Mra4nieSkazki

Mra4nieSkazki

"Мрачные Сказки Тётушки Аннет" - канал на Дзен: https://dzen.ru/skazki_annet?share_to=link
На Пикабу
191 рейтинг 8 подписчиков 0 подписок 6 постов 3 в горячем
3

Мальчик вернулся из леса, а дома лежала записка, которую он не мог написать⁠⁠

Представьте тихую детскую комнату на окраине маленького городка. Сразу за забором начинается густой лес, в который даже днём не ходят без взрослых. Для ребёнка этот лес днём - игровая площадка, а ночью он становится ожившим кошмаром.

Если в абсолютной тишине прижать ухо к подушке, можно услышать, как внутри головы стучит собственное сердце... Глухие, ритмичные удары. В детстве они казались мальчику мягкими шагами на ковре. Каждую ночь, стоило лишь начать погружаться в сон, эти «шаги» сразу его будили. Он замирал от ужаса, думая, что к его кровати кто-то крадётся.

Мама лишь улыбалась и говорила, что это фантазия.

Мальчик жил с мамой в скромном доме на краю городка. Вокруг простирался густой, мрачный лес, где днём было так приятно играть, а ночью – казалось, оживают самые жуткие монстры. Под самим домом находился глубокий тёмный подвал, и мальчик вечно боялся, что оттуда кто-то вылезет.

Единственной странностью было то, что мальчик иногда засыпал в одном месте, а проспался в другом. Встал ночью попить воды и не помнил как уснул.

Пока однажды ночью он не проснулся в совсем другом месте.

Его разбудил не звук шагов и не кошмар. Его разбудил лютый, пронизывающий до костей холод.

Мальчик открыл глаза и увидел над головой ясные далёкие звёзды. Вокруг шумел ночной лес.

Он резко сел, не понимая, где находится. В голове путались мысли: может, это сон? Но прямо перед ним в траве лежал его полусдутый надувной круг для плавания в форме акулы. Из-за этой нелепой детали происходящее казалось сном, но холод был слишком реальным.

Мальчик вернулся из леса, а дома лежала записка, которую он не мог написать

Он попытался встать, чтобы осмотреться, но тут же упал, зашипев от острой боли: ступня наткнулась на сухую колючку. При свете луны мальчик увидел, что колючки усеивают всю землю вокруг. Однако сам он был цел: ни единой царапины на теле, а пижама была чистой...

Поплакав от страха, он поднялся. В какую сторону идти – неизвестно. Он побоялся звать на помощь. Кто знает, кто именно откликнется на его крик в этой темноте.

Мальчик брёл сквозь чащу, кажется, вечность. Он пытался идти по прямой, обходя буреломы и завалы деревьев. Пока из темноты не донёсся звук, от которого его сердце ушло в пятки. Крик похожий на плач младенца. Он побежал в ужасе, не разбирая дороги.

А когда мальчик запыхался и остановился, его охватило отчаяние, какого он не испытывал больше никогда в жизни.

Всего в трёх метрах от него в траве лежала всё та же сдутая акула.

Как выбраться, мальчик не знал. Он помнил только, что над посёлком всегда светлее, чем над лесом. Иногда оттуда доносился далёкий лай собак. Мальчик шёл на этот свет и на лай, обходя буреломы, едва наступая на изрезанные колючками ступни.

И когда он наконец увидел знакомый земляной ров, где они с друзьями играли днём, из его груди вырвался всхлип. Из последних сил он побежал к дому. Мальчик твёрдо решил ничего не говорить маме. Он просто прошмыгнёт в комнату, отмоет ноги и ляжет в кровать.

Но, повернув из-за угла, он замер. В их доме горел свет во всех окнах. За жалюзи метались тени.

Мама не спала. Пересилив страх перед неизбежным разговором, мальчик поднялся на крыльцо и взялся за дверную ручку. Но не успел он толкнуть дверь, как она распахнулась сама. На пороге стоял высокий полицейский. В тот же миг из тени у крыльца вынырнули чьи-то руки и рывком оттащили мальчика назад.

— МАМА! ПОМОГИ! ПОЖАЛУЙСТА, МАМА! — закричал он во весь голос, охваченный диким ужасом.

Мальчик вырывался, брыкался и яростно пинал того, кто его держал:

— ОТПУСТИТЕ! ГДЕ МОЯ МАМА?! ЧТО ВЫ С НЕЙ СДЕЛАЛИ?!

Полицейский вскинул фонарь. И тут сквозь собственный крик мальчик услышал знакомый, дрожащий голос:

— Милый, пожалуйста, успокойся. Это я. Я здесь...

Руки, сжимавшие его, ослабли. Полицейский отступил в сторону и направил свет на женщину позади мальчика. Это была мама – заплаканная, дрожащая, но очень счастливая. Она всё ещё держала сына за плечи, словно боялась отпустить.

Они вошли в дом.

— Я так рада, что ты вернулся, — плакала мама, обнимая его. — Я боялась, что больше никогда тебя не увижу.

— Прости меня, мама... Я не знаю, как это вышло. Я просто хотел вернуться домой.

— Всё хорошо, главное – ты дома. Но больше никогда так не делай...

