26 декабря 2006 года: уже на следущий день умирает Джеральд Форд, 38-й президент США, из за чего страна погружаеться в Траур и в новогодних передачах мало слышно поздравлений в связи с трауром в стране (1 января 2007 в Вашигтоне была меланхолия, было пасмурно), похороны состоялись чуть позже, 3 января 2007 года.

30 декабря 2006 года: спустя несколько дней, 30 декабря 2006 года, состоялась казнь Саддама Хуссейна. Недовольство суннитской общины Ирака: Саддам Хусейн принадлежал к суннитам, которые при его режиме занимали ключевые посты в государстве. После его свержения и прихода к власти шиитского большинства сунниты сочли казнь актом политической и религиозной мести, а не правосудием. Самые крупные протесты вспыхнули в суннитских городах (например, в родном городе Саддама — Тикрите).

Скандальные обстоятельства и видео казни: Официальная процедура должна была оставаться конфиденциальной, однако в интернет попала незаконная видеозапись, снятая на мобильный телефон. На ней было видно, что шиитские палачи и свидетели откровенно оскорбляли Саддама в последние минуты его жизни и скандировали имя радикального шиитского лидера Муктады ас-Садра. Это придало казни характер межрелигиозной расправы и вызвало колоссальное возмущение во всем исламском мире.

Проведение казни в священный праздник: Хусейн был повешен ранним утром в первый день Курбан-байрама (Ид аль-Адха) — одного из главных мусульманских праздников. Казнь в этот день была воспринята многими верующими как преднамеренное оскорбление религиозных чувств.

Восприятие суда как «оккупационного»: Сторонники Саддама, а также левые и антиамериканские движения в других странах (например, крупные митинги проходили в Индии) заявляли, что трибунал не был независимым, а подчинялся приказам США и оккупационных властей

31 декабря 2006 года: В интернете и в эфире арабских телеканалов (например, Аль-Джазира) распространилась та самая скандальная неофициальная запись, сделанная на мобильный телефон. На ней уже был отчетливый звук, выкрики палачей и сам момент падения в люк. К воскресенью, 31 декабря, это видео уже массово тиражировалось на всех доступных видеоплатформах

1 января 2007 года: К этой дате кадры уже стали главной темой мировых новостей. В первый день нового года ведущие международные СМИ вели детальный разбор этой видеозаписи, а волна возмущения от увиденного достигла своего пика.

Серые уходили так же, как пришли, по одному, но в том, как они уходили, было что-то новое, что Шуруп замечал каждый год и каждый год не умел назвать. Они шли медленнее и держались прямее, будто услышанное не придавило их, а подставило им плечо, как бывает с людьми, которым рассказали страшное, но рассказали как о том, что уже было и что до них пережили другие, а значит, пережить можно.

Каждый у выхода останавливался, клал ладонь на трубу и тихо, костяшками, чтобы не услышал ошейник, стучал три и два. Стук уходил в металл и дальше, по всем трубам Подполья, вверх, к заводам, к Поясу и к куполу, а Шуруп слушал, как он уходит, и считал удары, сам того не замечая, как считает удары собственного сердца человек, который не может уснуть.

Старая Дарья, уходя, задержалась у алтаря и долго, бережно провела пальцами по одному из имён с крестиком, как гладят по голове, а потом постучала и ушла.

Ина ушла последней. У шахты она обернулась и долго смотрела на Шурупа, на ящик и на пластину, лежащую лицом вниз, и ему показалось, что сейчас она спросит, и он приготовился солгать ей в третий раз за эту ночь, но почувствовал, что на третий раз у него уже не хватит сил. Однако она ни о чём не спросила, а только положила ладонь на трубу и простучала не так, как все: три удара, пауза, два, и потом ещё один, отдельно и тихо, будто вопрос. И ушла вверх по скобам, а её шаги затихли в шахте.

Когда она ушла, Шуруп сел на бетон перед ящиком и долго сидел так, пока свечи одна за другой догорали, и с каждой погасшей свечой темнота подходила всё ближе, а имена на лопасти уходили в неё, сначала нижние, потом верхние, пока не остался виден только острый край, на котором ещё дрожал последний отсвет. Под потолком всё так же капало.

Потом он взял пластину и перевернул её. Он делал это раз в год, в одну и ту же ночь и всегда один, уже тридцать лет, а та, что учила его, делала так пятьдесят.

