Воссоединение РПЦ и РПЦЗ состоялось без покаяния зарубежной церкви за сотрудничество с нацистами и открыло путь к новой десоветизации Газета «Суть времени» №681 / 14 сентября 2026

Окончание. Начало в № 679, 680

Объединение или разъединение?

Определение РПЦЗ как «антисоветской организации номер один» принадлежит отнюдь не мне, а Игорю Шитикову, священнику РПЦ, еще до подписания Акта о каноническом общении перешедшему в РПЦЗ. Так что, надо полагать, он знает, о чем говорит. Впрочем, сегодня эта сторона деятельности РПЦЗ ни для кого не является тайной, а представителями ее клира нередко упоминается даже с гордостью. Однако, поскольку мы по-прежнему «ленивы и нелюбопытны», а теперь, похоже, больше, чем когда-либо, полагаю: не лишним будет напомнить основные вехи пройденного ею пути. Напомнить для того еще, чтобы несколько выправить информационный перекос последних лет, когда вина за раскол, по сути, оказалась возложенной целиком на советскую сторону и, конкретнее, на митрополита, а позже патриарха Сергия, а о некоторых не слишком приглядных страницах истории РПЦЗ предпочитали не упоминать.

Между тем корни раскола уходят к самым первым годам становления советской власти и, соответственно, первым же попыткам самоорганизации тех русских, кто оказался в эмиграции — будь они активными участниками белого движения или простыми беженцами. Понятно, что для успеха дела во главе его должны были встать люди, обладающие определенным политическим опытом. А в том, что касается Церкви, самой видной фигурой стал бывший глава военного духовенства врангелевской армии митрополит Вениамин (Федченко). 2 декабря 1920 года по согласованию с представителем Константинопольского Патриархата епископы-эмигранты заявили о создании Временного высшего русского церковного управления за границей. Стоит заметить, что согласие патриарха Тихона на это не было получено, что вносит определенные нюансы в историю раскола. А всего год спустя, 21 ноября 1921 года, в Сремских Карловцах открылось Общецерковное заграничное собрание, позже переименованное в Русский всезаграничный церковный собор, первым же политическим актом которого стало послание «Чадам Русской Православной Церкви в рассеянии и изгнании сущим».

Его доминанта — открыто выраженные упования на восстановление монархии, и даже конкретнее — династии Романовых. Вот как вспоминает об этом выступивший против обращения митрополит Евлогий: «Гвоздем Съезда было заявление „Собора“ о восстановлении в России династии Романовых. Предполагалось направить особое „Обращение“ в Лигу наций и ко всем правительствам держав, дабы оповестить о состоявшемся постановлении. В отделе „Духовное возрождение России“ Марков прочел доклад, в котором изложил основные мысли проекта „Обращения“. Они сводились не только к утверждению самого принципа монархизма, но и подчеркивали политическую миссию Карловацкого съезда — заявить от имени всего русского народа, что Дом Романовых продолжает царствовать…»

Разумеется, опытные политики, хорошо образованные люди, руководившие Собором, не могли не представлять себе ответного политического резонанса в России, хотя бы руководствуясь историческими аналогиями и хорошо представляя себе ответ Кромвеля на призывы вернуть трон Стюартам, а Робеспьера — на требование пригласить назад кого-либо из Бурбонов, или, на революционном языке, нового «Капета».

Думаю, каждому, независимо от его собственных пристрастий и антипатий, должно быть понятно, что подобное называется провокацией, цели которой, конечно, могут быть самыми различными, но результат почти всегда одинаков: ответный ход противника. А ведь Собор не остановился на этом, а пошел гораздо дальше (точнее, не сам Собор, а по окончании работы его канцелярия, что, впрочем, для нас сегодня не имеет особого значения). Было принято обращение к Генуэзской конференции («народам мира») с призывом дать оружие русским людям, дабы помочь им в борьбе с «мировыми злодеями».