Мальчик слабо улыбнулся сквозь слёзы:

— Извини, что отпинал тебя... Но зачем ты схватила меня так резко?

— Я просто испугалась, что ты снова убежишь, — тихо ответила мама.

— О чём ты?

— Мы нашли твою записку на подушке, — мама указала на листок бумаги, который полицейский как раз положил на стол.

Мальчик взял листок. Это была типичная записка о побеге из дома. В тексте ровным красивым почерком сообщалось, что он несчастен, ненавидит свою жизнь и больше никогда не хочет видеть ни маму, ни друзей.

Полицейский тихо говорил с матерью на крыльце, а шестилетний ребёнок стоял у стола и в оцепенении смотрел на строчки.

Он мог не помнить, как ходил ночью в туалет. Он мог в лунатизме уйти далеко в лес и проснуться среди колючек. Всему этому можно было найти объяснение.

Кроме одного.

Мальчик посмотрел на подпись внизу страницы и шепотом произнёс: «Я не умею писать прописью...».

─── 🕯️ ───

На сегодня тётушка Аннет прощается с вами. Укутывайтесь в плед поплотнее, заприте входную дверь на все замки и берегите себя.

🖤 Поставьте лайк этой истории и подпишитесь, если не боитесь новых встреч.

✍️ А вы когда-нибудь просыпались от жуткого чувства, что в комнате вы не одни?.. Поделитесь в комментариях, если осмелитесь.

Показать полностью 1
1

Заметил странность в старом бабушкином зеркале. Лучше бы я просто лег спать и не проверял⁠⁠

Виктор любил, когда всё стояло на своих местах.

Каждая вещь в его двухкомнатной квартире подчинялась строгой геометрии порядка: ключи - на медной тарелочке у входа, зонт - строго в вертикальной подставке, обувь выстроена в шеренгу по ранжиру.

В этот вторник, возвращаясь с работы, Виктор привычно замер перед зеркалом в прихожей - массивным, в тяжёлой дубовой раме, доставшейся от бабушки, - чтобы поправить узел галстука.

И тут же замер.

Отражение в зеркале моргнуло на долю секунды позже него.
Виктор нахмурился, качнул головой влево, вправо. Пальцы в зеркале повторили движение, но с неуловимым, леденящим кровь запозданием — ровно на две секунды.

Будто бы зеркало не просто отражало свет, а обрабатывало его на каком-то внутреннем, скрипучем процессоре, едва поспевая за реальностью...

— Показалось, — пробормотал он, чувствуя, как по спине пробегает первый холодок. — Переработал за монитором. Наверное, спазм сосудов. Завтра же запишусь к окулисту.

Он снял плащ, повесил его на плечики и прошёл на кухню. Поставил чайник, включил телек. Обычный вечер вторника.

Но привычное успокоение не приходило. Из прихожей тянуло странной, неестественной тишиной.

Виктор вернулся к зеркалу через десять минут, намереваясь протереть его средством для мытья стёкол. Он встал вплотную к раме и заглянул вглубь коридора, отраженного в зеркале.

В реальной прихожей висела лишь его пустая вешалка.
В зеркальной прихожей на полу валялся чей-то грязный, стоптанный ботинок.

Виктор отпрянул от рамы, выронив бутылочку со средством. Сердце заколотилось где-то в горле.

Он медленно, затаив дыхание, снова заглянул в стекло. Ботинок никуда не исчез. Рядом с ним появился второй — правый ботинок, от которого на паркете образовалась лужица талого снега и грязи.
А на вешалке, прямо поверх его серого пальто, висела чужая чёрная куртка с поднятым воротником.
— Что за... — прошептал Виктор, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом.

Он резко обернулся, уставился в пустой угол собственной прихожей. Чистый паркет. Никаких следов грязи. Никакой куртки.

В зеркале входная дверь медленно, беззвучно приоткрылась внутрь.
Из темноты площадки шаг за шагом ступил человек.
Лица его в полумраке было не разглядеть — капюшон надвинут на лоб, но в опущенной руке тускло блеснуло что-то длинное и узкое, похожее на старый охотничий нож.

В реальной квартире дверь была заперта на два замка и щеколду. В реальной квартире не было ни звука, кроме мерного тиканья часов.

Виктор вжался спиной в стену гостиной, чувствуя, как паника сжимает грудь. Рациональный мозг отчаянно цеплялся за спасительные объяснения: оптический обман, галлюцинация...

Но отражение кричало об обратном.. Получается зеркало не врёт. Зеркало опережает. Оно показывает то, что должно произойти здесь через несколько секунд...

В зеркале человек в капюшоне уже бесшумно пересёк порог прихожей, сделал шаг к вешалке и занёс нож для удара в пустоту — туда, где по факту стоит Виктор.

— Нет! — закричал Виктор, срываясь с места.

Адреналин ударил в голову с такой силой, что мир вокруг перестал существовать.

Раз он видит угрозу в будущем, значит, он может её опередить!
Виктор метнулся к тумбочке в прихожей, где лежал тяжёлый латунный подсвечник — его единственный «аргумент» на случай взлома.

