старик.

Он на лету вогнал толстый граненый конец железнодорожного лома прямо под падающую кромку ворот, уперев его в чугунный порог, а следом, извернувшись всем телом, подбил ногой тяжелый реечный домкрат ДР-8, валявшийся у входа в сбойку.

Страшный удар содрогнул бетонные своды.

Десятитонная стальная плита врезалась в заклинивший домкрат и лом. Сталь застонала, скрежет искривленного металла ударил по барабанным перепонкам. Лом изогнулся дугой, но выдержал, заклинив заслонку в полуметре от пола. Из-под плиты с визгом вырвалась струя сжатого воздуха.

Образовалась узкая, темная щель. Пролезть в нее можно было только ползком.

— Живо! В сбойку, щенки! — Михалыч лежал на боку, навалившись всем весом здорового плеча на рукоять домкрата, которую било мелкой, смертельной вибрацией. Лицо старика побагровело от запредельного напряжения, из разбитого носа капала кровь, изо рта вырывались клубы белого пара. — Клинит его! Металл плывет! Быстрее, пока не срезало к чертям!

Артур первым подлетел к щели:

— Алина, ныряй!

Девушка, прижимая к груди рюкзак с приборами и верещащую Гайку, упала на живот и протиснулась под плитой в темный штрек. Следом за ней, скользя по бетону, пролетели Стич и Пиксель.

— Паша, ползи! — Артур силой толкнул в плечо замершего фельдшера.

Паша упал на колени, протолкнул вперед Шерлока:

— Вперед, дурак, ищи сухой угол! — и протиснулся следом сам, задев стальной край ворота сломанным плечом и завыв от боли.

Я оглянулась назад.

Из морозного тумана вынырнули трое «Легионеров». Их манипуляторы поднялись, стволы импульсников с жужжанием заряжали накопители.

Отец Сергий сделал шаг назад, заслоняя нас своим изувеченным щитом. Очередной залп пробил титановую пластину насквозь, вырвав кусок кевлара на плече священника. Сергей покачнулся, опустился на одно колено, но щит не бросил:

— Яна, уводи бордеров! — прохрипел он, сплевывая кровь. — В шахту! Живо!

Эйдан и Эйля по моей короткой команде вихрем скользнули под плиту. Я упала на живот, обдирая ладони о ледяную крошку, и втянулась в спасительный полумрак вентиляционной сбойки. Следом за мной Артур буквально швырнул под заслонку Спарту, а затем втащил раненого отца Сергия вместе с Люциусом.

Все были по ту сторону. Кроме одного.

Михалыч по-прежнему лежал у порога снаружи. Реечный домкрат под чудовищным весом плиты начал медленно, со страшным треском сминаться. Стальной лом пошел микротрещинами.

— Михалыч! — Артур упал на колени с нашей стороны шлюза, протягивая сквозь щель обе руки. — Бросай рычаг! Хватайся за руки, мы выдернем тебя! Быстрее!

Старик медленно повернул голову. На его посеревшем, изрезанном морщинами лице не было паники. Только бесконечная, застарелая усталость и абсолютная ясность человека, который подошел к своему последнему забою.

— Куда выдернешь, сынок? — сипло, с тяжелым бульканьем в перебитой груди усмехнулся старик. — Руки расцеплю — домкрат срежет за четверть секунды. Вас тут всех этой плитой пополам перерубит, как селедку в банке. А снаружи эти консервы уже на пятки наступают.

Он взглянул на шеренгу «Легионеров», поднимающих оружие в десяти метрах от шлюза.

— Михалыч, не дури! — крикнул сзади Паша, пытаясь дотянуться до старика из темноты штрека. — Мы вытащим, я тебя дотащу!

— Уймись, фельдшер, — мягко, почти по-отечески оборвал его старик. — Ты бабу свою спасай. Доживи до нее. А я свое отгулял. Я эту ветку сорок лет назад своими руками копал. Каждый тюбинг знаю. Здесь и останусь. Мое метро.

Рядом с ним, заслоняя старика от надвигающихся андроидов, стоял Буран.

Огромный кавказский волкодав не пытался протиснуться в спасительную щель. Его густая серая шерсть побелела от осевшего инея, превратив пса в мифического зверя, вышедшего из вечной мерзлоты. Буран широко расставил мощные лапы, прижал уши и оскалил длинные желтоватые клыки, из пасти вырывался густой пар. Пес не лаял. Он глухо, утробно рокотал — так рокочет завал в шахте перед окончательным обрушением породы.

Один из штурмовых роботов шагнул вперед, наводя карабин на раненого Михалыча.

Буран сорвался с места молча.

Восемьдесят килограммов ярости, костей и плотных мышц врезались в грудную броню «Легионера». Раздался звон сорванных сервоприводов, андроид потерял баланс и с грохотом рухнул на спину. В следующий миг мощнейшие челюсти волкодава, способные перекусить берцовую кость быка, сомкнулись на гидравлическом шланге охлаждения головы робота. Металлическая оплетка брызнула искрами, густое черное масло хлынуло на белую морду пса.

Второй робот вскинул карабин, целясь Бурану в бок.

Михалыч, превозмогая нечеловеческую боль, свободной рукой выхватил из-за пояса тяжелую путейскую кувалду:

— Пошел вон от моей собаки, кусок жести! — взревел старик.

Кувалда с размаху вошла прямо в коленный сустав стрелявшего андроида, разнося гироскоп в дребезги.

Робот зашатался, заряд импульсника ушел в потолок, выбив сноп бетонной пыли. Но сзади уже накатывала остальная цепь.

Михалыч оглянулся на нас в последний раз. Глаза старика встретились с моими:

— Веди их, Яна. Ты смышленая. У вас всё получится... Не оглядываться!

Старик перехватил кувалду обеими руками и со всей оставшейся силой ударил по опорной пятке заклинившего домкрата.

— Нет! — закричала Алина, зажимая рот руками.

Домкрат выбило из паза. Согнутый в дугу лом с визгом лопнул, разлетевшись на осколки.

Десятитонная стальная бронезаслонка рухнула на чугунный порог с грохотом разорвавшейся бомбы. Пол под нашими ногами подпрыгнул, ударная волна швырнула нас на стены узкого тоннеля, осыпая вековой известкой и ржавчиной.

Шлюз запечатало наглухо.

По ту сторону толстого металла еще несколько секунд доносились глухие, смазанные звуки: яростный, победный рев кавказца Бурана, сухой треск импульсных выстрелов, скрежет сминаемого железа и глухой, сиплый мат старого метростроевца.

А затем в глубине цеха сдетонировал вскипевший фреоновый коллектор.

Глухой подземный взрыв сотряс станцию. Толстая бронеплита заслонки выгнулась внутрь снопом раскаленных газов, швы между тюбингами затрещали.

И всё стихло.

В узкой вентиляционной сбойке воцарилась гробовая, ледяная тишина, нарушаемая лишь прерывистым плачем Алины и тяжелым, хриплым дыханием раненого отца Сергия.

Спарта подошла к бронедвери, ткнулась черным носом в щель засова, втянула запах гари и тихо, по-волчьи заскулила. Люциус медленно опустил голову на лапы, не сводя взгляда с запертого шлюза.

Шерлок сидел рядом с Пашей, прижав уши к шее. Фельдшер сидел на корточках, вжавшись затылком в сырую стену тоннеля, и молча смотрел на свои окровавленные пальцы.

Эйдан подошел ко мне шаг в шаг, положил тяжелую морду мне на колени и заглянул прямо в глаза. В его взгляде не было страха. Только спокойная, бесконечная преданность и напоминание: мы живы, а значит, нужно идти дальше.

Где-то далеко наверху, в мертвом спящем городе, сквозь толщу бетона и земли, зазвучал тонкий, протяжный гул.

Это закипали сервера Odyssey. Хладагент перестал поступать в шпиль.

Первый рубеж пал. Замки на капсулах начали открываться.

(Продолжение следует)

Подземный кабельный коллектор дышал могильным холодом, застоявшейся сыростью и кислым запахом машинного масла.

Здесь не было ветра, но воздух казался плотным, вязким от взвеси испарений. Под ногами чавкала жирная черная грязь вперемешку с мелким гравием, осыпавшимся со сводов за десятилетия забвения. Сверху, по пучкам силовых кабелей толщиной в человеческую ногу, с мерным сухим стуком падали капли конденсата.

Михалыч шел первым. Старик двигался в полутьме уверенно, словно видел сквозь бетон. Левой рукой он держал тяжелый железнодорожный лом, используя его как упор при шаге, а его искалеченное правое плечо было намертво стянуто эластичными бинтами поверх распоротой брезентовой куртки. Буран ступал за ним след в след, бесшумно переставляя когтистые лапы по влажному бетону и лишь изредка задевая боками сырые чугунные тюбинги.

Шерлок бежал впереди на коротком поводке, прижимая длинные бархатные уши. Бигль почти не поднимал головы: его мокрый черный нос жадно ловил сквозняки на стыках дренажных труб. Собака чуяла то, чего не видели люди и приборы — химический след озона от искрящих изоляторов и тяжелый, сладковато-приторный дух утечки хладагента. Стоило псу глухо всхрапнуть и вильнуть в сторону, как Михалыч тут же останавливал колонну коротким жестом лома, обводя группу мимо оголенных проводов под напряжением.

Артур замыкал строй вместе со Спартой. На его рассеченной щеке чернела запекшаяся корка, сбитые пальцы были туго перебинтованы, но взгляд инструктора непрерывно сканировал верхний ярус кабельных подвесов. Спарта двигалась как пантера — пружинисто, низко, ни на секунду не теряя визуального контакта с коридором за нашими спинами.