С подобным призывом согласились далеко не все участники Собора, многие из которых понимали, что под удар ставится прежде всего и так находившаяся в крайне тяжелом положении Церковь в России. И действительно, ответный ход не заставил себя долго ждать: в 1922 году последовал арест патриарха Тихона, которому было предъявлено обвинение в организации контрреволюционного заговора. Невзирая на это, созданный примерно тогда же Карловацкий Синод, продолжая считать себя частью Русской Церкви и одновременно не выказывая никакого стремления изменить свои политические позиции, очевидно, сознательно стремился еще больше ухудшить положение Церкви в России. Иначе трудно объяснить упорный отказ эмигрантского епископата принять предложение митрополита Сергия (сделанное в сентябре 1926 года) об упразднении Карловацкого Синода и переходе их епархий в подчинение местным Православным Церквам, например, в Югославии — Сербской.

Такова вкратце предыстория окончательного разрыва Карловацкого Синода с Церковью, находившейся теперь в Советской России. В ее свете несколько более сложной предстает проблема «Декларации 1927 года» (более упрощенно ее именуют «Декларацией митрополита Сергия»), точное название которой: «Послание пастырям и пастве». Как правило, в широкой печати обычно приводят лишь ту часть «Декларации», где говорится: «Мы хотим быть православными и в то же время сознавать Советский Союз нашей гражданской родиной, радости и успехи которой — наши радости и успехи, а неудачи — наши неудачи». Вот ее-то и представляют как свидетельство предательства и Церкви, и России, как жалкую попытку самосохранения и прочее. Но что в процитированных словах митрополита дает основание выносить подобные приговоры? Между прочим, первые христиане в еще языческом Риме были лояльными по отношению к государству гражданами, весьма добросовестно исполнявшими свои обязанности. До тех пор, пока от них не требовали отречения от веры, а вот тогда наступал час их личного выбора.

К тому же митрополит жил не в Югославии или во Франции, а в России, теперь называвшейся Советским Союзом, и видел, что народ и впрямь сделал тот выбор, которого в своем ожесточении не могла если уж не принять, то хотя бы понять эмиграция. У меня не вызывает сомнений, что все ее провокационные действия, тяжких последствий которых для Церкви невозможно было не понимать, предпринимались с расчетом на то, что гонения на Церковь побудят народ к бунту, к новой смуте, а там… Вот почему самую резкую реакцию вызвали отнюдь не слова о «радостях и неудачах», а совсем другое: указ митрополита зарубежному духовенству дать подписку в том, что оно не допустит в своей деятельности «ничего такого, что может быть принято за выражение нелояльности советскому правительству». Вот тогда-то Антоний Храповицкий, самая яркая фигура среди карловчан, резко отвергнув требование митрополита Сергия, назвал его «отпавшим от церковного единства». Между тем советскому правительству все-таки было от чего беспокоиться, предмет этого беспокойства не мог оставлять равнодушной и Церковь, поскольку речь шла о единстве ее канонической территории, о чем так много говорят сегодня в связи с распадом Советского Союза. А ведь Антоний Храповицкий в 1935 году благословил деятельность «Лиги русских офицеров и солдат запаса за границей». Лига объединяла военнослужащих, главным образом украинского происхождения, и ставила своей задачей освобождение от «советчины» прежде всего Украины, в случае необходимости — даже через отделение ее от СССР. Политические пристрастия тут явно взяли верх над верностью идее «единой и неделимой», так что Храповицкому теперь нечем было кичиться перед Лениным — крайности сошлись. А поскольку эту политическую одержимость разделяла далеко не вся белая эмиграция, то в ней, даже среди епископов, не говоря уже о мирянах, единодушия по отношению к «Декларации» не было: осудить ее вновь отказался митрополит Евлогий, резко и очень ярко выступил против осуждения Н. Бердяев. Поразительно, но в крайне тяжелом для Церкви 1934 году митрополит Сергий вновь предложил зарубежным епископам перейти в юрисдикцию Сербской Церкви — и вновь получил отказ. От своей миссии сокрушения большевизма зарубежники отказываться не собирались, что в полной мере и показала Вторая мировая, а для нашей страны — Великая Отечественная война.