Стеклянная поверхность зеркала в трёх шагах от него в этот момент дрожала и шла рябью, как вода в пруду после брошенного камня. В отражении грабитель уже делал резкий выпад ножом вперёд.

Виктор взвыл от напряжения, вложил в удар всю накопившуюся за годы тревогу, весь свой страх, занёс латунный подсвечник над головой и со всего размаху...

Дзынь!

Звук бьющегося стекла потонул в глухом, влажном ударе металла о пустоту.
Виктор ожидал почувствовать сопротивление чужого тела или удар лезвия. Вместо этого его рука провалилась в ледяную, вязкую темноту, словно он со всей силы ударил в глубокий сугроб, за которым ничего не было.

Тишина в прихожей стала абсолютной. Часы на стене замерли.

Виктор тяжело дышал, опустив руки. Перед ним висело разбитое зеркало. По центру рамы зияла чёрная, неровная брешь, от которой во все стороны расходились лучи глубоких трещин.

Но в осколках больше ничего не отражалось.

Там, по ту сторону рамы, в комнате больше не было прихожей. Там простиралась бесконечная, ледяная, абсолютная пустота, пахнущая озоном, старой пылью и чем-то странным.

И из этой темноты, прямо сквозь рваные края разбитого стекла, на его запястье медленно сомкнулись чьи-то чужие, ледяные пальцы...

Заметил странность в старом бабушкином зеркале. Лучше бы я просто лег спать и не проверял

***

— Ох, мои дорогие… До сих пор мурашки по коже бегают, как представлю эти холодные пальцы на запястье...
Сидела я, слушала эту историю, и всё думала: мы ведь так привыкли верить, что наш дом — наша крепость. Расставим всё по полочкам, закроем двери на два замка и думаем, будто защищены от всего на свете. А ведь старые зеркала — они как тонкий лёд между мирами. И если уж заметили, что отражение за нами не успевает — не стоит бить зеркало и пытаться обхитрить то, что смотрит с той стороны. Иногда лучше просто отвести взгляд и тихонько выйти из комнаты…
А у вас дома висят старинные зеркала, доставшиеся от бабушек? Не казалось ли вам хоть раз, что в глубине стекла кто-то стоит и ждёт, пока вы обернётесь?
Посидите со мной ещё немножко, напишите в комментариях свои мысли — я прочту каждую историю. А если сказка заставила вас поежиться - поставьте лайк и оставайтесь с нами.
Берегите свой покой, не вглядывайтесь в зеркала и до скорой встречи!☕️🕯️

Показать полностью 1
4

Картина, которую лучше было не трогать: что скрывал потемневший лак на семейном портрете Шуваловых⁠⁠

Картина, которую лучше было не трогать: что скрывал потемневший лак на семейном портрете Шуваловых

В запасниках краеведческого музея всегда пахло сухой штукатуркой, сиккативом, пиненом и старой бумагой. Для Полины Андреевны этот запах давно стал роднее духов. Она любила тишину нижнего этажа – бывших подвалов купеческого дома Шуваловых, куда не доносился шум трамваев.

Честно говоря, эту картину она не любила с самого начала. Слишком тёмная, слишком тяжёлая. Но работа есть работа.

Полина Андреевна верила: искусствовед не имеет права на домыслы. История – это факты, зафиксированные в архивных описях и на холстах.

Большое полотно 1874 года – «Семейство дворян Шуваловых в гостиной» – привезли из усадебного флигеля прошлым летом. На нём были изображены глава семейства - отставной полковник Шувалов, его супруга в тёмном бархате и трое старших сыновей. Картина сильно пострадала: лак пожелтел, пошёл кракелюрами и потемнел до цвета крепкого чая.

Полина Андреевна установила холст на мольберт, намочила ватный тампон в растворе пинена с эфиром и сделала первый осторожный смыв в левом углу, за креслом матери семейства.

Под потемневшим лаком проступила неожиданная деталь.

За спиной полковника, в тени между драпировкой и книжным шкафом, прорисовывались контуры детской фигуры. В архивных описях усадьбы никаких упоминаний о четвёртом ребёнке не было.

– Интересно... – прошептала Полина Андреевна, поправляя очки.

Она сняла следующий слой ретуши. На холсте проявились ноги в тёмных чулках, бархатный кофтанчик и худые, сложенные на груди ручонки. Но лица у ребёнка не было. На месте головы художник оставил ровное, плотное пятно умбры, будто портрет драпировали или сознательно вымарывали.

В тот же миг под потолком запасника тихо затрещала и погасла люминесцентная лампа.

Музей погрузился в полумрак. Горела только настольная лампа, выхватывая из темноты высветленный круг на старом холсте. Полина Андреевна вздрогнула, но тут же одёрнула себя: «Старая проводка. Опять в щитке выбило пробки».

К концу недели она почти переселилась в реставрационную. Профессиональный азарт взял верх над осторожностью. В подшивках усадебных дневников за 1875 год она нашла странную запись, сделанную рукой гувернантки: «Нынче из детской убрали все зеркала. Барин запретил произносить имя младшего вслух. Почтенная барыня не выходит из покойной».