На лицевой стороне был выбит глубокий заводской номер: ШЛЮЗ-3 / ДОМ ТАРН / МАСТЕР 4008. А под номером мелко и неровно, другой рукой, гвоздём, как пишут в гетто на металле, было нацарапано:

*Я, Матвей Гор, мастер шлюзов, закрыл ворота своей рукой. Три и два — это я. Меня внесли в Список. Я вышел.*

*Не делайте из меня святого. Святому подражают, а надо исправлять.*

*Делайте из меня вентиль. Открывайте то, что я закрыл.*

*Стучите, пока не откроют.*

Ниже стоял кружок, а ещё ниже, совсем другим, детским почерком, было написано: *Он прожил с нами одиннадцать зим. Он меня вырастил. Ласка, которой он дал фильтр.*

Шуруп провёл по буквам масляным пальцем, как проводят по имени на стене.

Ласка была уже совсем старой, когда он, мальчишка с ещё целым лицом, пришёл к ней в Подполье. Она ослепла на один глаз и оглохла на одно ухо, но трубы всё равно слышала лучше всех. Она рассказала ему всё один-единственный раз, в такую же ночь, при таких же свечах, медленно и ничего не пропуская, как рассказывают то, что носили в себе так долго, что оно стало частью тела.

Она рассказала, как в ту ночь, в пепле, в чужом противогазе, который был ей велик и который она придерживала обеими руками, она увидела человека, вышедшего из Стены. Человек шёл вдоль толпы без маски, кашлял и выкрикивал имена: Бойко, Сойка, Гаврила. И она пошла за ним, потому что больше идти ей было не за кем: мать осталась где-то на дороге три недели назад, и Ласка даже не помнила, где именно.

Он нашёл не всех своих, а только Сойку и двоих детей Бойко, а самого Бойко нашли потом у ворот, и он уже не дышал. Они стали жить у Стены, у тёплых магистралей, которые шли от города и уходили в землю, потому что там было тепло и потому что больше жить было негде. К ним приходили другие, те, кто остался у ворот и не ушёл в Пустоши, и их становилось всё больше, и это место потом назовут Шлакоземьем.

Ласка рассказала, что уже в первую зиму у Матвея начали гореть лёгкие и что он мог бы вернуться, ведь мастера шлюзов впустили бы обратно, дали бы ему клапан и нектар к клапану, и он прожил бы ещё долго. Но он не вернулся и говорил только одно: я закрыл их, и я с ними. По ночам он прикладывал ухо к трубам, слушал город и учил их стучать три и два, как на шлюзе, когда затворы пошли, а замки сели. Только теперь пусть будет наоборот, говорил он, пусть это значит «откройте». Стучите, пока не откроют.

Он умер на одиннадцатую зиму, когда Ласке было семнадцать, а перед смертью выцарапал на своей шлюзовой бирке то, что выцарапал, и отдал бирку ей. Потом пришли другие люди, которых позже назовут Первыми Отцами, и стали рассказывать про Привратника, который отдал фильтр и умер у ворот, и про стук, который был его последним вдохом. Ласка сначала пыталась спорить, а потом перестала, потому что видела, как люди слушают эту историю, как у них распрямляются спины и как они начинают стучать.

— Святому легко поклониться, — сказала она Шурупу в ту ночь. — С виноватым придётся разговаривать. А они не умеют разговаривать, сынок. Их этому никто не учил. Им сначала надо научиться стучать. А разговаривать — потом. Может быть, ты доживёшь.

Потом она взяла с него слово хранить пластину, никому не показывать её, пока не придёт время, и знать.

Плёнку со свитком принесли в Подполье уже после её смерти: однорукая седая старуха из Шлакоземья, умирая, отдала её кому-то из серых, а тот принёс Шурупу, потому что больше нести было некому. Ольга так и не впустила в себя железо и прожила за Стеной с одной рукой почти сорок лет. А чёрный ящик «Звезды» Шуруп купил у пустошников, отдав за него всё, что было у Церкви, восемь хороших фильтров и бочку чистой воды. Пустошники нашли его в Небесных костях на востоке, среди обломков, которые так и лежали там, где упали, и на каждом из них сквозь девяносто лет пепла и ржавчины всё ещё можно было различить восьмиконечную звезду.