Она еще резче расколола русскую эмиграцию, и не один Бердяев мог сказать, что он делил людей на желавших победы России и желавших победы Германии. Среди желавших победы Германии оказалось немало представителей иерархии РПЦЗ. Сегодня это настолько хорошо известно, что нет никакой необходимости подробно обращаться к этой теме. А то обстоятельство, что подобную позицию заняли не все епископы РПЦЗ, не отменяет главного. РПЦЗ не только не осудила своего сотрудничества с Третьим рейхом, но еще при жизни Советского Союза, на протяжении почти 50 лет упорно продолжала требовать от РПЦ МП осуждения «сергианства». «В этот период, — пишет историк Алексей Беглов, — иерархия РПЦЗ на неоднократные приветствия и обращения священноначалия Московского Патриархата… неизменно отвечала жесткой отповедью».

Разумеется, подобная «жестоковыйность», как и в начале 20-х годов, объяснялась не только твердостью религиозных убеждений, но и вполне конкретными политическими мотивами. Полагаю даже, что после 1945 года соотношение резко изменилось в пользу политики. Ведь если епископы и паства «первой волны» действительно всеми своими корнями были связаны с дореволюционной Россией — несли ее в своей душе, с детства впитали в себя атмосферу ее жизни (ритм и строй которой был тесно сопряжен, даже на уровне быта, с ритмом и строем жизни Церкви), — то для «второй волны» это было уже далеко не так. Ядро ее составили так называемые перемещенные лица, а они уже в силу самого своего возраста не могли страдать сводящей с ума ностальгией по жизни, которой, в сущности, не знали. Да и сам формат политической деятельности по обслуживанию холодной войны — а таким обслуживанием занялось немало представителей второй волны — вменял им в обязанность не столько восхвалять Россию, «которую мы потеряли», сколько воспевать «свободный мир» не менее рьяно, чем это делала западническая антисоветская фронда в самом СССР. Зато для этой волны, которая несла с собой немало бывших власовцев, проблема «сергианства» приобретала новое и особо острое звучание. Ведь речь шла о принципиальной оценке минувшей войны; войны, в которой они были предателями даже для многих представителей старой эмиграции. И позиция последних точно соответствовала сказанному в «Послании» митрополита (22 июня 1941 г.) о тех, кто станет искать «возможных выгод на той стороне границы»: «Это будет прямая измена Родине и своему пастырскому долгу, поскольку Церкви нужен Пастырь, несущий свою службу истинно „ради Иисуса, а не ради хлеба куса“, как выражался святитель Димитрий Ростовский. Положим же души свои вместе с нашей паствой… Церковь благословляет всех православных на защиту священных границ нашей Родины. Господь нам дарует победу».

Оценка эта оставалась, разумеется, незыблемой на протяжении всех 50 лет, прожитых страной до распада Советского Союза. По сути своей она не пересматривалась и в Российской Федерации, по крайней мере на официальном уровне, в отличие от того, что произошло даже в некоторых странах СНГ, не говоря уже о государствах бывшей советской Прибалтики. Точно так же, как на своем официальном уровне РПЦ МП не пересматривала ни «Послания», ни «Декларации» митрополита Сергия. Формально, стало быть, они сохраняют свое значение духовного ориентира для паствы. Но что происходило за кулисами видимых для всех событий и слышимых всеми речей?

* * *

К началу 90-х годов прошлого века все политические страсти первой его четверти казались уже делами давно минувших дней, да и само несколько архаически звучавшее понятие «сергианство» почти ничего не говорило большинству советских граждан. Иное дело — власовцы. Но принципиальная оценка событий Великой Отечественной войны, несмотря на множащиеся атаки на нее, представлялась неизменяемой в своей основе. Как и отношение к предателям, перешедшим на сторону самого жестокого в истории России врага. И сама мысль о том, что эти предатели могут потребовать покаяния у Русской Православной Церкви за ее сотрудничество с советской властью, представлялась совершенно нелепой, но, как оказалось, далеко не всем. И одним из первых, если не первым, во всеуслышание о том, что старое оружие «сергианства» расчехлено для нового боя, заявил владыка Антоний Сурожский, на протяжении многих лет призывавший священноначалие Московской Патриархии отнестись к русской зарубежной группировке со снисхождением, не требовать от нее безоговорочного покаяния, а матерински призвать к воссоединению. А выступая 12 мая 1991 года в религиозной программе BBC, он расставил акценты уже иначе.