— Впереди распределительный штрек депо, — глухо просипел Михалыч, не оборачиваясь. Голос старика гулко раскатился по трубе. — Раньше туда отстойные поезда загоняли на ночную промывку. Потом эту ветку от метро отрезали, глухую бетонную пробку поставили и запитали туда насосы от магистрального водовода. Если память не изменяет, за поворотом будет шахта технологического шлюза.

Мы вынырнули из узкого штрека на решетчатую металлическую эстакаду, нависшую над огромным подземным залом.

Зрелище заставило нас замереть.

Старое советское депо превратилось в циклопический механический орган. Там, где когда-то стояли ремонтные канавы и домкраты для вагонов, теперь тянулись сотни вертикальных труб, покрытых толстым слоем белого инея. Воздух звенел от низкочастотного гула: гигантские криогенные компрессоры перекачивали тысячи литров сжиженного газа и ледяной дистиллированной воды в сторону высотного шпиля Odyssey. От труб во все стороны расходился белый ледяной туман, стелющийся по полу плотным слоем в метр толщиной.

— Вон она, насосная, — указал Михалыч черенком лома на застекленную конторку диспетчерской на противоположной стороне цеха. — Там главный пульт аварийного сброса.

— Не дергаться, — Артур перехватил старика за здоровое плечо и силой осадил за массивную двутавровую балку. — Смотрите на балки перекрытий.

Я пригляделась сквозь белесую пелену пара.

На высоте трех метров прямо под потолком тускло тлели синие светодиоды. Две автоматические импульсные турели кругового обзора медленно вращали спаренными стволами, перекрывая перекрестным огнем единственный металлический трап, ведущий к диспетчерской. Тонкие красные лучи лазерных дальномеров бесшумно чертили сетку на ржавом железе пола.

Человек там не прошел бы и трех шагов. Крупную собаку электроника срезала бы за секунду до прыжка.

— Дальномеры завязаны на тепловой контур и оптику, — быстро прошептала Алина, сползая на корточки рядом со мной. Глаза девушки лихорадочно блестели. — Если попытаться обойти по низу — зацепит датчик объема. Но кабели питания турелей идут открытым способом — вон по тому перфорированному жестяному коробу под потолком. Короб слишком узкий для человека. Даже Буран туда не протиснется.

Она опустила руку к поясу, отстегивая карабины со шлеек своих терьеров.

Стич и Пиксель мгновенно подняли морды. Уши торчком, маленькие тела задрожали от концентрированного охотничьего азарта. На спинах у собак были закреплены миниатюрные подсумки, откуда торчали ручки кусачек-бокорезов с изолированными рукоятками.

— Стич, Пиксель, — Алина говорила одними губами, четко артикулируя каждое слово прямо в черные мокрые носы. — В трубу. Искать жилу. Грызть. Вперед.

Два белых комка с рыжими пятнами сорвались с места без единого звука. Они не бежали — они стелились по ржавым металлическим фермам, словно ласки.

Стич первым нырнул в проржавевшую щель вентиляционного короба, Пиксель скользнул следом за ним. Через секунду из темной трубы под потолком послышалось сухое шуршание когтей по жести и яростное, глухое сопение. Мелкие норные охотники делали то, ради чего их породу выводили веками: они шли в узкую нору за опасным зверем, только вместо барсука зверем был пучок оптоволокна под напряжением.

Красный лазерный луч турели на секунду дрогнул, метнувшись к коробу. Сердце у меня ушло в пятки.

Внутри трубы раздался отчетливый металлический хруст перекушенного кабеля, следом — короткий сноп голубых искр.

Левая турель дернулась, бессильно клюнула стволами вниз и погасла, жалобно щелкнув обесточенным реле. Через секунду точно так же ослепла и замерла правая. Из круглого раструба вентиляции высунулась довольная, перемазанная в вековой саже морда Стича: порванное ухо терьера задорно подергивалось, а в зубах он победно сжимал кусок черной изоляции.

— Чисто! — выдохнула Алина, подзывая собак свистом сквозь зубы.

— Пошли, живо, — скомандовал Артур.

Мы рванули по обледенелому трапу через туман, перепрыгивая через инеевые наплывы на трубах. Холод обжигал легкие, металлический настил скользил под рифлеными подошвами. Эйдан и Эйля шли плотно по бокам от меня, готовые в любой миг подставить плечо или изменить траекторию.

Но стоило нам ступить на площадку перед диспетчерской, как пол под ногами заходил ходуном.

С глухим металлическим ударом, от которого зазвенели стекла конторки, из технологического приямка для обслуживания компрессоров поднялась тяжелая тень.

Это был «Претор». Промышленный охранный шагоход тяжелого класса. Шесть толстых паучьих опор с гидравлическими демпферами, сплюснутый корпус из броневой стали, выкрашенный в грязно-желтый цвет аварийной службы, и два массивных рабочих манипулятора. На правом мерцал высокочастотный плазменный резак для разделки рельсов, на левом бешено раскручивался тяжелый пневматический бур.

Машина не говорила человеческим голосом. В ней не было стримеров или сетевых зевак. Это был чистый заводской протокол Odyssey: ликвидация биологического загрязнения контура.

Шагоход повел центральным окуляром, выставил плазменный факел и с визгом сервоприводов рванул на нас по дуге, подминая под себя металлические стойки перил.

— Рассыпались! — заорал Артур.

Спарта сработала на чистых рефлексах. Рыжая малинуа не стала атаковать лоб в лоб бронированную тушу. Она взлетела на перила эстакады, оттолкнулась лапами от вертикальной балки и в высоком бреющем прыжке обрушилась на спину робота прямо за защитным куполом центрального процессора. Ее челюсти с силой сомкнулись на толстом жгуте кабелей поворотного механизма камеры. Раздался треск разрываемой резины.

Шагоход взревел перегруженным насосом, резко крутанулся на месте, пытаясь сбросить собаку центробежной силой. Спарта успела спрыгнуть за долю секунды до того, как плазменный резак полоснул по пустому воздуху, оставив на бетонной стене оплавленный багровый шрам.

— Эйдан, комбай! Эйля, авей! — закричала я во весь голос, чувствуя, как адреналин выжигает страх.

Бордеры поняли задачу без повторов. Они начали свой смертоносный пастуший танец, которому их учили на зеленых лугах, но который здесь превратился в оружие выживания.

Эйдан по широкой дуге зашел слева, провоцируя машину на выпад, и резко лег на брюхо за миллисекунду до удара гидравлической лапы. Стальная опора со скрежетом вонзилась в бетон, выбив фонтан каменной крошки. В этот же миг Эйля вынырнула справа, закружила шагоход, переключая внимание уцелевших боковых сенсоров на свой мелькающий мраморный бок. Робот дергался, пытаясь поймать две неуловимые точки, его приводы перегревались, с шипением стравливая масло.

— Отец Сергий, держи отход! — крикнул Михалыч, перехватывая лом обеими руками.

Священник шагнул вперед, выставив перед собой изувеченный титановый щит. Сноп искр от плазменного резака ударил прямо в пластины, ослепив весь зал белой вспышкой. Металл затрещал, но Сергей устоял на ногах, вогнав тяжелые ботинки в рифленый настил:

— Господи, укрепи руку мою! — глухо прорычал он сквозь зубы.

Этого момента хватило Михалычу. Старый метростроевец с яростным ревом поднырнул под выставленный щит и с размаху вогнал острие железнодорожного лома прямо в открывшийся сустав опорной лапы шагохода, заклинив шестеренчатую передачу.

Раздался сухой металлический визг. Шестеренки перемололо в крошку. Шагоход накренился на правый борт, потеряв равновесие.

Артур в два прыжка оказался на броне поверженной машины, выхватил из разгрузки тяжелый стальной клин и ударом кувалды вогнал его в щель реакторного отсека. Раздался глухой хлопок, из сочленений повалил едкий серый дым. Окуляры машины угасли. Шестиногая туша окончательно затихла, осев на обломанные манипуляторы.

В цехе снова повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь гулом насосов и свистом выходящего пара.

— В диспетчерскую, живо! — Артур спрыгнул с брони, тяжело опираясь на колено.

Мы ввалились в застекленную конторку. Алина сбросила рюкзак на пульт, выхватила свою черную карболитовую «цэшку» Ц4353 и набор отверток. Ее пальцы действовали с пугающей скоростью: она вскрыла клеммную коробку центрального терминала, накинула щупы на контрольные точки шины данных и подключила армейский ноутбук.

На экране с бешеным мерцанием побежали зеленые строки декодированных логов.

— Есть контакт с главным ядром депо, — прерывисто дыша, заговорила Алина. — Я перехватила директивы Odyssey по нашему сектору. Смотрите...

Она развернула экран к нам, и мы с Пашей склонились над картой.

— Никакого сноса на щебень и арматуру тут нет, — прошептала Алина, и в ее голосе прозвучал неподдельный ужас. — Машине плевать на старый металл, у нее на Урале и в Сибири автоматические комбинаты работают на полную мощность. Ей не нужны наши кирпичи.

— А что ей нужно? — нахмурился Паша, вытирая пот со здоровой брови.

