Ящик. Деревянный, выгоревший на солнце серого цвета ящик, таких тут были сотни. Они валялись истлевающими грудами на холодном галечном берегу. На одном из них еле виднелась выцветшая надпись: «им. В.И. Ленина», на другом уцелела первая часть фразы: «Икорный завод».
Место, в котором я находился, расположено в живописнейшей бухте тихоокеанского побережья на севере нашего огромного камчатского полуострова. Если бы не эти ящики да старые бараки, оставшиеся от развалившегося предприятия ещё с пятидесятых годов прошлого века, можно было бы с уверенностью назвать это место - райским уголком, которому позавидовали бы многие в мире. Великолепный каменистый пляж, укрытый скалами от штормов, с трёх сторон окружённый крутыми склонами высотой в несколько сотен метров. По ним, извивались, цепляясь за горную породу, кривущие и узловатые, сгорбленные под сильными ветрами берёзы, растущие вперемешку с зарослями вечнозелёного кедрового стланика. Откуда-то далеко сверху, пробив монолитную твердь, журчал чистейшей ручей с ледяной и обжигающе вкусной водой. Матросы протянули с палубы на берег несколько пожарных рукавов и бросили их прямо в середину ручья. Самотёком прозрачный поток устремился к нам на пароход, постепенно заполняя пресные танки.
Ещё издали, на подходе к этой бухте, я увидел сияющий мост. «Что это, откуда?! Да, быть такого не может! Мираж?» – пронеслось в голове, при виде сюрреалистичного пейзажа. Но сколько не всматривался, не понимал, почему между отдельно стоящими в море скалами в двух плоскостях сверкает искрящийся переход. Лишь подойдя на судне поближе стало ясно, что каждая маленькая искорка - это отдельная птица, от крыльев которой, при очередном взмахе, отражались солнечные лучи. По каким-то абсолютно неведомым мне законам, многоголосые стаи чаек летали между скалами, в основном, только по двум невидимым небесным линиям, одна выше другой. Эта пара воздушных птичьих трасс на расстоянии воспринималась, как нависшая над морем двухуровневая эстакада, которая сияла и блестела.
Сейчас же, стоя на берегу и наблюдая за птицами снизу вверх, не было видно никакого моста. Только парящие в разных направлениях чайки и горы.
Позади послышался дружных хохот. Я обернулся и увидел, что метрах в ста по склону, по ещё местами нерастаявшему снегу, катались два молодых медведя. Они быстро забирались наверх и весело съезжали на спине. Моряки искренне радовались такому бесплатному цирку.
Несколько членов экипажа, которые вместе со мной спустились на берег, уже разложили продукты на чудом уцелевшем, с середины двадцатого столетия, столе. Они нарезали сало, репчатый лук, разливали самогон по металлическим кружкам. Я взглянул на сгнившие бараки старого предприятия у подножия скал и представил, как много лет назад в этих местах кипела жизнь, и такие же простые мужики, сидя за тем же столом, обедали среди этой безумной красоты, под мерный плеск спокойного моря, щурясь от яркого солнца. Прошлое оживало и настоящее отправлялось на пятьдесят лет назад — время исчезло, было лишь здесь и сейчас, а невероятное чувство душевного спокойствия и блаженства накрыло меня с головой, как волна накрывает берег.
Мы наслаждались небольшой передышкой перед дальним переходом на север Тихого океана к маленькому посёлку – моей дальневосточной родине.
«Лодка! Я говорю тебе – лодка, он сюда гребёт. Без мотора, на вёслах! Сумасшедший. Как он решился, один, сюда по морю? Может случилось чего? На, сам посмотри». – я передал бинокль, стоящему рядом со мной на капитанском мостике штурману.
Четверть часа до этого, я всматривался в полоску берега, примерно в километре от нашего, ставшего на якорь траулера. Там, на тонкой кромке земли Олюторского залива виднелись старые деревянные двухэтажные бараки. Среди них должен был находиться дом зеленого цвета, в котором я появился на свет и прожил первые шесть лет своей жизни. И вот, почти двадцать лет спустя, я снова в этих северных широта – невероятно!