Кто-то намеренно вычеркнул ребёнка из истории рода. Для Полины Андреевны это казалось преступлением против исторической правды. Никого нельзя просто так стирать с холста – кем бы он ни был.

Она счищала слой за слоем. Растворитель въелся в кожу пальцев, во рту стоял постоянный химический привкус, а в ушах при долгой работе в тишине всё чаще возникал странный звук – будто кто-то мелким скальпелем тихонько скребёт сухой холст с обратной стороны мольберта.

Каждый раз, когда лаковый слой на теле мальчика истончался, в подвалах музея происходило неладное.

Сначала гас свет во всём левом крыле. Затем в закрытых фондах текстиля ни с того ни с сего сработала пожарная сигнализация. А во вторник смотрительница первого этажа, запыхавшись, прибежала в реставрационную:

– Полина Андреевна, у вас внизу водопровод не течёт? В экспозиционном зале над вашим кабинетом на полу... грязь. Босые детские следы от самой лестницы. И пахнет... пахнет как из старого колодца.

Полина Андреевна лишь нахмурилась. Она не верила в призраков. Она верила в растворители, состав красок и плотность грунта. Мало ли, кто наследил. Может, дети с экскурсии.

В пятницу вечером она осталась в музее одна. Здание заперли на сигнализацию.

На мольберте остался единственный необработанный участок – то самое тёмное пятно на месте лица мальчика. Все остальные детали были восстановлены: тёмно-зелёная бархатная куртка, изящные кружевные манжеты, тонкие, неестественно длинные пальцы.

Полина Андреевна обмакнула скальпель и вату в концентрированный спиртовой раствор.

– Ну, малыш, покажи, кем ты был, – прошептала она.

Первый же мазок соскоблил верхний слой тёмной краски.

И в эту же секунду воздух в реставрационной мгновенно стал ледяным. Изо рта Полины Андреевны вырвался густой столб пара.

Лампа над мольбертом замигала, издавая сухой, трещащий звук, но она не остановилась. Рука с растворителем двигалась быстро, подчиняясь строгому профессиональному ритму.

Слой за слоем сходила вековая ретушь. Под ней проступала кожа – неестественно бледная, синеватая. За тем проявился рот. Слишком широкий для семилетнего ребёнка, растянутый в кривой, недетской ухмылке.

Полина Андреевна замерла. Скальпель в её руке задрожал.

Она посмотрела в глаза прорисованного мальчика.

У него не было зрачков. Художник XIX века передал эти глаза с пугающим мастерством: два мутных, белёсых ледяных зеркала, отражавших свет лампы реставратора.

Полина Андреевна бросилась к столу, схватила архивную папку Шуваловых и судорожно перелистала последние листы, которые раньше считала бредом сумасшедшей матери.

Там, мелким, кривым почерком, было выведено:

«Он родился без души. Он не плачет, но когда он смотрит на птиц – они падают мёртвыми. Вчера он улыбнулся конюху, и тот к вечеру заболел и не встал. Мы заперли его в погребе под флигелем. Художник, писавший портрет, сказал, что единственный способ запечатать его сущность – вписать его в холст и закрасить несмываемым свинцовым лаком. Покуда лак цел – он спит. Если лак сойдёт – он проснётся...»

Холодный пот прошиб искусствоведа.

Она резко повернулась к мольберту.

Масляная краска на портрете больше не была сухой. Тёмно-зелёный бархат на куртке мальчика стал мокрым, из него на паркет реставрационной медленно стекала тяжёлая, вонючая колодезная вода.

Звук скребка за мольбертом повторился – но теперь он звучал громче, отчётливее. Сухие, тонкие пальцы на холсте больше не были нарисованными. Они шевелились, сжимая в кулаки крашеную ткань.

– Нет... – выдохнула Полина Андреевна, хватая кисть и банку с тёмным покрывным лаком. – Нет, я закрашу. Я всё исправлю!

Она махнула кистью по холсту, но растворитель уже сделал своё дело. Свежий лак не задерживался на повреждённой поверхности – он стекал бессильными прозрачными струями.

Свет в реставрационной погас окончательно.

В полной темноте подвала раздался тихий, детский, но в то же время бесконечно старый и голодный смех. А затем – шлёпающий звук босых мокрых ног по сухому паркету, шагающих прямо от мольберта к столу.

Полина Андреевна замерла, сжимая в руке бесполезную кисть. Историческая правда была восстановлена до последнего штриха...

***

Эх, мои дорогие... Сидела я и думала: ведь мы и сами часто похожи на эту реставраторшу. Всё пытаемся раскопать то, что давно было спрятано, докопаться до самой сокровенной правды, не задумываясь — а готовы ли мы к тому, что увидим? Некоторые тайны ведь недаром закрашивают самым густым и тёмным лаком…
А вы как считаете, мои хорошие? Стоило ли Полине Андреевне остановиться, когда гасла первая лампа? Или профессиональный долг превыше всего?
Посидите со мной ещё немножко, напишите своё мнение в комментариях — я всё-всё читаю. А если история вам понравилась, то поставьте лайк и оставайтесь с нами. В моих старых закромах хранится ещё немало таких рассказов...
Берегите свой покой, не тревожьте чужие тайны и до скорой встречи! ☕️🕯️✨

Показать полностью
41

Как бабка скормила корову покойнице⁠⁠

В четверг утром у бабы Шуры умерла корова. Не заболела, не слегла. Просто не встала на рассвете. Лежала в загоне, уставившись мутным карим взглядом в бревенчатую стену. А вымя было сухим и холодным.