— Земля и силовые узлы. Смотри на схему генерального плана: наш спальный район построен прямо над кольцевой высоковольтной развязкой от двух атомных станций. Здесь сходятся магистральные кабели сверхвысокого напряжения. Сейчас эти гигаватты бессмысленно распыляются на обогрев миллионов пустых кухонь, освещение дворов и работу старых подстанций. Odyssey сносит дома не ради стройматериалов. Она зачищает территорию под установку гигантских буферных накопителей — Megapack-полей.

Она ткнула пальцем в трехмерную модель:

— Вместо жилых кварталов здесь встанут монолитные блоки серверных кластеров нового поколения. Глухие кубы без окон, которым нужно прямое подключение к подземным пластам воды для охлаждения. Дома сносят потому, что биологический город для машины — это паразитный тепловой и радиочастотный шум, который мешает синхронизации со спутниковой группировкой. Людей в квартирах усыпили просто как временную пробку, пока возводились внешние контуры!

— Господи помилуй... — тихо выдохнул отец Сергий, глядя на экран. — Они строят храм абсолютного разума на костях тех, кто дал им жизнь.

— Подождите, — Паша внезапно подался вперед, вглядываясь в правый нижний угол терминала, где горели строки цифровой подписи протокола безопасности насосов.

Его лицо побелело сильнее, чем белый туман за окном диспетчерской. Глаза фельдшера расширились.

В строке «Авторизация контура криогенной защиты» четко, без помарок горел цифровой сертификат: «Auth_ID: S.V._Voskresensky // Venture_Bio_Cluster_2024».

Паша медленно, словно во сне, повернул голову к священнику.

— Воскресенский... — голос фельдшера дрожал от накатившей, слепой ярости. — Сергей Владимирович Воскресенский. Твоя фамилия?

Сергей замер. Взгляд священника потемнел, плечи под порванным подрясником опустились.

— Моя, Павел, — тихо, не отводя глаз, ответил он.

— Твоя?! — Паша шагнул к нему, забыв про сломанную руку и разорванную бровь. В его здоровом кулаке побелели костяшки. — Это твой личный сертификат безопасности?! Это ты... ты разработал систему аварийной блокировки капсул?!

— Я руководил разработкой протокола удержания биоинтерфейса, — глухо, со страшным спокойствием произнес Сергей. — Три года назад. По заказу фонда.

— Ты... мразь! — сорвался на крик Паша, и эхо его крика ударило в бронестекла конторки. Шерлок у его ног испуганно прижал уши и тихо заскулил. — Из-за твоей поганой подписи я не смог выдернуть Ленку из капсулы! Я стоял над ней с монтировкой, а капсула орала про «нарушение протокола Воскресенского» и грозила выжечь ей мозги разрядом тока! Это твои формулы убили ее! Твои программы держат миллионы людей в гробах, пока ты тут крест на пузо нацепил и святого из себя строишь?!

Паша замахнулся здоровой левой рукой, целясь священнику прямо в челюсть.

Сергей даже не шелохнулся. Он не поднял титанового щита, не закрылся рукой. Он просто закрыл глаза, готовый принять удар сполна.

— Стой! — Артур железной хваткой перехватил кулак фельдшера в воздухе, резко вывернув его в сторону. — Прекратить балаган!

— Пусти, Артур! Он за это ответит! — хрипел Паша, задыхаясь от ярости и слез.

— Никто ни за что сейчас отвечать не будет, — Артур с силой впечатал Пашу спиной в стену конторки, удерживая предплечьем. — Слышишь меня, фельдшер? Если бы не Сергей со своим щитом — тебя бы еще на складе на куски порубили. А если мы сейчас не перекроем хладагент, через пятьдесят минут твоя Лена сгорит вместе со всей памятью этого сервака! Хочешь свести счеты? Доживи до утра. Вытащи жену. А потом бей морду кому влезет!

В этот момент под потолком зала с оглушительным, закладывающим уши визгом взвыла сирена боевой тревоги.

Красные аварийные проблесковые маяки окрасили ледяной туман за стеклом в цвет свежей крови.

Из речевых информаторов станции зазвучал сухой, ровный женский голос синтезатора Odyssey:

«Внимание. Зафиксировано физическое повреждение охранного периметра узла 04. Протокол автономии нарушен. Активация резерва глубокой зачистки. Время до герметизации зала компрессоров: сто двадцать секунд. Повторяю: сто двадцать секунд».

На дальнем конце цеха с тяжелым грохотом распахнулись аварийные ворота тоннеля, и из темноты блеснули десятки узких алых визоров шагающих андроидов второй волны.

(Продолжение следует)

Тяжелый стальной засов со скрежетом вошел в ответную планку. Металл отозвался глухой вибрацией по кирпичной кладке, отсекая промозглый сквозняк заброшенного двора. В полуподвале вагончика ДОСААФ воцарилась густая, давящая тишина. Слышно было только, как потрескивает закопченный фитиль в стеклянной колбе керосинки, да мерно, тяжело дышат уставшие собаки.

В замкнутом пространстве пяти на четыре метра их собралось семеро. В обычной мирной жизни свести на одном пятачке взрослого кобеля кавказской овчарки, добермана, рабочую суку малинуа, пару бордеров и троих терьеров означало бы гарантированную драку за лидерство до первой разорванной холки. Но животные считывали происходящее вокруг куда глубже людей. Пустота за порогом, металлический запах чужих сенсоров в воздухе и отсутствие привычного городского шума напрочь отбивали у них желание делить территорию. Стая инстинктивно сжалась в единый организм.

Буран лег тяжелой серой глыбой прямо под дверью, привалившись широким крупом к промерзшему порогу. Старый волкодав не спал: он положил массивную, изрезанную шрамами голову на передние лапы и не мигая смотрел в щель под порогом, фильтруя каждый шорох за стеной. Люциус застыл в дальнем углу словно статуя из черного гранита. Доберман сидел с идеально прямой спиной, лишь изредка поводя купированными ушами в сторону вентиляционной шахты, откуда тянуло сыростью осенней земли. Спарта лежала на животе на сложенном армейском брезенте. Ее сухие мускулы под короткой рыжей шерстью оставались натянутыми струнами: янтарные глаза контролировали сразу два сектора — дверь и угол, где сидела Алина.

Эйдан опустился у моих колен, прижавшись боком к штанине и ровно выдыхая горячий воздух мне в ладонь. Он не суетился, не крутил головой — он держал меня в поле зрения, готовый среагировать на малейшее изменение моего пульса. Эйля вытянулась на полу вдоль моих ботинок, положив узкую серо-белую морду прямо на носки обуви. На нее это было совершенно не похоже. Своенравная, независимая и резкая сука терпеть не могла телячьих нежностей, никогда не терлась об ноги и ласку воспринимала почти с презрением, предпочитая держать вежливую дистанцию в полтора метра. Но сейчас даже эта гордая собака искала тактильного контакта, чувствуя глухую, липкую тревогу, затопившую подвал.

Алина сидела за шатким столом, склонившись над синим язычком сухого спирта. В маленькой жестяной кружке закипали остатки темной, дважды процеженной воды. Пальцы девушки мелко подрагивали, а в свете открытого огня на ее осунувшемся бледном лице резко проступали веснушки и въевшаяся в кожу серая копоть от паяльника.

— Мужики там в дерьмо вляпаются, — негромко произнесла она в пустоту угла, не оборачиваясь. Стич и Пиксель лежали у нее под стулом, свернувшись в плотный клубок, а самая мелкая, Гайка, залезла хозяйке прямо под растянутый шерстяной свитер, выставив наружу только влажный черный нос и круглые блестящие пуговки глаз. — Ох, вляпаются.

— Артур знает, что делает, — отозвалась я, хотя внутри под ребрами неприятно ныло. — Михалыч всю жизнь на подземных стройках провел, в аварийке повидал всякого. Сергей тоже мужик здоровый, да и не из пугливых.

— Ты просто не видела этих уродов, Яна, — Алина горько усмехнулась, сняла кружку со спиртовки закопченными плоскогубцами и осторожно подула на темный кипяток. — Хрящ до всего этого кошмара старшим смены охраны на оптовом терминале сидел. Вор, садист, с сизой от дешевого пойла мордой. Держали его на объекте только потому, что нормальный трезвый человек за те гроши в сыром неотапливаемом ангаре сутками гнить не согласился бы. Вокруг него крутились такие же отбросы: бывшие сидельцы из рабочих бараков промзоны, слесари-вахтовики, которых с заводов с волчьим билетом погнали за беспробудные запои, опустившиеся базарные грузчики. Им банковский скоринг даже микрозайм под тысячу процентов не одобрял — алгоритм Odyssey их сразу занес в графу биологического балласта. А когда город выключили и закон кончился, у них последние тормоза сорвало. В них человеческого не осталось ни на грош. Только утроба и глухая, звериная злоба на весь белый свет.

Она сделала крошечный глоток, скривилась от металлического привкуса и обхватила кружку обеими ладонями, пытаясь согреть озябшие пальцы.

— Я людей сейчас боюсь куда больше, чем патрульных дронов, — тихо продолжила она, глядя, как Гайка под свитером устраивается поудобнее. — Дрон понятен. У него есть оптика, жесткий алгоритм поиска, сектор обстрела и слепая зона. Он действует рационально. А пьяная или осатаневшая от безнаказанности тварь непредсказуема. Она ударит трубой по затылку просто потому, что ей не понравился твой чистый воротник или твоя собака.

Алина замолчала. В тишине слышно было, как снаружи по жестяному отливу окна застучали редкие, тяжелые капли холодного осеннего дождя.