Именно владыка Антоний Сурожский прямо и резко напомнил зарубежникам об их коллаборационизме, от чего после интронизации Алексия II стала уклоняться сама Московская Патриархия. Именно он без всяких недомолвок и околичностей заявил, что прошлое РПЦЗ не дает ей ни малейшего права требовать покаяния от кого бы то ни было, потому что она предала Россию: «Я имею в виду сейчас, что в начале войны митрополит Анастасий, глава Зарубежной Церкви, обратился к Гитлеру с письмом, где называл его богоданным вождем народов, который освободит Россию от коммунизма. Многие из их сторонников шли против нашей родины; если можно говорить о том, что Русская Православная Церковь была связана с судьбой России, то можно сказать также, что Зарубежная Церковь десятилетиями восставала против нее. В Париже во время оккупации были ежедневные молебны о победе немцев…»

Выделенное слово «десятилетиями» говорит о том, что владыка считал коллаборационизм отнюдь не единственной, но лишь самой низкой и отвратительной формой борьбы зарубежников против их исторической родины. А также о том, насколько владыка был встревожен возможным развитием событий. Сегодня, в ретроспективе, ясно видно, сколь обоснованным было его беспокойство. Знал ли он то, о чем лишь полгода спустя после подписания Акта о каноническом общении между РПЦ МП и РПЦЗ поведал архиепископ Берлинский и Германский Марк? Либо только догадывался о такой возможности? Либо опасался, что новое напористое заострение зарубежниками вопроса о «сергианстве», вызвав ответную жесткую реакцию Московской Патриархии, приведет к тому, что вопрос о воссоединении Церквей снова окажется отодвинутым в неопределенное будущее?

Весь тон сказанного далее митрополитом Антонием убеждает меня в последнем. Тем более, что новое охлаждение отношений между РПЦ МП и РПЦЗ вскоре и впрямь произошло, а начавшийся в 1993 году переговорный процесс был приостановлен. Вот только причиной этого охлаждения стало вовсе не разное отношение к проблеме «сергианства», а конфликт вокруг монастырских владений РПЦЗ в Святой земле, которые Московская Патриархия сумела перевести в свою собственность. Прерванные в 1997 году переговоры возобновились только в 2003-м. При этом со стороны как раз представителей РПЦЗ не раз высказывалось мнение, что они будут длительными и сложными, что потребуется абсолютно откровенное обсуждение многих весьма сложных вопросов и что пока невозможно предсказать, чем и когда они завершатся.

Архиепископ Марк в 2005 году даже заявил, что не надеется на полное преодоление разрыва при жизни своего поколения и что причины расхождений уходят слишком глубоко: «Надо помнить, что прошедшие 85 лет раздельного существования не могли пройти бесследно. Они оставили свой отпечаток на обеих частях единой Русской Церкви. Народ в России имеет совершенно иной исторический опыт, чем люди в эмиграции». Стало быть, к объявленной цели «можно идти только очень постепенно и осторожно». Спорить с мыслью о значении различий исторического опыта не приходится, особенно тогда, когда эти различия через поколения заявляют о себе болью при любой попытке неосторожного прикосновения к ним. Но если Московская Патриархия, чьей первостепенной задачей была, казалось бы, защита исторического опыта своего народа, исключительную щепетильность проявляла как раз по отношению к РПЦЗ, то РПЦЗ, напротив, вовсе не собиралась деликатничать и снижать тон своих требований покаяния за «сергианство». Вот и архиепископ Марк, говоря о тревоге, внушаемой ему возможностью повторения в России того, «что неприемлемо для православного сознания», назвал прежде всего «сергианство».