Витя, внук, приехал из города на неделю - перекрыть крышу на сарае. Он стоптал две сигареты у крыльца, пока баба Шура молча выносила из сарая вёдра. Ей было семьдесят восемь. Она не плакала, не причитала. Только губы сжала так, что они стали одной белой ниткой.

— Надо забойщика звать или трактор из лесхоза, чтобы вытащить, — сказал Витя, стряхивая пепел на мокрую от росы траву. — Сам я её не выволоку, надорвусь.

— Не надо трактор, — тихо сказала баба Шура. — За двором, у забора Марфы, положи.

Витя поперхнулся дымом.

— У Марфы? Бабушка, у неё двор заброшен лет десять. Там крапива выше головы. И вонять будет на всю улицу, пока мухи не съедят.

— Положи, говорю. На траве, у её калитки.

Марфа жила на самом краю деревни. Точнее, жила когда-то. В деревне её называли не иначе как «эта». Когда Витя был маленьким, ему строго запрещали подходить к её перекошенному штакетнику. Никто не видел, чтобы Марфа ходила в магазин или на почту. Раз в месяц к ней из района приезжал старый «Москвич», выгружал мешки. А из дома выходила сухонькая сгорбленная женщина в чёрном платке, надвинутом до самого носа.

Пять лет назад «Москвич» приезжать перестал. Деревенские пошептались. Участковый съездил, посмотрел: замка на двери нет, внутри пусто, печка холодная. А самой Марфы нигде нет. Похорон не было. Дом так и остался гнить, затягиваясь дёрном и диким малинником.

Витя спорить не стал. С бабкой спорить - только время терять. Сходил к соседу Коле. Вместе они кое-как погрузили тушу на старые деревянные салазки. Дотащили до Марфиного пустыря и свалили у сгнивших ворот.

Вечером сели ужинать. В доме пахло жареной картошкой и сыростью от подпола.

— Ба, — не выдержал Витя, накладывая салат. — Ты объясни. Зачем корову к Марфе? Если участковый увидит - штраф выпишет.

Баба Шура положила ложку. Посмотрела на окно, за которым быстро густели сумерки. В деревне ночи не как в городе. Выключишь свет - и темнота наваливается на стёкла плотной, почти осязаемой массой.

— Не выпишет, — ответила она. — Зорька не от болезни подохла. На ней крови не было?

— Не было.

— Не было... А вымя сухое, как мочала. Это Марфа забрала.

Витя вздохнул и потёр переносицу. Опять старая деревенская мистика.

— Баб Шура, Марфа умерла пять лет назад. Если не больше. В доме вон крысы давно поселились.

— Умерла, — легко согласилась баба Шура. — Только земля её не жрёт. Знаешь, почему у нас на кладбище за рекой её креста нет? Захарыч видел, как она ночью из ямы вылезала, вся в глине. Не принимает её наша земля. Слишком много она из людей вытянула, пока жива была. Вот и ходит вокруг. Не мёртвая, не живая. Ей живое нужно, чтобы держаться.

— И поэтому ты ей корову отдала? — с иронией спросил Витя.

— Не отдала. Откупилась. Если бы не Зорька, она бы ко мне в дом зашла. Или к тебе.

Витя только качнул головой. «Ладно, — подумал, — пожилому человеку не объяснишь».

Ночью он проснулся от странного звука.

Это был не стук и не скрип. Звук шёл со стороны двора. Глухой, грубый. Будто кто-то тяжело влачил по земле что-то огромное и мягкое.

Витя встал с дивана. Не включал свет, чтобы не разбудить бабушку. Подошёл к окну.

Луна светила ярко, заливая двор синим светом.

За забором начинался пустырь. Из высоких стеблей сухого чертополоха медленно, шаг за шагом, двигалась фигура. Это не была женщина в привычном смысле. Согнутое почти пополам тело, обтянутое тёмными тряпками. Передвигалось не на двух ногах. А словно опираясь на длинные сухие руки, похожие на сучья.

Фигура тащила за собой тушу Зорьки.

Огромная, полутонная корова двигалась по земле легко. Будто набитый соломой мешок.

Как бабка скормила корову покойнице

Витя замер у окна. Затаив дыхание. На лбу выступил холодный пот. Он хотел убедить себя, что это галлюцинация спросонья. Плод бабушкиных сказок. Но звук - шелест травы под тушей - был слишком настоящим.

Фигура остановилась у старого колодца на краю Марфиного двора. Колодец давно заколотили гнилыми досками.

Женщина - или то, что от неё осталось, - наклонилась над коровой. В синем свете луны Витя увидел её лицо. Вернее, отсутствие лица. На месте носа и губ была тёмная высохшая кожа, натянутая на череп, как пергамент. Глаз не было видно вовсе. Но ощущение чужого голодного взгляда пробило Витю до костей.