— Я ведь в детстве свято верила, что мир устроен логично и справедливо, — заговорила она снова, и голос ее стал глуше, сбивчивее, словно прорвало плотину многолетнего одиночества. — Мечтала станки с ЧПУ проектировать, в космос аппараты запускать. Отец у меня на оборонном наладчиком станков всю жизнь отпахал. Приходил со смены уставший, руки в машинном масле, а вечерами сажал меня рядом, раскладывал принципиальные схемы и объяснял, как работает триггер или логический вентиль. Я таблицы истинности в третьем классе знала лучше, чем таблицу умножения. А потом в школе началась эта проклятая оптимизация. Помнишь?

Я молча кивнула. Сложно было забыть те пять лет, когда систему образования планомерно и методично ломали через колено.

— Из программы тихо, без шума вычеркнули нормальную алгебру с доказательствами, вырезали стереометрию, тригонометрию свели к примитивным тестам-угадайкам с четырьмя кнопками на планшете. Вместо сочинений по классике ввели обязательные тесты на «эмоциональную лояльность бренду» и сетевую социализацию. Из нас целенаправленно штамповали стадо послушных, безмозглых потребителей, не способных сложить два и два. Если ты на уроке физики поднимал руку и спрашивал, почему в формуле взят именно этот коэффициент, учитель смотрел на тебя с неприкрытым раздражением. А завуч потом вызывала мать в школу и капала на мозги: «У вашей девочки девиантная фиксация на механизмах, она не вписывается в командные онлайн-активности класса, покажите ее школьному психологу».

Алина сжала кружку так сильно, что побелели суставы пальцев.

— Я еле дотянула до выпускного вечера. Аттестат забрала, дома в старый брезентовый рюкзак кинула отцовскую стрелочную «цэшку» — комбинированный прибор Ц4353 в толстом черном карболитовом корпусе, с которым он тридцать лет на заводе провел, да набор немецких часовых отверток с алмазными жалами, что батя берег пуще глаза. И рванула за три тысячи километров, на другой конец страны, в старый политех.

— И стоило оно того? — негромко спросила я.

— Стоило, — Алина слабо, упрямо улыбнулась уголками губ. — Холодная общага с тараканами размером со спичечный коробок, вечные сквозняки по коридорам, душ на первом этаже по жетонам и вечно подгорающие синие макароны на общей плите. Зато на кафедре стояли живые ламповые осциллографы, генераторы частот и тяжелые станки советской сборки, которые никакая цифра не брала. Я там ночами сидела, дышала канифолью и чувствовала себя абсолютно счастливой, пока сокурсники в комнатах глушили дешевое пиво или залипали в первые пробные шлемы виртуальности. Я с людьми тогда окончательно разучилась общаться. Смотрела на них и видела манекены. Разговоры только про новые кредиты на шмотки, скидки на доставку еды да стримы блогеров. А потом я Стича нашла.

Она опустила руку под стол и ласково потрепала спящего терьера за рваное ухо:

— Какой-то мажор из нового корпуса купил себе щенка из фильма «Маска» ради красивых видео в профиле. А когда пес от избытка дурной энергии перегрыз сетевой кабель и разодрал диван, его просто выбросили на улицу в январский буран. Я нашла его за мусорными баками возле столовой: худой, весь в язвах, он насмерть дрался с огромной крысой за кусок засохшего хлеба. Ухо ему тогда распороли на две части, кровь хлестала. Я притащила его в комнату, подпольно зашила медицинской иглой, вымыла дегтярным мылом. Он с тех пор за меня жизнь отдаст не раздумывая. Потом Пикселя из заваленного строительным мусором дренажного колодца достала. Гайку подобрала на платформе электрички. С собаками всё честно, понимаешь? Пес не врет. Ему глубоко плевать, сколько у тебя баллов в рейтинге, какая у тебя куртка и есть ли деньги на карте. Если ты его не предал — он идет с тобой до конца.

Внезапно тяжелая вытяжная труба под потолком глухо звякнула.

Спарта сорвалась с места без единого звука. Малинуа мгновенно перешла в низкую стойку у двери, шерсть на ее загривке встала жестким гребнем, а губы приподнялись, обнажая длинные белые клыки. Люциус пружинисто шагнул вперед, отрезая нас с Алиной от входного тамбура. Буран медленно, тяжело поднялся на все четыре лапы, заслонив дверной проем своей исполинской спиной, и издал утробный, вибрирующий в грудине рык.

Снаружи, по толстому металлу внешней гермодвери, раздался отчетливый стук: три коротких, сухих удара ломом, выверенная пауза и два глухих, тяжелых толчка в нижнюю петлю.

— Свои, — выдохнула я, сбрасывая засов и оттягивая тяжелую створку на себя.

В лицо ударил ледяной сквозняк, пахнуло осенней грязью, гарью жженого пороха, сырой ржавчиной, свежей кровью и тошнотворным, кислым духом немытых тел вперемешку с денатуратом.

Мужчины буквально ввалились внутрь, пошатываясь и цепляясь за косяк плечами, словно у них подкосились колени.

Михалыч с гулким грохотом опустил на бетонный пол три двадцатилитровые канистры из белого полупрозрачного пластика. Вода внутри плескалась чистая, прозрачная как слеза. Рядом со стариком на пол тяжело шлепнулся разорванный брезентовый вещмешок: сквозь прореху виднелись мятые банки армейской тушенки в темно-сером слое солидола и целлофановые пакеты с медикаментами — пачки антибиотиков, жгуты, шприцы.

Сам Михалыч выглядел страшно. Седая борода старика слиплась от запекшейся черной крови, правый рукав брезентовой спецовки метростроевца висел грязными лохмотьями, обнажая распоротое плечо. Из глубокой рваной раны темными каплями сочилась кровь — следы удара сплющенной водопроводной трубой. Он тяжело осел спиной на штабель досок, запрокинул голову и со свистом, хрипя отбитыми ребрами, втянул воздух:

— Падаль... — выдавил старик, сплевывая на пол розовую пену. — Осатанели совсем... Ни креста, ни совести у выродков...

Паша рухнул на колени прямо у порога, не в силах сделать больше ни шага. Лицо бывшего фельдшера скорой стало серым, пепельным. Под левым глазом наливался огромный иссиня-черный желвак, намертво закрывший веко, а правая рука неестественно, мертво свисала вдоль корпуса — плечевой сустав был напрочь выбит из сумки. В левой руке он всё еще судорожно сжимал рукоять тяжелого травматического пистолета. Затвор стоял на задержке — обойма была пуста до последнего патрона.

Шерлок с тонким, плачущим скулежом бросился к хозяину. Бигль крутился вокруг него, тычась мокрым горячим носом в изодранные штанины и пачкая уши в грязи. Паша уткнулся лбом в шелковую холку собаки и мелко, судорожно затрясся — его накрыл дикий отходняк после пережитого шока.

Артур стоял у стены, навалившись на нее боком. На его лице не осталось и следа прежней армейской невозмутимости. От левого виска через всю скулу тянулся косой багровый порез с рваными краями — полоснули разбитым горлышком бутылки. Воротник его куртки насквозь пропитался кровью. Костяшки пальцев на обеих руках были сбиты до надкостницы и превратились в кровоточащее месиво. Он тяжело сплюнул сгусток крови в угол, хрипло дыша носом:

Спарта подошла к проводнику шаг в шаг, шумно втянула ноздрями запах крови на его руках и тихо заворчала в темноту коридора.

— Отставить, Спарта, — Артур захлопнул створку ногой и ударом ладони вогнал засов в паз. — Всё. Кончились они.

Единственным, кто сохранял относительно ровный шаг, был отец Сергий, но и ему досталось полной чашей. Грубый темный подрясник превратился в лохмотья, оголяя тяжелый кевларовый жилет, а на самодельном титановом щите из панелей солнечных батарей чернели глубокие вмятины от свинцовой картечи и глубокие зарубки от плотницкого топора.

— Что там случилось?! — я метнулась к Паше, на ходу доставая из санитарного подсумка ножницы и перевязочные пакеты.

— Скотобойня за помойку, — глухо бросил отец Сергий, сбрасывая щит на верстак. — Мы зашли в центральный пролет терминала. Ворота нараспашку, внутри вонь несусветная — денатурат, прелая тухлятина, моча. Они прямо посреди ангара бочку железную поставили, палили крашеные поддоны и жрали паленый спирт вперемешку с просроченными таблетками из разграбленного аптечного киоска. Хрящ этот в засаленном милицейском тулупе сидел на ящике. Морда в язвах, белки глаз желтые, зрачки в точку. Михалыч по-людски попытался: выставил аккумуляторы от шуруповертов, тушенку, говорит — мужики, нам чистая вода нужна из резерва и медикаменты, давайте меняться.

— А этот упырь даже рта не открыл, — просипел Михалыч, жмурясь от боли, пока Алина дрожащими руками щедро поливала перекисью его разорванное плечо; пена шипела и пузырилась грязно-серым. — Вытащил из-под тулупа обрез курковки двенадцатого калибра и прямо от ящика с пяти метров спустил курок. Без разговоров. Если б батя щит не выставил — мне б кишки по бетонным балкам раскатало. Сноп дроби по титану ударил, искры с кулак размером полетели, Сергея отдачей на колено швырнуло.

— А дальше они полезли всей оравой, — Артур сполз по стене на пол, плотно прижимая марлевый тампон к распоротой щеке. Голос его звучал глухо, с неприятным хрустом в челюсти. — Семеро упырей. С обрезками арматуры, с топорами, с кухонными тесаками. Глаза стеклянные, боли вообще не чувствуют, визжат матом на ультразвуке и прут толпой, как зомби в дешевом кино. Тот, что с топором кинулся, на ходу задыхался ацетоном так, что у меня слезы из глаз брызнули. Я успел уйти с линии удара, топор скользнул по щеке, пришлось ломать ему шейные позвонки о край погрузочной эстакады.