Естественно было ожидать и со стороны Московской Патриархии слова о том, что она считает неприемлемым для себя. Однако такое слово не прозвучало — во всяком случае, доступно широкой пастве, да и широкой общественности тоже, потому что речь шла о вопросе отнюдь не узкоцерковном. Зато прозвучало нечто другое, В конце сентября в Россию прибыл епископ Манхэттенский Гавриил (Чемодаков), также давший интервью, в ходе одного из которых ему был задан вопрос: «Не перешли ли митрополит Сергий и его последователи в своих стараниях найти какой-то общий язык с мирской, абсолютно враждебной Христу властью ту невидимую, но хорошо известную Церкви грань, за которой предметом компромисса становится уже само учение о Церкви Христовой?»

Ясно также и то, что речь-то, в конечном счете, шла уже не только о митрополите Сергии и генерале Власове, но об СССР и Третьем рейхе: ведь коль скоро «сергианство» представало грехом куда как более тяжким, нежели готовность оружием поддержать нацистскую Германию, то, стало быть, последняя представляла собой меньшее зло. А поскольку никакой плюрализм в таком вопросе невозможен и что до РПЦЗ, то она всегда четко, без всякой уклончивости отвечала на него, то, казалось бы, столь же четкий ответ требовался и со стороны Москвы. Ранее она давала его, но теперь времена изменились, и внятного разъяснения со стороны Патриархии не последовало. А оно становилось все более необходимым. После приезда в Архиерейский Синод РПЦЗ архимандрита Тихона (Шевкунова) и последовавшего за ним визита Путина в Нью-Йорк объединительный процесс пошел с резким ускорением, что стало неожиданностью даже для некоторых членов РПЦЗ и не слишком обрадовало их. Ведь они усмотрели за этим какие-то политические мотивы, угрозу возможного поглощения РПЦЗ Московской Патриархией и отказ от серьезного разговора по всем больным вопросам, который один только и мог стать залогом подлинного воссоединения.

О политических мотивах я гадать не хочу, однако уже тогда это стремительное и внезапное ускорение живо напомнило мне тот бросок к объединению Германии, который, на первый взгляд необъяснимо, осуществили Горбачёв и Шеварднадзе. Объяснимым же это стало тогда, когда вполне развернулись последствия броска и стало ясно, что «ускорение» было способом сдачи советских позиций; но что в самой этой сдаче, напротив, не было ничего неожиданного и что она тщательно и давно предуготовлялась. И, как явствует из уже упоминавшегося интервью архиепископа Берлинского и Германского, неожиданной уступка Москвы в принципиальном вопросе о «сергианстве» могла показаться лишь «непосвященным», т. е. подавляющему большинству не только паствы РПЦ МП, но и всех граждан России. А что до «посвященных», то для них отнюдь не было тайной то, что произошло еще в начале 90-х годов и о чем столь видный иерарх РПЦЗ счел нужным поведать лишь после воссоединения Церквей на приемлемых для нее условиях.

«Патриарх Алексий II, — сказал он тогда, — еще в начале 1990-х годов сделал достаточно ясное покаянное заявление от имени всей Церкви. Поэтому, я думаю, что нам всем надо принять это раскаяние, которое было им сделано. Кстати говоря, многие архиереи и священники с тех пор тоже выразили свое покаяние за сотрудничество с советской властью…» Итак, главное было сделано в начале 90-х годов. И важнейшее для исторического самосознания страны решение было принято, так сказать, «келейно», при полной неосведомленности даже паствы, да и рядовых священнослужителей тоже. Возражений со стороны подавляющей части церковного народа, впрочем, не последовало, что, разумеется, раскрывает перед подобным способом действий широкие перспективы.