Она не грызла мясо. Просто прижала сухую чёрную ладонь к боку мёртвой коровы. И Витя увидел, как туша на глазах начала опадать. Сдуваться. Словно из неё выкачивали не кровь, а сам объём. Саму плоть. Оставляя под шкурой только кости.

Фигура медленно выпрямилась. Вдруг её голова резко повернулась в сторону дома бабы Шуры. Оно посмотрело прямо на окно, за которым стоял Витя.

Витя отшатнулся от стекла. Больно ударившись затылком о косяк. В коридоре тихо скрипнула половица.

Баба Шура стояла в дверях в ночной рубашке. В руках она держала старую закопчённую керосиновую лампу. Лампа не горела.

— Увидел? — тихо спросила она. Голос у неё был ровный, без страха. Словно она говорила о погоде или о качестве муки.

— Что это, баб?.. — шёпотом выговорил Витя. Голос дрожал. — Это кто?

— Марфа. Я же говорила. Раньше земля людей кормила. А теперь Марфа землю кормит. Заберёт корову - на месяц затихнет. Потом опять придёт.

— Так надо… надо полицию! Надо из города людей с оружием!

Баба Шура горько усмехнулась. Глядя на внука с жалостью, с какой смотрят на несмышлёных детей.

— Какая полиция, Витя? Что они ей сделают? Протокол напишут? Или пулю в лоб пустят? Ей пуля что соринка. Она не "злое чудо". Она просто дрянь, которая застряла между небом и землёй. И пока мы её кормим - она нас не трогает. А пойдёшь против - она не тебя съест. Она землю под твоим домом сухой сделает. И мы с тобой заживо сгнием.

Витя промолчал. Он смотрел на бабушку и понимал. Для неё это не кошмар из кино. Для неё это такая же часть жизни, как заготовка дров, чистка дымохода или заморозки в октябре. Обыденная, страшная, тяжёлая неизбежность. С которой просто научились жить.

Утром Витя вышел во двор.

На Марфином пустыре, у заколоченного колодца, туши не было. Лежала только сплющенная пустая шкура Зорьки. Похожая на сброшенную змеиную кожу. Да сухая трава вокруг была примята.

Витя простоял у забора полчаса. Потом вернулся в сарай. Взял молоток, гвозди. И пошёл на крышу - перекрывать шифер, как и обещал. Он стучал молотком по гвоздям громко, изо всех сил. Пытаясь заглушить тишину, которая стояла над деревней.

А баба Шура внизу тихо мыла посуду в тазике. Сливала мокрую воду под яблоню. И высматривала в календаре число, когда придётся покупать нового телёнка.

🕯️Вот и сказочке конец, мои дорогие. Хотя… Кто знает, закончилась ли она на самом деле? Поделитесь в комментариях своими мыслями и не забудьте заглянуть на огонёк снова. Тётушка Аннет всегда найдёт, что рассказать. А пока берегите себя. До скорой встречи!💖

Показать полностью 1
29

Свитер из Секонда⁠⁠

Свитер пах не пылью и хлоркой, как положено вещам из подвального сток-центра на Сретенке. А мокрой антоновкой и остывшим печным дымом. Чужим теплом. Плотным, сбитым, въевшимся в каждую петлю грубой серой шерсти.

Марина купила его в дождливый ноябрьский вторник. Просто потому что замёрзла. Толстая, неровная вязка выдавала ручную работу. Петли шли вразнобой, будто вязали впотьмах. На правом локте красовалась неуклюжая заплатка из тёмно-синего сукна.

Она натянула его прямо поверх блузки в тесной примерочной с тусклой лампочкой. Шерсть покалывала кожу через тонкую ткань. Но холод отступил мгновенно.

Вечером того же дня всё и началось.

Она заснула на диване перед ноутбуком. Забыв выключить сериал. Сон пришёл не постепенно. А рухнул тяжёлой, осязаемой стеной.

Она стояла на высоком речном обрыве. Внизу, в темноте, неразличимо плескалась вода. Пахло прелой листвой и горьким табаком. Рядом, привалившись плечом к шершавому стволу старой ракиты, стоял мужчина. Марина не видела его лица. Только очертания широких плеч в заношенной куртке. И крупные, загрубевшие от работы пальцы, которые держали папиросу. Но она знала. Всем существом, каждой клеточкой кожи знала. Что любит его так исступлённо, так слепо и абсолютно, что без этого человека у неё нет ни имени, ни дыхания, ни завтрашнего дня.

Свитер из Секонда

Мужчина повернулся. Затянувшись дымом, хрипло, одними губами прошептал:

— Никуда не уходи. Я рядом.

Марина проснулась в четыре утра с диким сердцебиением. В комнате пахло антоновкой. На часах — серо-голубой рассвет мегаполиса. Рядом на постели мирно посапывал Антон. Её гражданский муж. Инженер-проектировщик, пахнувший кофе и чернилами. Антон спал на правом боку, закинув руку ей на талию. Привычно. Тепло. Предсказуемо.

Марина тихонько высвободилась. Встала. Подошла к зеркалу.