Так у него собрались все три голоса, и все три говорили одно и то же, каждый своими словами, а он читал их пастве и толковал так, что они говорили совсем другое.

Шуруп знал это тридцать лет. Тридцать лет на каждых похоронах он открывал вентиль, выпускал мёртвых паром к куполу и говорил: «Пусть дышат теми, кого убили», и никому не говорил, что делает то, о чём просил Матвей, открывает то, что тот закрыл, хоть по капле, хоть паром.

Он не знал, правильно ли поступает, и думал об этом каждую ночь, а в эту ночь особенно, и всякий раз приходил к тому же, к чему когда-то пришла Ласка, и всякий раз этот ответ казался ему недостаточным. Он видел, как Ина смотрела на пластину, и слышал её вопросительный стук, и думал, что, может быть, время, о котором говорила Ласка, уже пришло, только пришло оно не к нему, а к ней. И что его дело, может быть, было не в том, чтобы сказать правду, а в том, чтобы сохранить её до того дня, когда найдётся тот, кто сумеет её услышать.

*Это не небо. Это мы.*

Он положил пластину обратно лицом вниз.

И тогда трубы загудели.

Сначала тихо, и он решил, что кто-то из серых стучит не по правилам, не три и два, а без ритма. Потом громче. Потом гул пошёл со всех сторон сразу, из стен, из пола, из бетона, на котором он сидел.

Это был не стук, а дрожь.

Низкая и глубокая, будто где-то под самым дном шахты, под реактором, под всем, что держит город, кто-то ударил в колокол размером с гору.

Свечи заколебались все разом. Капля под потолком сорвалась и не упала: её сдуло в сторону.

Стрелка манометра в глазнице Шурупа прыгнула к краю шкалы и легла на упор.

Он не дышал.

Дрожь шла снизу вверх, через Подполье, через Пояс и через трубы до самого купола, и он чувствовал её зубами. Тридцать лет он слушал эти трубы и ни разу не слышал, чтобы так дрожала гора.

В открытом ящике, в гнезде из промасленной ветоши, рядом с чёрной коробкой загорелся огонёк, крошечный и зелёный, в утопленном гнезде, которого Шуруп за все эти годы даже не замечал.

Мигнул. Раз.

И погас.

Дрожь кончилась так же внезапно, как началась: свечи выровнялись, капля снова упала на бетон, а стрелка манометра медленно и нехотя отошла от упора.

Шуруп сидел и смотрел на ящик. Он думал о том, что коробка, которая девяносто два года молчала и говорила только тогда, когда он крутил ручку, сейчас откликнулась сама, и откликнулась не ему, а кому-то другому, кто был там, наверху, в той глубине, откуда пришла дрожь. Так откликается в доме старый колокольчик, когда на пороге стоит тот, кого он помнит.

— Гора проснулась, — сказал он вслух, хрипло, в пустоту. — Блудный уголёк…

Он не договорил, потому что не знал, чем кончается фраза. Тридцать лет он заканчивал её одними и теми же словами, а сейчас не знал.

Где-то наверху, за Подпольем, за Поясом, за Стеной, которую строил Матвей Гор, этой ночью открывались шлюзы. Каждую ночь город сбрасывал за Стену то, что ему больше не требовалось.

Этой ночью он сбросил её.

✦ ✦ ✦

КОНЕЦ

Продолжение — в романе «Нео-Голконда: Нулевое эхо».

Спасибо всем, кто прочитал эту историю! «Чёрная звезда» — это самостоятельный пролог к масштабной вселенной Нео-Голконды. О том, кого именно сбросили шлюзы за Стену в эту ночь, что скрывается на дне шахты под «Ульем» и чей купол горит за горами на востоке — читайте в основном романе «Нео-Голконда: Нулевое эхо».

Подписывайтесь на мой профиль и добавляйте цикл в библиотеку на удобной для вас площадке, чтобы не пропустить старт романа и новые истории о Пустошах:

📖 Читать целиком на Author.Today: https://author.today/work/673962

📖 Читать целиком на Литмаркете: https://litmarket.ru/books/neo-golkonda-chyornaya-zvezda

📖 Читать целиком на Литрес: https://www.litres.ru/book/dmitrii-grafskii-34118037/neo-gol...

Буду рад вашим мыслям и отзывам в комментариях!