Па́хачи – с ударением на первый слог. Местные шутили про собственный посёлок, меняя ударные буквы в названии: «Паха́чи, Пахачи́ – хошь плач, хошь хохочи́. Маленькие би́чики поехали в Тили́чики, а большие бичи́ попёрлись в Пахачи́»! До районного центра Тили́чики можно добраться из Пахачей только на вертолёте, дорог-то ёк! Да, и оттуда, выбраться в Петропавловск-Камчатский получится лишь на небольшом самолете, вмещавшем на борту всего двенадцать пассажиров. В далёком 1976, когда мои родители вынужденно приехали сюда, в Пахачах жило около 5000 человек. Большинство работало на громадном рыбоконсервном заводе, чью продукцию, миллионами железных банок, рассылали по всему СССР и экспортировали по морю зарубеж. Сейчас же, шёл прогрессивный 2001 год и мы везли сюда гуманитарную помощь от нашей рыболовецкой фирмы: муку и соль.
Лодка подплыла совсем близко и мужики скинули с борта верёвочный трап с деревянными ступеньками, по которому на палубу, тяжело дыша, поднялся мужчина лет 35.
- Спасибо. Какими судьбами в наши края?- спросил он, озадачив всех своим вопросом, и не дожидаясь ответа, продолжил, - Я через устье выходил, там штормит, течение сильное, мотор волной захлестнуло, и он заглох. Ну, ничего, всё равно горючки было немного. Я к вам и так собирался доплыть, люди-то новые, надо же познакомиться», – его лицо расплылось в широкой улыбке.
Сергей, так звали этого паренька, который оказался одного года рождения со мной, вот только выглядел он на десять лет старше. Судя по его рассказу, в посёлке осталось около шестисот жителей и те не могли уехать из-за отсутствия денег. Да, даже если бы и наскребли на вертолет до Тиличик, а потом на самолет до Питера (так камчадалы называют Петропавловск-Камчатский), то там их никто не ждал: ни жилья, ни работы… Куда?..
Пахачинский рыбзавод почти не работал. Громадный японский холодильник, ранее служивший перевалочной рыбной базой для многих судов – стоял без дела. Бывший начальник снял с него и продал кому-то залётному весь цветной металл: клапана, да датчики – и уволившись, исчез. Десяток малых сейнеров, поставлявших на предприятие сырьё пришли в негодность, а то и вовсе были посажены по-пьяне на мель. Их потрошили местные, приезжая на лодках с канистрами, и сливая остатки дизельного топлива из трюмов брошенных шхун. В единственном поселковом магазине продавали несколько видов консервов, круп и привезённое коммерсантами бутылочное пиво. Ни мяса, ни молока, ни хлеба, ни каких-либо овощей. Чая, кофе, спичек, мыла, сахара, соли – тоже не было. Электричество в Пахачах отключили ещё в 98 году, когда закончился уголь на котельной. Если в посёлке случалось ЧП и была нужна связь с большой землёй – запускали маленький дизель-генератор, установленный на чудом работающем грузовике. Машина подъезжала к зданию почты, на почту давали свет и по рации вызывали вертолёт. Сергей рассказал, как его с разбитым коленным суставом, таким образом доставили в Петропавловскую больницу, вылечили и потом забросили назад. «Как будто и не уезжал»- отшутился он. Тепла в квартирах тоже ни у кого не было, все отапливались кто как мог, потихоньку разбирая на дрова стоящие рядом нежилые дома.
- А зелёный, двухэтажный, номер семь, на берегу был, недалеко от детского сада? Я искал его в бинокль… Понимаю, много времени прошло, может что-то перепутал, я ж никогда его со стороны моря не видел, там еще беседка во дворе, я родился в нём…, - затараторил я, предчувствуя ответ.
- Спалили, - пожав плечами, ответил парень.
Целая волна эмоций захлестнула меня. Перед глазами промелькнули детские воспоминания: как я провалился под снег во дворе, и отцу пришлось подавать мне лопату, чтобы вытащить, ведь было так глубоко, что он не дотягивался рукой; как однажды остался один в детском саду, родители задержались на работе, уже стемнело и я плакал, боясь, что белые медведи придут и съедят меня; как бегал со старшей сестрой по берегу моря, ломая огромные сосульки, свисающие с выброшенных штормом льдин; как впервые увидел огромное изъеденное рачками мертвое чудовище, лежащее на песке, тогда я еще не знал, что это был погибший сивуч.
Множество других ярких и счастливых детских воспоминаний заполонили моё сознание. Каким бы трудным ни было детство, ребёнок всегда воспринимает его, как самое лучшее время жизни.
Я не знал, что пару десятилетий спустя, так остро отреагирую на эту весть, что дом, в котором я появился на свет, больше не существует. Родины нет! Её разобрали на дрова, сожгли! Как будто что-то отрезали от моей прошлой жизни, отняли у неё начало. Стало быть, и не жил я раньше, и нет теперь никаких корней, которыми была связана моя душа с этими просторами, и не держит меня более ничего, стёрли мою историю.