В отражении бледный свет фонарей выхватил её лицо. Чужое, расфокусированное. И в этот момент она впервые посмотрела на Антона трезвым, почти враждебным взглядом. Он показался ей невероятно серым. Его ровное дыхание. Его привычка по субботам покупать творожники. Его тихий, рассудительный голос. Всё это вдруг обратилось в тягостную, удушливую тюрьму.

Двое суток она ходила как оглушённая. На работе, в рекламном агентстве, путала макеты. Глядя в монитор стеклянными глазами. Внутри набатом звучал чужой голос: «Никуда не уходи. Я рядом».

На следующую ночь сон повторился. Только теперь они сидели на крыльце старого деревянного дома под проливным дождём. Мужчина укрывал её колени полами своего бушлата. А она плакала от переполняющей её нежности. Такой чистой и абсолютной, какой Марина никогда не испытывала к Антону за все пять лет их спокойного сожительства.

С каждым днём реальность блёкла.

Антон пытался завести разговор о планах на отпуск. Предлагал съездить на новогодние праздники в Петербург. Марина отмахивалась. Огрызалась. Замыкалась в себе. Присутствие Антона в одной квартире раздражало её физически. Ей казалось, что она предаёт настоящую жизнь. Ту, другую. Где пахнет антоновкой и дымом. Где любовь бьёт наотмашь. Где каждый вдох пропитан надрывом и смыслом.

Свитер она почти не снимала. Носила его под пальто на работу. Спала в нём, зарывшись носом в высокий ворот.

Перелом наступил в субботу.

Антон принёс из магазина продукты. Поставил пакет на стол. И тихо сказал:

— Марина, ты уходишь? Или мне уйти? Так жить нельзя. Ты смотришь на меня так, будто я чужой человек, который занял не свое место.

Она посмотрела на него. Такого понятного, домашнего. С забавно торчащим вихром на макушке. И вместо жалости почувствовала холодное презрение.

— Да, — бросила она жестоко. — Наверное, тебе лучше уйти. Ты прав. Мы просто соседи по квартире. Между нами ничего нет.

— И никогда не было? — тихо спросил Антон. Не повышая голоса.

— Никогда, — соврала она. Чувствуя себя героиней большого драматического романа.

Антон собрал вещи за полчаса. Хлопнула входная дверь. Марина даже не подошла к окну. Сердце её было заполнено предвкушением.

Теперь она была свободна. Свободна для него.

Поиски начались с того малого, что у неё было.

Марина вывернула свитер наизнанку. Тщательно обнюхала каждый шов. На внутреннем воротнике, у самой горловины, нащупала крошечную бирку. Пришитую вручную грубыми капроновыми нитками. На ней хрупким, корявым почерком чернилами для ткани было выведено:

г. Торжок, ул. Набережная, 12. Н. К.

В понедельник она взяла за свой счёт три дня. Села на утреннюю «Ласточку». И уехала из душного мегаполиса в провинциальную глушь. Подгоняемая лихорадочным, безумным восторгом. Ей казалось, что её ведёт сама судьба.

Торжок встретил её мокрым ноябрьским снегом и запахом провинциальных пекарен. Нужный адрес нашёлся на окраине. Старый двухэтажный деревянный барак с покосившимися наличниками. Стоящий прямо над обрывом тёмной, свинцовой реки Тверцы.

Дверь отворила худая женщина неопределённого возраста в выцветшем халате. Лицо её было иссечено глубокими морщинами. А глаза за толстыми стёклами очков казались огромными и пустыми.

— Вы к кому, милая? — голос женщины был сухим и шуршащим, как осенняя листва.

— Я... я по поводу свитера, — Марина сглотнула вязкую слюну. Вытащила из сумки серую вещь. — Я купила его в московском секонд-хенде. Но мне кажется... я чувствую... Скажите, чей он?

Женщина посмотрела на свитер. На секунду её безжизненное лицо исказилось судорогой. Так реагируют на резкую зубную боль. Она протянула руку. Кончики её пальцев едва коснулись грубой вязки. И в её глазах мелькнуло что-то пугающее. Смесь невыносимой тоски и облегчения.

— Пройдите в дом, — тихо сказала она.

Внутри пахло всё той же антоновкой, сыростью и старыми лекарствами. На комоде стояла чёрно-белая фотография в рамке под стеклом. Снимок был старым. Мужчина в заношенной куртке стоял у ракиты над рекой. Широкие плечи. Крупный профиль. Он.

— Это Николай, — хозяйка дома, Нина Кузьминична, опустилась на табурет. Без сил уронив руки на колени. — Мой муж. Точнее, покойный муж.

Марина замерла. Чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Покойный? Но... как?

— Десять лет назад повесился вот в этой горнице, — буднично, страшным в своей простоте голосом ответила женщина. — А вещи его я в мешок собрала и в город отвезла. В благотворительность. Не могла смотреть. Думала — с глаз долой, легче станет.

— Но... я видела его в снах, — прошептала Марина. Чувствуя, как ледяной пот катится по спине. — Я чувствовала, как сильно он любил... эта нежность...

Нина Кузьминична горько, сухо усмехнулась.