Но поскольку советская, как и вообще отечественная история не являются достоянием исключительно Церкви (которая сегодня все более настойчиво заявляет о своем исключительном праве на ее истолкование), то мы вправе задаться следующим вопросом. Было ли одностороннее покаяние РПЦ МП за «сотрудничество с советской властью», без хотя бы ответного покаяния РПЦЗ за сотрудничество с нацистской Германией, единственной уступкой со стороны Москвы либо нам следует ожидать и других, о которых мы будем узнавать по мере того, как развернутся последствия «ускорения»? Уже имеющийся у нас горький опыт развития событий в Восточной Европе на переломе 80-х — 90-х годов, а затем и на территории самого СССР подсказывает, что следует. А если так, то и цепь событий, развернувшихся на протяжении второго полугодия 2009 года, слегка встряхнувших даже наше вялое общество и представляющихся трудно объяснимыми с позиций здравого смысла, предстает в ином свете*.

Тогда становится понятным, почему патриарх, не ограничившись сказанным в мае и начале июня 2009 года, продолжил развитие той же темы в ходе своих летних поездок в Белоруссию, Украину, Коренную Пустынь. Почему даже в Белоруссии он говорил не о сожженных в Хатыни, а о «катке безбожной власти» — советской, разумеется. Почему в Киево-Печерской лавре предложил всему православному народу объединяться на основе полного отвержения Октябрьской революции, им представленной как скверное «политическое мечтание», в основе которого лежали только «злоба, противоборство, стремление достичь своих целей, одурачивая людей призывами к счастью». Какое уж тут таинство! А поскольку в Патриархии, конечно, прекрасно известно, что, согласно опросам, процент людей, считающих Октябрьскую революцию катастрофой, не превышает 10–12, то, пренебрегая общественным мнением, рисовать такой ее карикатурный (а потому даже не слишком страшный) портрет можно лишь повинуясь глубокому убеждению и следуя к давно и четко определенной цели.

Именно при нем был начат и за полтора года до его кончины торжественно завершен процесс воссоединения РПЦ и РПЦЗ на условиях последней, т. е с принесением Москвой покаяния за «сергианство» — без ответного покаяния зарубежников за сотрудничество с гитлеровским Рейхом. Хотя бы только за это, не трогая ни их борьбы против СССР в 20–30-е годы, ни их усердия на ниве борьбы с «империей зла» в послевоенное время. Не хотелось бы также думать, что даже и величание Гитлера «богоданным вождем народов» не является в глазах Церкви чистейшим богохульством. Но приходится — коль скоро подобное «величание» не помешало совместно пропеть Пасху.

Трогательно, конечно, вот только непонятно, почему же эта чуткость «любящих людей» не распространилась также и на вопрос о «сергианстве», который, конечно же, есть вопрос не только о патриархе Сергии (Старогородском), но, главным образом, о советской эпохе. Последнюю же именно РПЦ атакует все жестче, отнюдь не намереваясь щадить чьи-либо чувства — даже в том, что касается Великой Отечественной войны. А вот игра на чувствах, попытка столь опытного в вопросах политики человека, как наместник московского Сретенского монастыря, свести вопрос о сотрудничестве с нацистской Германией к тонкой проблеме «внутрисемейных отношений» лично меня лишний раз убеждают в том, что в Московской Патриархии давно и совершенно сознательно было принято решение о том, на чью сторону склонить чашу весов.

* * *

В траурные дни 2008 года о подписании Акта о каноническом общении говорилось как о главном и великом итоге двадцатилетнего патриаршего служения, и спорить с первым не приходится. А вот что касается второго, то здесь все зависит от точки отсчета. Вот, например, Сергей Антоненко восторженно писал, открывая первый номер журнала «Родина» за 2009 год: «Святейший Патриарх Алексий был плоть от плоти и кровь от крови старой России — и затонувшей дореволюционной „русской Атлантиды“, и выживших зарубежных ее осколков… был истинным рыцарем единства». И тут же, говоря о встрече Алексия II (Антоненко называет ее «промыслительной») с митрополитом РПЦЗ Лавром (Шкурло), представляет ее как встречу двух ипостасей дореволюционной России, называя усопшего патриарха «зарубежником» — «по рождению и воспитанию». Надо полагать, что если бы предстоятель русской Церкви родился и вырос не за рубежом, а в стране, тогда именовавшейся Советским Союзом, то встреча оказалась бы менее промыслительной. Иначе зачем так настойчиво подчеркивать связь патриарха именно с дореволюционной Россией, как если бы другой вообще никогда не существовало?