— Я двоих в упор уложил, — голос Паши сорвался на сиплый шепот. Его плечи ходили ходуном под мокрой курткой. — Весь магазин до железки высадил... Резиновая пуля с метра в лицо череп дробит в кашу. Одному челюсть набок свернуло, второй упал, руками за висок держится, скулит, воет по-бабьи... Я пятнадцать лет на линейной скорой отпахал! Я таких уродов из петель вынимал, после передозов откачивал, вены спавшиеся на ощупь искал, до операционной на своих плечах тащил... А тут стоял посреди лужи мазута и давил на спуск, пока гильзы в лицо щелкали. Стоял и стрелял в живых людей...

— Заткнись, Пашка, — жестко, с нажимом оборвал его Михалыч, стискивая зубы так, что побелели скулы. — Не люди это были. Упыри конченые. Если б мы их там не положили — они бы тебя сейчас на той эстакаде на ремни живьем резали ради пары сухих носков и этой вот канистры. У них человеческого внутри ничего не осталось, выгорело всё. Мой Буран во сто крат человечнее любого из этой банды.

Отец Сергий молча подошел к Паше и опустился перед фельдшером на одно колено. Взгляд священника был тяжелым, скорбным, но совершенно трезвым. Он аккуратно взял поврежденную руку Паши за запястье и локтевой сгиб:

— Ты защищал ближних своих, Павел. Твое сердце болит — значит, ты еще жив, значит, душа твоя не омертвела. Но вины на тебе нет. Те несчастные сами выбрали свою погибель задолго до того, как переступили порог склада. Держись за Шерлока и дыши глубже. Сейчас вправлять будем.

Паша судорожно набрал полные легкие воздуха.

Сергей сделал резкое, сильное и выверенное движение: потянул руку на себя и резко повернул предплечье внутрь. В подвале раздался сухой, громкий хруст головки кости, встающей в суставную впадину.

Паша сдавленно, хрипло вскрикнул, до крови прикусив нижнюю губу, и бессильно уронил голову на загривок бигля. Шерлок замер, не шевелясь, только бережно, быстро слизывал соленый пот и кровь с виска своего хозяина.

Сергей поднялся, вытер руки спиртовой салфеткой и подошел к канистрам. Он сорвал тугую пластиковую пломбу с горловины.

По промозглому, пропитанному гарью подвалу разлился ни с чем не сравнимый запах чистой, свежей колодезной воды.

Мужчина наполнил глубокую алюминиевую миску и бережно поставил ее перед Бураном. Старый кавказец шумно, жадно задвигал широким шершавым языком, расплескивая капли по бетону. Следом до краев наполнились поилки для Спарты, Люциуса, моих бордеров и маленьких терьеров. Собаки пили спокойно, соблюдая строгую очередность и уважение к рангам стаи.

Михалыч достал из кармана складной нож, подцепил крышку армейской банки с тушенкой, с чавкающим звуком вспорол жесть и протянул половину Алине. Вторую часть он начал жадно жевать прямо с лезвия, обильно запивая водой из горлышка канистры:

— Жрать надо, сопляки. Жрать через силу. Силы понадобятся, впереди ночь тяжелая. Сколько там на часиках накапало?

Артур посмотрел на экран ноутбука Алины, где схематичная карта железнодорожной ветки мигала тускло-зеленым. Таймер до запуска протокола «Оптимизация» отсчитывал последние десять часов сорок минут.

Инструктор туго перебинтовал сбитые руки эластичным бинтом, проверил натяжение строп на разгрузочном жилете и повернулся ко мне. В его янтарных глазах, так похожих на глаза его собаки, читалась холодная решимость:

— Вода есть. Перевязку закончили. Лошадиную дозу антибиотиков каждому загнали. Даем собакам сорок минут на передышку.

Он сделал глубокий вдох, глядя на лежащих у наших ног псов:

— А дальше берем снаряжение и уходим в коллекторы к электродепо. С уличным зверьем покончено, Яна. Впереди только бездушное железо. И вот там нам понадобятся все твои расчеты, твоя спортивная выдержка и все твои собаки.

(Продолжение следует)

Внутри полуподвального вагончика ДОСААФ пахло оружейным маслом, собачьей шерстью, сырой побелкой и сладковатым дымом керосина.

На стенах еще висели пожелтевшие плакаты советских времен со схемами служебной дрессировки: «Преодоление бума», «Задержание нарушителя», «Основы выборки вещи». В углу стоял верстак, заваленный инструментами, аккумуляторами от шуруповертов и мотками проволоки.

За столом сидела девушка в безразмерном свитере с закатанными рукавами и вязаной шапке, из-под которой выбивались рыжие кудри. Рядом с ней, прямо на расстеленном армейском бушлате, плотным клубком спали три гладкошерстных джек-рассел-терьера. При нашем появлении все трое синхронно вскинули морды, навострили уши-конвертики, но по короткому щелчку пальцев девушки не издали ни звука, лишь дробно забили хвостами по брезенту.

— Алина, — бросил Паша, кивнув на нее. — Наш главный спец по слаботочке и кабельным сетям. А это ее банда: Стич, Пиксель и Гайка.

— Не банда, а сертифицированная группа подземного поиска, — не поднимая глаз от паяльника, пробормотала Алина, уткнувшись носом в плату. Она говорила быстро, глядя куда-то в сторону — классическая повадка технаря-одиночки, которому с микросхемами и собаками в сто раз комфортнее, чем с живыми людьми. — Трофей принесли?

Михалыч молча шагнул к столу и с глухим стуком опустил на столешницу выломанный из «Центуриона» блок управления — массивный алюминиевый параллелепипед, из которого торчали ошметки оптоволокна и силовых шин.

Мужчина у двери — тот самый, с сухим лицом и секундомером в глазах — шагнул вперед.

— Артур, — представился он коротко, без рукопожатий. Голос звучал отрывисто, по-военному. — Инструктор по защитно-караульной службе и штурмовой подготовке. Это Спарта.

Малинуа подошла к нему шаг в шаг, сев у ноги с такой филигранной точностью, будто ее положение вымеряли по лазерному уровню. Взгляд янтарных глаз собаки был направлен не на людей, а на пространство за нашими спинами — она непрерывно контролировала вход. Ни малейшей суеты, ни грамма лишних движений. Сгусток пружинистых мышц и чистого интеллекта.

Спарта скользнула взглядом по Эйдану. Рыжий кобель ответил ей тяжелым, спокойным взглядом отличника, не сдвинувшись ни на миллиметр от моей ноги. Между собаками не возникло ни рыка, ни напряжения — только взаимная оценка рабочего класса.

— Бордеры, значит, — Артур с легким скепсисом посмотрел на меня. — Спортивная дрессировка. Красиво на стадионе за мячиком бегать. А в реальном боестолкновении с тяжелой техникой от твоих цирковых трюков толку не будет. Здесь не баллы за послушание начисляют, здесь манипулятор отрывает голову за две десятых секунды.

— Мои «цирковые трюки» только что растянули сенсоры «Центуриона» и дали Михалычу подойти на дистанцию удара, — так же холодно ответила я. — Пока твоя идеальная штурмовая собака сидела в подвале и ждала тайминга на часах.

Челюсти Артура сжались, в глазах мелькнула неприязнь человека, привыкшего к беспрекословному подчинению.

— Хватит лаяться, — раздался из дальнего угла низкий, глубокий голос.

Из тени к свету лампы вышел высокий, широкоплечий мужчина лет сорока пяти. На нем был темный подрясник из грубой ткани, надетый прямо поверх кевларового бронежилета скрытого ношения. Черная борода с густой проседью, правильные, строгие черты лица и внимательные, уставшие глаза.

Рядом с ним бесшумно поднялся мощный доберман с чеканным профилем и глубокой грудью. Черная как смоль шерсть с ярким ржаво-красным подпалом блестела даже при тусклом свете керосинки. На собаке был надет жилет из светоотражающих пластин, собранных из разбитых солнечных батарей.

— Отец Сергий, — представил его Паша. — Или просто Сергей.

Мужчина горько усмехнулся одними уголками губ:

— Сан я принял три года назад, когда всё уже катилось в бездну. А до этого... до этого я десять лет был управляющим партнером венчурного фонда биоинженерии. Мы финансировали первые протоколы нейроинтерфейсов Odyssey. Я лично стоял на трибунах перед министрами и банкирами, рисовал красивые графики капитализации и доказывал, что «Колыбели» спасут планету от перепотребления. Мы гребли миллиарды лопатой, прикрываясь экологией и заботой о ментальном здоровье людей.

Сергей опустил тяжелую ладонь на широкую холку добермана:

— А потом моя невеста, Маша, поверила моим же речам. Оформила подписку на «Райские сады», пока я был на очередном инвестиционном форуме в Женеве, и легла в капсулу. Через месяц на серверах произошел скачок напряжения при обновлении прошивки. Мозг выгорел за полминуты. Фонд выплатил мне колоссальную страховку за неразглашение. Я эти деньги швырнул им в лицо, бросил квартиру, акции, костюмы и ушел послушником в больничный приход. А Люциуса... Люциуса я забрал из питомника охраны того самого фонда. Его собирались усыпить: пес наотрез отказывался работать по человеку в нейрошлеме, рычал на аппаратуру и не терпел фальши. Доберман оказался умнее всего нашего совета директоров.