Опустошённый, я спустился к себе в каюту, вытащил из рундука всё что было: несколько кусков мыла, пачки с чаем и кофе, печенье, и вынеся на палубу, отдал Сергею.
- Бери, нам каждый месяц дают, тебе нужнее.
- Спасибо, я хоть матери отнесу, пусть руки с мылом помоет, да чаю попьет, мы давно уже этого не видели. Да, у нас вообще, кроме рыбы, почти ничего и нет. Ну, ягоды, грибы… картошка и та не вызревает, лето-то короткое и холодное. Да, ты и так знаешь.
Вот, в прошлый раз на берег привезли с другого парохода несколько велков капусты, пару яблок и луковиц. Так мой сосед умолял дать ему их, чтоб жену этим покормить. Сюда же никто ничего не привозит. Он в итоге обменял всю эту вкуснятину на двадцатикилограммовую чавычу. Да, «попировали» мы тогда на славу, он и мне кусочек яблока отрезал.
А хотите, я вам покажу, где мы яйца берём? В поселке ни у кого кур нет, так здесь недалеко на острове чайки гнездятся, мы у них и воруем.
Мужики недоумённо переглянулись, но все-таки решили съездить туда. Кран-балкой спустили с верхней палубы нашу моторку, привязали к ней лодку Сергея и вместе с ним отправились к острову. Высиживающих потомство птиц действительно была тьма, но они уже знали, зачем пришли сюда двуногие существа. Многие птицы, при виде человека, брали яйца в клюв и улетали, а некоторые, не желая отдавать своих будущих птенцов, просто глотали яйца целиком. Однако, большую картонную коробку проворные моряки набили полностью. Серо-зелёные в пятнышко, крупнее категории С0, на вкус чаичьи яйца оказались такими же, как куриные - белок и желток.
Вечером, в кают-компании, вспоминая события прошедшего дня, поедая свежеприготовленную яичницу, я думал о непростой жизни Сергея и его мамы. Как они сейчас? Должно быть, пьют чай, берут из вазочки печенье чистыми, вымытыми с мылом руками, искренне радуясь этим мелочам. А ещё, жуя очередной кусочек хлеба, обмакнув его в ярко-оранжевый желток, я размышлял о том, какой след оставляет человек в окружающей среде, забирая у чаек их ещё невылупившихся детей. Я старался думать о чём угодно, лишь бы прогнать мысли о том, что моё восприятие места в котором родился, уже никогда не будет прежним. Ведь моя родина – это кучка пепла на краю Земли.
Шли годы. Заработав на жильё, я распрощался с рыбным промыслом и успел освоить разные профессии. Стал профессиональным диктором и звукорежиссёром на радио, а когда переехал с Камчатки на материк, устроился в медиа-холдинг, обучился видео дизайну и параллельно выучил китайский язык, стал переводчиком и репетитором. Позже захотел научиться делать что-то своими руками, освоил строительные профессии: каменщика, кровельщика, печника… И наконец, к 2020 году моё сердце стало томиться от тяги к рассказам другим людям об удивительном Камчатском крае. Я с головой погрузился в творчество, начал писать стихи и песни о моей родине и небольшие рассказы о море. Попробовал вести блог для друзей о красоте дальневосточной природы и жизни на севере.
Однажды познакомился с одним из новых подписчиков, и узнав, что он живёт на Чукотке, решил отправить его семье небольшую бандероль с сухофруктами. Каково же было моё удивление, когда в ответ они прислали мне посылку с сушёной рыбой. Однако, к их вкуснейшему подарку прилагалась самая ценная для меня вещь – это была маленькая самодельная открытка, к которой они приклеили три свежесорванных листочка тундровых растений.
Я не знал, что эти три разноцветных листика окажут невероятно сильное воздействие на струны моей души и перечеркнут в сердце весь пепел прошлого. На глазах навернулись слёзы, тогда моё сердце осознало, что сгоревший дом из детства – это не то, что ценно. Гораздо ценнее просторы, и люди, среди которых ты вырос, а также те, кто сейчас рядом и ценят настоящую дружбу.
В тот день я заново обрёл свои корни, и с каждым днём они прорастают в недра планеты всё глубже, а моя любовь к Камчатке и родным местам возродилась поистине прекрасными чувствами и ощущением уверенности и покоя.
Я чувствую жаркое пламя в груди и жажду жизни, вспыхнувшие от небольшой искры! С любовью, Окрылённый.