Между тем о, «слава Богу, непричастности» усопшего к России советской много говорили и другие, называя его «человеком из другой страны» (Н. Михалков), «родившимся не просто не в Советском Союзе, а еще и в Эстонии» (священник М. Ардов). С необычайной жесткостью противопоставила две России (одна из которых снежно-белая, а другая черная, т. е., простите, красная) Наталья Нарочницкая, чье интервью на страницах «Литературной газеты» вызвало бурные возражения в блогах и недоуменные вопросы, о каком же «единении» тогда идет речь, коль скоро от него «отъединяется» немалая часть народа России, видимо, недостаточно еще очистившаяся от следов «красного прошлого»? Конечно, вопрос этот следовало бы адресовать не столько Н. А. Нарочницкой, сколько архитекторам воссоединения в том виде, в каком оно произошло; Нарочницкая же лишь транслировала его основополагающую идею, притом с той же прямотой и жесткостью, с какой неизменно отстаивала ее сама РПЦЗ. Ничто в поведении последней никогда не давало никаких оснований считать, что она готова хоть на йоту изменить свою позицию. Она просто ждала своего часа — и дождалась: ее непримиримый взгляд на всю советскую эпоху Московская патриархия приняла теперь как уже свой собственный. А если тело РПЦЗ было ничтожно мало по сравнению со снова набирающим мощь телом РПЦ МП, то тем больше и торжество: ведь именно мозг повелевает телом. И, по правде сказать, мне до сих пор непонятно, на чем основывались благодушные иллюзии той части нашей именующей себя патриотической общественности, которая, в общем-то, никогда не была склонна в этом принципиальном споре уступать хоть пядь «красной территории». Тем не менее иллюзии эти распространились довольно широко, и в присущей ему манере наиболее ярко высказал их А. Проханов, который, говоря о зарубежниках, отнюдь не счел возможным умолчать (как умалчивали почти все) ни об их молебнах за победу фюрера, ни о сотрудничестве с Власовым в годы войны, а с Пентагоном и ЦРУ — после нее, и тем не менее оптимистически заключил: «Эти политические огрехи, следствие трагических виражей двадцатого века, были преодолены в братском целовании и прощении, скреплены молитвами праведников».

Теперь на такие же позиции открыто становится РПЦ МП, что, несомненно, можно считать главным и общезначимым социально-политическим итогом подписания Акта о каноническом общении. И если под этим углом зрения взглянуть на череду событий весны и лета уходящего года, то более внятной оказывается их внутренняя связь между собой; понятным становится и то, почему, выступая в Коренной Пустыни, патриарх ни словом не обмолвился о встревожившем общество ходатайстве Архиерейского синода РПЦЗ за генерала Власова, но зато напомнил, что безбожная власть пала в 1991 году и что в этом явил себя Промысел Божий. Понятно и то, почему архиепископ Марк, напомнив о том, как неустанно свидетельствовала РПЦЗ в «свободном мире» (одно из самых стереотипных выражений времен холодной войны!) о положении Церкви в СССР, продолжил: «Теперь же мы стремимся представлять свободную Россию, избавившуюся от безбожной власти коммунистов. И это тоже нравится не всем». Здесь не место гадать, кто такие эти «все», но по-своему архиепископ прав: зарубежники стремились «избавить Россию от безбожной власти коммунистов» с самого своего зарождения, сама эта лексика (по сути своей являющаяся точным эквивалентом рейгановской «империи зла») принадлежит им, а РПЦ МП была усвоена только в годы патриаршества Алексия II, так почему бы именно им и не представлять Россию в этом новом качестве? Конечно, у Московской Патриархии есть свои заслуги в борьбе с «безбожной властью», то бишь «империей зла». Раньше она предпочитала умалчивать об этом, но теперь почему бы не вспомнить, что сотрудничали с гитлеровцами и принадлежавшие к ее собственной юрисдикции священники и епископы, причем отнюдь не пребывая в относительной безопасности в Париже или тем более Сан-Франциско, но на территориях, где действовали партизаны. А поскольку священники-коллаборанты обязывались доносить на последних, равно как и на всех, заподозренных в контактах с ними, не куда-нибудь, а в гестапо, то могли случиться и неприятности… Так что вопрос о том, кому должна быть вручена пальма первенства за заслуги в борьбе с «безбожной властью», еще нельзя считать окончательно решенным.