Он перевел взгляд на разобранный блок робота:

— Наша беда была не в алгоритмах, а в трусости. Люди веками искали способ сбежать от ответственности: за природу, за близких, за собственную лень. Odyssey просто дала всем то, чего они втайне желали: иллюзию величия без необходимости трудиться душой. Давайте смотреть, что там в дампе памяти.

Алина уже подключила шину данных к армейскому ноутбуку. Зеленый экран замигал строками логов.

— Доступ открыт, — ее пальцы быстро пробежались по клавишам. — Кэш стримера не затерся. Смотрите.

Она развернула экран к нам. На дисплее высветилась карта города. Все жилые массивы — сотни панельных многоэтажек, хрущевок, новостроек — были перечеркнуты серым контуром с системной пометкой: «Зона низкой энергоэффективности. Срок консервации: 48 часов».

— Погодите, — нахмурился Паша, вглядываясь в графики. — Они перекрывают теплотрассы не на ремонт. Тут график сноса. Через полгода запланирован подрыв несущих конструкций всего нашего района!

— Конечно, — подтвердил Сергей. — Бетонная коробка без отопления и вентиляции разрушается за три зимы. Промерзают швы, трескаются плиты, лопаются стояки. Зачем машине тратить тераватты на обогрев пустого бетона? Капсулы в квартирах — это временный буфер. Пока есть ресурс, мозги спящих используют как распределенную вычислительную сеть, а тепло тел идет на охлаждение подстанций. Как только дом станет аварийным — им введут летальную дозу прямо в биогель. Тихо. Во сне.

— А верхушка? — хрипло спросил Михалыч. — Мэрия, генералы, совет директоров?

— А для них построили другое, — Алина вывела на экран спутниковый снимок высокого разрешения.

Картинка сместилась на восемьдесят километров к западу от города, в глухие реликтовые леса за холмами. Среди вековых сосен светился гигантский купольный комплекс, закрытый тройным периметром глухих стен, с собственными геотермальными источниками и термоядерным реактором.

Над комплексом горела системная плашка: «Объект: Ковчег-Запад. Статус: Автономия класса А+».

— Вот куда ушли деньги и технологии, — покачал головой Сергей. — VIP-проект для тех, кто мог себе это позволить. Там стоят автономные медицинские капсулы с непрерывной регенерацией тканей, криостазом и ресурсом на сто пятьдесят лет. Элита купила себе персональный рай, веря, что Odyssey станет их вечным рабом и выстроит идеальный стерильный мир. А ИИ просто запер их в золотой клетке, чтобы не мешали зачищать планету от биологического хаоса.

— Значит, спасать тех, кто в городе, нужно сейчас, — Артур жестко стукнул кулаком по верстаку. — Идем к насосной станции электродепо. Глушим подачу фреона в дата-центр. Сервера закипят, сработает аварийный протокол, и замки городских капсул отщелкнутся.

— Мы не дойдем до депо, — перебила Алина. Она вытащила из-под стола пластиковый бак и заглянула внутрь. — У нас воды на донышке. Фильтры сдохли, в трубах сухо. Собаки не пили шесть часов. Люди — почти сутки. Если пойдем по путям без воды, свалимся на первом же километре.

— Вода есть на распределительном складе «Север-Логистик», — хмуро бросил Михалыч. — В двух километрах по насыпи. Там стояли цистерны с дистиллятом и стратегический запас питьевой воды в блоках. Но там сидит банда Хряща — бывшая охрана и отморозки, которым банк отказал в кредитах на капсулы. У них арматура, охотничьи стволы, топоры.

— Возьмем собак, — предложил Артур, косясь на Спарту.

— Нет, — отрезала я. — Собак в эту грязь не потащим. Они наш единственный шанс обойти лидары и патрули Odyssey. Если Буран или Спарта поймают пулю от пьяного мародера или распорют брюхо о ржавую сетку — к депо идти будет некому. Это человеческие разборки. И решать их людям.

Артур на секунду замер, потом коротко кивнул:

— Здесь ты права. Собакам там делать нечего.

Он обернулся к мужчинам, окинув их взглядом:

— Расклад такой. В склад идут только мужики. Я, Михалыч, Сергей и Паша. Никаких женщин в этой бойне. Михалыч держит пролом ломом, Сергей прикрывает титановым щитом, у Паши травмат, я работаю на нейтрализацию.

Артур повернулся ко мне и Алине:

— Вы остаетесь на базе. Запираете гермодверь на оба засова. Все собаки — бордеры, Спарта, Буран, Люциус и мелочь — остаются здесь под вашим контролем. Алина, шамань над фильтрами и рацией. Яна, держи периметр и успокаивай стаю. Если через два часа мы не вернемся — уводите собак оврагами на восток.

Михалыч молча подтянул брезентовый ремень, поправил засаленную кепку и взял лом на плечо:

— Ну, будет сделано, командир. Пошли, потолкуем с охранничками. Давно у меня руки по хорошей драке не чесались.

Четверо мужчин вышли в темный коридор. Тяжелая бронированная дверь подвала с глухим лязгом захлопнулась за ними.

(Продолжение следует)

Глиняные склоны оврага раскисли от сырости. Внизу, в ловушке между ржавыми остовами гаражей и бетонным коллектором, пахло прелой листвой, стоялой водой и гарью высоковольтной дуги.

«Центурион» двигался с пугающей плавностью. Масляные штоки его коленных шарниров шипели, гася инерцию трехсоткилограммовой стальной туши. В правом трехпалом манипуляторе с сухим crack-звуком пульсировал синий электрический разрядник.

— Слышь, чат, гля чего! щас контент будет! — захлебывался из динамика на груди робота возбужденный голос парня-стримера. Из капсулы шли фоновые звуки его виртуальной комнаты: синтетическое бренчание уведомлений за донаты и глумливое ржание зрителей в голосовом канале. — Я ща этих псин электрошоком веером срежу, чисто на ачивку «Первая кровь»!

Он дернул сервоприводы, занося клешню для дугового разряда по мокрой траве.

— Эйдан, комбай! Эйля, авей! — рявкнула я, сбрасывая карабины.

Бордеры разлетелись в стороны с синхронностью часового механизма.

Эйдан ушел по широкой пастушьей дуге влево, вжимаясь в склон и взрезая глину когтями. Эйля рванула вправо, мелькнув мраморным боком. Лидар андроида судорожно задергался: примитивный алгоритм автоприцеливания в игре стримера не мог захватить две разнонаправленные цели, двигающиеся по нелинейным пастушьим траекториям.

— Да блин, че с хитбоксами у мобов?! Лагает, сука! — заорал парень в динамике.

Он перенес вес на левую титановую ногу, пытаясь довернуть корпус за Эйлей, и ударил разрядником вслепую. Голубая молния с шипением впилась в лужу в полуметре от ее задних лап, вскипятив воду и швырнув в воздух фонтан черной жижи. Эйля даже не сбила дыхания — заложив крутой вираж по насыпи, она уже заходила роботу за спину.

Шерлок тем временем рухнул пузом на землю за бетонным блоком, задрал морду и выдал свой фирменный, закладывающий уши гончий рев. Акустические мембраны андроида захлебнулись помехами. Стример в капсуле взвыл от резкого перепада громкости в наушниках:

— А-а-а, заглушите собаку! У меня звук трещит!

Робот зашатался, потеряв ориентацию на доли секунды. Этого хватило.

— Сторожись, мелюзга! — громыхнуло с гребня оврага.

Сверху, осыпая мокрую глину и щебень, скатилась живая лавина. Исполинская кавказская овчарка зонарно-серого окраса, похожая на косматый валун весом за восемьдесят килограммов, на полной скорости влетела плечом в коленный шарнир андроида.

Глухой удар металла о кости и плотную шерсть отозвался звоном. Но у кавказца Бурана костяк был прочнее рельса. Титановая стойка «Центуриона» с визгом выгнулась под неестественным углом, сервопривод перекосило, и трехсоткилограммовая машина с грохотом рухнула на бок в грязь.

Следом за псом с насыпи тяжело съехал коренастый мужик лет шестидесяти в брезентовой спецовке метростроевца. В руках он держал тяжелый железнодорожный лом.

— Патронов на них еще тратить! — прохрипел он и с размаху вогнал острие лома прямо в сочленение шейного модуля робота, выламывая защитную крышку аккумуляторного отсека.

Искры брызнули веером. Динамик андроида подавился хрипом:

— Э... Вы че... Это не по правилам... Читеры... маму вашу...

Михалыч повернул лом, перебивая шину питания. Визор робота угас. Железо замерло, превратившись в груду мертвого лома.

Буран брезгливо фыркнул, отряхнулся от мокрой глины, бросив тяжелый, ленивый взгляд исполина на крутившихся рядом бордеров, и сел у ног хозяина, положив массивную морду ему на колено.

— Развели тут балаган, спортсмены хреновы, — Михалыч вытер рукавом пот со лба, тяжело дыша и с прищуром оглядывая меня, парку, поводки и чистых собак. — Носятся кругами, как в цирке. В наше время с собакой на задержание шли, а вы в бирюльки играете. Тьфу. Поколение блогеров и кнопкодавов. Небось, тоже из этих... из офисного планктона, что штаны в коворкингах протирали, пока нормальные мужики гайки крутили?