Ведь совершенно ясно, что никакой старой России, кроме той, которая уже была усвоена живым опытом народа и прошла с ним через столетие, не существует. Может, и не надо было когда-то ломать стране кости — сейчас не об этом речь. Перелом уже сросся — возможно, сросся не так, как хотелось бы многим. Но, чтобы срастить его заново, придется заново же ломать кость, т. е. осуществить операцию столь же болезненную, сколь и бесполезную. Невозможно, даже путем отсечения как скверны всей советской истории от России нынешней, воссоздать «старую Россию» такой, какой она была при жизни. Из ее обломков можно будет лишь собрать муляж, но не живую, осознающую свои корни страну, способную принять вызовы не обещающего быть легким нового столетия, — этого не могут не понимать в Патриархии. А коли так, то естественно предположить, что есть цель еще более важная, во имя которой считается возможным пойти даже и на подобный риск. И этой целью является полное перекрытие всех доступов к историческому опыту советской эпохи, чего невозможно достичь, не разорвав все положительные эмоциональные связи общества с ней. Центральным же нервным узлом этих связей является, конечно, память о великой Победе — «ergo»… К тому же при поражении этого узла сама собой решается и другая задача: наконец-то устраняется Сталин, неустранимый до тех пор, покуда в сознании народа будет брезжить хотя бы тень воспоминания о самом великом подвиге в его истории.

Разумеется, у подобного проекта должен быть заказчик. Но, кто бы ни был этим заказчиком, сам проект стать успешным может лишь при условии, что общество позволит это. Сегодня я не вижу для его пассивности тех смягчающих обстоятельств, о которых писала выше, говоря о перестройке-1. Оно далеко не наивно, оно гораздо лучше информировано, к тому же теперь располагает огромным политическим опытом 90-х годов и знает, к чему ведет безразличие к уступкам в самых принципиальных вопросах. А потому, что бы ни решало священноначалие, окончательный выбор — будет ли грубо отвергнуто, все целиком, или творчески освоено советское духовное наследие — зависит только от самого народа. Точнее же, от каждой из слагающих его личностей, если они захотят воспользоваться дарованной им свободой человеческой воли.

_________________________________________________

* — В самом деле, зачем в преддверии 65-летия Победы перекодировать самый сокровенный ее смысл? Зачем, пытаясь развернуть общество от потребительства к самоограничению, окончательно разрывать его все еще не до конца разорванные связи с годами, когда «аскетизм, самоотречение и жертвенность», по словам епископа Германа, стали нормой поведения для всей огромной страны?

** — И даже невеликих — в буквальном смысле слова: по числу желающих покопаться в его могиле сравниться со Сталиным может разве что несчастный Павлик Морозов. Но вот и Церковь решила сказать свое слово, и, как всегда, веское. Во всяком случае, я была поражена непринужденностью, с какой архимандрит Тихон (Шевкунов), довольно мягко, надо сказать, пожуривший Архиерейский Синод РПЦЗ за его, как можно понять, несколько преждевременную инициативу, поставил рядом генерала Власова и — зарезанного ближайшими родственниками подростка. Разумеется, архимандрит понимает всю несообразность подобного сопоставления — даже с сугубо юридической точки зрения. Но ведь он еще и забыл, что вместе с Павлом был зарезан и его младший брат — совсем дитя, и совсем уж непричастное к тому, что расхожее представление приписывает Павлу.