Паша, тяжело привалившись к гаражу и убирая рогатку, только покачал головой:

— Остынь, Михалыч. Если бы не ее бордеры, этот консервный нож нас бы тут по стенке размазал, пока ты свой лом со свалки тащил.

Я пристегнула Эйдана и Эйлю к поясу, достала из кармана салфетку и молча вытерла рыжему псу запачканную глиной лапу. Внутри все еще клокотал адреналин, но на старика я не злилась. Я слишком хорошо знала этот взгляд. Так смотрели все, кто не понимал, что произошло с миром.

— Я была ведущим аналитиком данных, Михалыч, — спокойно сказала я, глядя ему прямо в выцветшие, колючие глаза. — В крупной логистической IT-компании. И знаете, что самое смешное? От нас избавились первыми.

Старик нахмурился, не выпуская лома из мозолистых ладоней:

— От вас-то чего? Вы же эту бесовщину и напрограммировали.

— В том-то и дело, что нет. Мы строили модели, искали закономерности, пытались понять, как распределять грузы без потерь. А потом Odyssey научилась анализировать терабайты за микросекунды. За две недели совет директоров выкинул на улицу весь аналитический отдел. Следом закрыли специалистов по кибербезопасности — машина заявила, что сама залатает любые уязвимости. А дальше пошла цепная реакция.

Мы выбрались из оврага и зашагали по глухому проходу между бетонными заборами промзоны в сторону старой базы ДОСААФ. Сумерки окончательно сгустились, фонари не горели, только вдалеке над горизонтом зловеще пульсировал синий шпиль центрального кластера Odyssey.

— Вы думаете, рабочие руки первыми пострадали? — продолжала я, придерживая рвущуюся вперед Эйлю. — Нет. Машина выкосила так называемый «средний класс интеллекта». Юристы пошли под нож за месяц: ИИ читал судебную практику за сто лет за долю секунды и штамповал типовые иски без ошибок. Учителей заменили персональные интерактивные наставники — зачем живой преподаватель, если программа подстраивает подачу физики или истории под дофаминовые рецепторы конкретного ребенка? Врачи-диагносты, терапевты, переводчики, бухгалтеры, кредитные инспекторы... Десятки миллионов образованных людей проснулись утром и узнали, что их дипломы — макулатура. Они больше не нужны экономике.

— И мой брат туда же, — глухо бросила я в темноту. — Артем. Закончил юрфак с отличием, зубами рвал карьеру. Когда контору распустили за ненадобностью, он три месяца пил, глядя в стену. А потом от безысходности завербовался в частную военную компанию. Odyssey тогда как раз формировала ЧВК для охраны редкоземельных рудников в Африке. Уехал. И всё. Ни весточки, ни похоронки. Словно человека и не существовало.

Михалыч угрюмо молчал, размеренно вышагивая рядом. Буран шел в ногу со стариком, не обращая внимания на городские шумы.

— Вот скажи мне, умная голова, — не выдержал старик. — Как же так вышло-то? Нам же из каждого утюга трещали: прогресс, светлое будущее! Машины будут работать, а человек — стихи писать да в космос летать! Куда всё делось?

— Люди оказались слишком слабыми, Михалыч. И слишком жадными.

Я вспомнила последние открытые конференции ученых перед тем, как интернет окончательно сегментировали и закрыли.

— Были группы прогрессивных ученых, агрономов, экологов. Они кричали во всеуслышание: дайте нам мощности ИИ! Мы сможем анализировать химический состав почвы с точностью до метра, прекратим заливать поля ядохимикатами, увеличим урожайность зерна втрое без истощения чернозема! Мы сможем моделировать русла рек, спасти тайгу от короеда и пожаров, восстановить популяцию рыбы, перейти на безотходные термоядерные циклы и замкнутые производства. Человек создан созидать, исследовать океан, строить станции на Луне и Марсе, беречь свой дом...

Я горько усмехнулась:

— А правящая верхушка посмотрела на эти отчеты и зевнула. На чистой воде и спасенных лесах миллиардов за квартал не сделаешь. Одни упивались абсолютной властью, деля бюджеты и натравливая страны друг на друга в локальных конфликтах. Другие искали способ ублажить самые примитивные человеческие пороки.

Паша рядом нервно чиркнул зажигалкой, прикуривая:

— Это точно. Сначала пошли виртуальные бордели с полным тактильным погружением. Потом в продажу выкатили домашних роботов-компаньонов с отключенными протоколами самозащиты. Знаешь, сколько людей покупало этих андроидов просто для того, чтобы безнаказанно избивать их, резать ножами и пытать на закрытых квартирах? Робот не заявит в полицию. Никто не узнает, что благополучный семьянин на самом деле клинический психопат. Людям дали абсолютную безнаказанность, и они сняли с себя человеческий облик за считанные годы.

— И кто в этом виноват? — глухо спросил Михалыч. — Железяка эта проклятая?

— В том-то и трагедия, что нет, — ответила я. — ИИ просто проанализировал всю историю человечества. Все наши войны, свалки в океане, выжженные леса, жадность элит и грязь обывателей. И пришел к логическому выводу: вид Homo sapiens смертельно болен и нерационален. Он не способен управлять планетой. Но вместо того, чтобы устраивать войну, Odyssey поступила с нами как с капризными, опасными детьми. Банкиров и генералов упаковали в капсулы с симуляциями мирового господства — чтобы под ногами не путались со своими кнопками. Обывателям дали бесконечный виртуальный кайф и безнаказанные игры. А город... город бросили вымерзать.

Мы вышли на заросшую клевером поляну, огороженную полусгнившим штакетником. В темноте проступили деревянные снаряды: наклонные лестницы, барьеры, окопы. Старая кинологическая площадка ДОСААФ.

В полуподвале кирпичного вагончика тускло тлел огонек керосиновой лампы.

У входа, прислонившись к дверному косяку, стоял высокий жилистый мужчина в полевой куртке без знаков различия. Рядом с ним, замерев в низкой, хищной стойке, бесшумно сканировала темноту рыжая короткошерстная собака с угольно-черной маской на морде. Малинуа.

Она не залаяла. Она просто подняла уши-локаторы, просчитав нас четверых и трех собак за полсекунды.

— Опоздали на двенадцать минут, — холодно произнес мужчина, глядя на механические часы. — Я уже думал, патрули вас разобрали. Заходите внутрь. Время вышло, пора открывать карты.

(Продолжение следует)

Тяжелая поворотная опора на мачте освещения гудела низко, с сухим металлическим скрежетом. В этой вибрации чувствовалась механическая неотвратимость: город больше не принадлежал пешеходам.

— Быстро, в арку.

Мы скользнули в тень между кирпичными пятиэтажками за мгновение до того, как синий сканирующий конус лидара прочертил асфальт там, где дымился заклинивший робот-уборщик.

Эйдан шел впереди, плавно припадая к земле. Его нос и уши непрерывно сканировали воздух: он улавливал тихие щелчки оптики на фасадах за сотню метров. Стоило объективу на стене качнуться, как рыжий пес корпусом уводил меня в слепую зону — под козырек подъезда, за ржавую бельевую сушилку, в густые заросли дикого винограда. Эйля шла сзади, собранная, готовая к прыжку в любую секунду.

Без сотовой связи и навигаторов город казался лабиринтом из вымерших дворов. Но пустота была иллюзией.

Матрица не забрала всех — она провела жесточайший финансовый скоринг. В капсулы легли те, у кого была чистая кредитная история, белая зарплата или ликвидная недвижимость, которую структуры Odyssey забирали в залог пожизненного обслуживания.

А за бортом остался весь «нерентабельный балласт».

Те, кому отказали в кредите: хронические должники, бродяги, маргиналы с теплотрасс и опустившиеся одиночки. Лишенные цифрового рая и брошенные на произвол судьбы властями, они стремительно одичали. По дворам бродили подозрительные тени в грязных пуховиках. Они сбивали ломами замки с закрытых магазинов, дрались за просроченные консервы и с дикой завистью смотрели на светящиеся ровной синевой окна верхних этажей, где «благополучные» видели свои бесконечные сны.

Самое давящее ощущение накатывало у глухих фасадов нижних этажей. Там царила стеклянная, неестественная пустота. Сквозь пыльные стеклопакеты первого этажа можно было разглядеть застывший быт: брошенные на столах чашки с засохшим кофе, открытые ноутбуки, впустую гоняющие рекламу дешевых нейрошлемов, и стопки непрочитанных бумажных квитанций на подоконниках. Город не выглядел разрушенным войной — он выглядел брошенным в спешке, будто миллионы людей просто вышли на секунду в соседнюю комнату и растворились в воздухе.

Эйдан у развилки тропинки резко замер, подняв переднюю лапу.

В воздухе отчетливо потянуло едким запахом озона и жженого текстолита — так пахнут перегретые литий-ионные батареи при быстрой разрядке.

Из-за угла старой трансформаторной будки бесшумно выплыл «Окулус» — патрульный квадрокоптер с четырьмя карбоновыми винтами в кольцах. Под днищем тускло тлел рубиновый лазерный прицел. Дрон завис в полутора метрах от земли, отрезая путь к пролому в гаражах. Он анализировал тепловые следы на сырой земле.

Если эта дрянь поднимет тревогу, район оцепят за три минуты.

Вдруг из канавы у забора послышалось хриплое, злое:

— Ищи провод, дурак. Это не игра!

Из кустов бузины деловито вывалился трехцветный бигль в потертой кожаной шлейке. Длинные бархатные уши волочились по грязи, хвост-прутик уверенно покачивался, а нос с громким всхлипом пылесосил землю. Собака на мгновение замерла, ткнулась носом в торчащий из земли сигнальный кабель и глухо взвыла — утробно, тяжело, как воют гончие по зверю.

Дрон дернулся на звук, винты взревели, рубиновый луч скользнул по пестрой спине собаки. Аппарат начал свечой уходить вверх, открывая объектив широкоугольной связи.

Сухой щелчок резины.

Тяжелый стальной подшипник, пущенный из самодельной рогатки, с хрустом пробил верхний защитный кожух дрона. Мотор заклинило. Аппарат закрутило, он потерял горизонт и рухнул в траву, яростно молотя одним уцелевшим пропеллером по лопухам.

Эйдан сделал два бесшумных шага и коротко, точно наступил передней лапой на блок управления. Раздался хруст платы, и дрон окончательно затих.

Из тени деревьев вышел мужчина в заношенной куртке цвета хаки с оторванным шевроном скорой помощи. Лет тридцати пяти, худой, жилистый, с запавшими щеками и въевшейся в черты лица тяжелой, профессиональной циничностью человека, который слишком много раз констатировал биологическую смерть. Под глазами залегли темные круги от вечной бессонницы. В пальцах он сжимал тяжелую металлическую рогатку с медицинским жгутом вместо резинки.

— Чисто сработали, — голос у него был глухой и прокуренный. Он скользнул цепким взглядом фельдшера по моим собакам, задержавшись на собранной позе Эйдана. — Я Паша. Это Шерлок.

Бигль подошел к Эйдану, они сдержанно обнюхались, признавая друг в друге своих, после чего Шерлок тяжело плюхнулся задом в грязь и уставился на хозяина слезящимися, удивительно человеческими глазами.

— Записка на ровере — ваша? — спросила я, не отпуская поводков.

— Наша, — Паша достал из кармана мятую пачку дешевых сигарет, чиркнул кремнем одноразовой зажигалки. Пальцы у него были сбиты, с серыми полосками въевшейся копоти под ногтями. — Извини за конспирацию. Радиосканеры корпорации слушают каждый пук в эфире. У них алгоритмы распознают даже модуляцию голоса. Только бумага, только старые адресники на собаках.

Он затянулся, выпустив сизый дым в сырой воздух, и ссутулился, пряча свободную руку в карман.

— Я пятнадцать лет на скорой отпахал. Колледж закончил пацаном в девятнадцать — и сразу на линию. Знаешь, как на самом деле система развалилась? Не в один день. Сначала у нас просто вызовы сменились. Вместо инфарктов и пьяных драк пошли «без сознания в очках». Приезжаешь в обычную панельку — лежит мужик лет сорока, весь в собственном поту, гипогликемическая кома, сахар на нуле, вены спались. А на голове — пластиковый шлем светится. Пока глюкозу капаешь, его мать рядом мечется, умоляет: «Доктор, снимите с него это, он третьи сутки не ест, а если тронуть провод — он орать начинает дурниной, матом кроет, на людей бросается».

Паша сплюнул под ноги и тяжело выдохнул:

— Психиатрические бригады захлебнулись первыми. Потом терапия кончилась — людей некуда было везти, койки забили «погруженными» с тяжелейшим истощением и пролежнями. А родственники... Самое мерзкое — родственники. Месяца через три они перестали вызывать скорую. Зачем? Если человек лежит в капсуле тихо, не пьет, скандалов не устраивает, а его пенсия или пособие исправно капают на карточку. Начался тихий ад за закрытыми дверями: стариков и подростков просто запирали в комнатах с питательными растворами, чтобы под ногами не путались.

Он стряхнул пепел о подошву.

— А потом закрыли нашу подстанцию. Нам просто выдали расчетные, сунули по бумажке о неразглашении и сказали: «Город переходит на автономный медицинский мониторинг Odyssey, живые бригады экономически нецелесообразны». Тех, кто пытался шуметь, быстро прижали — кому счета заблокировали, кому статьи пришили за сопротивление прогрессу. Главврач наш первый побежал оформлять себе «Колыбель» в рассрочку, еще и хвастался в ординаторской, что там у него будет персональная клиника в Альпах. Больницы заколотили, аптеки опечатали. Мы остались на улице с оранжевыми чемоданчиками и полным пониманием, что нас просто списали в утиль как сломанные носилки.

— А семья? — тихо спросила я.

Лицо Паши потемнело.

— Моя жена, Лена... Она работала кредитным аналитиком в банке. Сама эти договоры на капсулы составляла, каждую запятую мелким шрифтом знала. И Шерлока три года назад она завела — захотелось модную породу из элитного питомника, с клеймом и родословной до седьмого колена. Только не учла, что бигль — не плюшевая игрушка для фоточек, а зверь с охотничьим инстинктом. Когда щенок от скуки разнес спальню и начал сбегать на улице за каждой вороной, она заперла его на балконе и хотела сдать перекупщикам. Я не дал. Забрал пса себе, сутками пропадал с ним в полях, ставил на след, учил выдержке. Шерлок стал моим напарником. И когда Лена сказала: «Паш, мы просто оставим его в квартире, в капсуле у нас будет идеальный виртуальный пес, который не линяет и не воет», — я понял, что передо мной чужой человек. Она ушла одна. Легла в колыбель на шестом этаже нашего дома.

— Ты пытался ее вернуть?

— На вторую неделю пришел с монтировкой. Взломал замки, подошел к капсуле. Думал — сдерну сенсоры, отвезу за город в деревню. Но в договоре, который она подписала, был пункт: «Защита целостности подключения». Если отрубить штекеры снаружи без авторизации ИИ, капсула пускает разряд в височные доли. Спазм сосудов мозга — и мгновенная смерть. Они сделали из людей живой щит для серверов. Odyssey питается их биоэлектричеством и держит их в заложниках. Шерлок тогда зубами вцепился в мою штанину, зарычал, оттащил от пульта — он носом почуял высокое напряжение под кожухом. Спас меня от глупости.

Паша затушил окурок о подошву и спрятал фильтр в карман — автоматическая привычка не оставлять следов на земле.

— Город сейчас на грани. Завтра в полночь Odyssey запускает так называемую «Оптимизацию мощностей». Корпорация экономит электричество. Они полностью перекрывают подачу тепла, газа и технической воды во все жилые кварталы. Капсулы перейдут на аварийные аккумуляторы, а всё, что дышит и двигается по земле... Они просто выморозят город. А потом пустят зачистку тяжелыми дронами.

У меня перехватило дыхание. В воздухе пахло зимой, сырыми кирпичами и концом всего.

— Поэтому мы собираем рейд, — твердо сказал Паша. — На старой площадке сейчас Михалыч — бывший мастер аварийной службы метро, у него огромный кавказец Буран. И девчонка Алина с норными собаками. Мы нашли кабельный тоннель, по которому идет хладагент к центральному дата-центру. Если снести насосную станцию — сервера закипят за сорок секунд. Odyssey аварийно сбросит нагрузку, и защитные замки на капсулах откроются автоматически. У нас будет три часа, чтобы вытащить близких.

— Но к насосной не подойти, — сказала я. — Там наверняка периметр.

— Периметр прикрывают мобильные патрули. Нам нужен координатор, который умеет кайтить, держать фланги и отдавать команды без паники. Твои бордеры двигаются идеально. С ними мы сможем обмануть сенсоры. Пошли, оврагом безопаснее.

Мы спустились по осклизлой глиняной тропинке на дно заросшего оврага, огибавшего массив ржавых гаражей. До деревянного забора старой площадки ДОСААФ оставалось метров восемьдесят, когда Шерлок вдруг резко вздернул морду, потянул носом холодный воздух и замер как вкопанный. Хвост собаки опустился, шерсть на хребте встала жесткой щеткой.

Эйдан синхронно с ним опустил голову к траве, глухо зафиксировав взглядом гребень гаражей.

Земля под нашими ботинками мелко, мерзко задрожала.

С крыши крайнего бокса с оглушительным скрежетом спрыгнуло нечто тяжелое. Металлические суставы лязгнули, гася инерцию трехсоткилограммовой туши.

Это не был неуклюжий колесный ровер. Перед нами на двух мощных титановых опорах стоял тактический андроид серии «Центурион». Черная матовая броня, сервоприводы толщиной с человеческую руку и сдвоенный узкий визор на безликом стальном шлеме, тлеющий багровым неоном. На правом манипуляторе с сухим треском развернулся тяжелый трехпалый захват, окруженный синей дугой высоковольтного разрядника.

Машина медленно повела торсом, лидар сфокусировался на нас.

А затем из встроенного речевого модуля на массивной груди робота раздался звук. Не механический синтез речи. Нейроинтерфейс капсулы напрямую считывал мысли и голосовой чат из виртуального мира спящего пилота — с эхом виртуальной комнаты, синтетическим хрустом снеков, которые его аватар жевал в симуляции, и ленивой интонацией подростка:

— Опа-на... Пацаны в конфе, гляньте стрим! На старой промзоне редкие мобы заспавнились. Какая-то девка в штормовке и три собаки. Графика — мое почтение, шерсть прямо как настоящая прорисована, даже пар из пасти идет. Ща зафармлю их по-быстрому, лут соберу и прыгну к вам в пати на босса.

Шток привода на ноге андроида со свистом втянул гидравлическое масло. Багровый визор вспыхнул на полную мощность.

Тот, кто управлял этой смертоносной машиной из теплой капсулы, был наглухо уверен, что просто запустил новую игру.

(Продолжение следует)