— Любил? Деточка моя... Вы думаете, это любовь была? Это цепи были раскалённые. Коля мой... он человек был больной душой. Ревнивый. Страшный. Шагу ступить не давал. Я в магазин ходила — он у окна стоял, считал минуты. Если на пять минут опоздала — скандал, битьё посуды. А потом на коленях ползал, целовал руки, ревел: «Жить без тебя не могу, убью и себя, и тебя».

Женщина подняла глаза на Марину. Взгляд её был тяжёлым и мутным.

— Я из-за этой его «любви» подруг растеряла. С матерью перестала общаться. На улицу боялась выйти в новом платье. Он меня сожрал, девочка. Высушил до костей. А когда я попыталась уйти к сестре... он петлю накинул на балку прямо в сенях. И записку оставил: «Никому не отдам».

Марина попятилась назад, к двери. Воздух в комнате стал густым и удушливым.

— Этот свитер... я сама ему вязала, когда мы только сходились, — продолжала Нина. Словно не замечая ужаса на лице гостьи. — Каждую петельку провязывала и думала: «Чтоб век от меня не отвязался. Чтоб намертво связаны были». Видать, въелось в шерсть-то. Боль его въелась. Одиночество его. Его чёрная тоска по человеку, которого он любил не как живую душу, а как свою собственную вещь.

Хозяйка подняла на Марину пустой, выгоревший взгляд.

— Выкиньте его, дочка. Или сожгите. Он же не тепло даёт. Он чужую погибель на плечи надевает. Кто его наденет — тот его одиночество и забирает.

Обратная дорога в Москву прошла как в бреду. Марина ехала в полупустом вагоне пригородного поезда. Прижавшись лбом к холодному стеклу. Серый свитер лежал на дне дорожной сумки, завёрнутый в чёрный полиэтиленовый пакет. Но ей казалось, что она всё равно чувствует его тяжесть сквозь плотную ткань.

В квартире пахло остывшим воздухом. Антон съехал полностью. На вешалке не было его куртки. В ванной исчезла зубная щётка. На кухонном столе лежала записка, написанная его аккуратным почерком:

«Ключи оставил в почтовом ящике. Будь счастлива, Марина».

Она подошла к окну. За стеклом метелился первый настоящий снег. Превращая серые унылые дворы в чистый, слепящий холст.

Марина медленно опустилась на колени у прихожей. Открыла сумку. Достала чёрный пакет и развязала его. Серая колючая шерсть смотрела на неё тусклыми петлями. Никакого тепла. Никакой романтики. Только удушливый, иссушающий морок чужой болезни. Принявший облик высокой страсти.

Она поднялась. Резко распахнула входную дверь. И бросила пакет прямо в мусоропровод на лестничной площадке. Захлопнув створку с громким, металлическим лязгом.

Вернувшись в пустую квартиру, Марина включила свет на кухне. Поставила чайник. Села за стол. Было тихо. Обыкновенно тихо. Никто не шептал ей в уши сонных обещаний. Никто не требовал отдать за любовь последнюю каплю жизни.

Она обняла себя за плечи. Свои собственные, лёгкие плечи. И впервые за много месяцев глубоко, до конца вздохнула.

Вот и сказочке конец, мои дорогие.
Хотя… Кто знает, закончилась ли она на самом деле?
Поделитесь в комментариях своими мыслями и не забудьте заглянуть на огонёк снова.
Тётушка Аннет всегда найдёт, что рассказать.
А пока берегите себя.
До скорой встречи!💖

Показать полностью 1
19

Песня для перевозчика⁠⁠

Туман над Рекой был не из тех, что поднимаются над лугами по утренней прохладе. Он пах застоявшейся речной тиной, мокрыми камнями и неживым, сухим холодом. Вода под днищем тяжёлого дубового парома двигалась без всплесков. Ровно и густо, точно жидкое олово.

Старый перевозчик стоял на корме. Упирался грудью в длинное кормовое весло. На нём был засаленный сермяжный кафтан. А глаза застилала белёсая, плотная пелена. Слепому не нужны были фонари. Он вёл паром не по береговым ориентирам. А по тяжёлому, свинцовому гулу человеческих грехов и горестей, что тянулись за каждой душой.

Песня для перевозчика

На настиле парома сидели двое.

У самого носа, поджав колени к подбородку, прижималась к борту женщина в мокром, измазанном илом платье. Её зовущийся Марфой голос всё ещё сохранял живое, тёплое дыхание. Хотя пальцы уже стали синеть и костенеть.

На противоположном конце, у правого борта, сутулился мужчина. На нём был суконный пиджак с оборванными пуговицами. Руки его — широкие, с натруженными сбитыми костями — непрерывно дрожали. Он не смотрел на Марфу. Он вообще никуда не смотрел. Уставившись себе под ноги, где на досках застыла тёмная, невысыхающая лужа.

Марфа помнила всё до мельчайших подробностей. Помятый экипаж. Ночную дорогу у Яра. И этого человека. Степана, городского мещанина. Решившего, что её сумочка с жалованьем за полгода швейной работы стоит удара тяжёлым угловым камнем по затылку. Она упала в воду первой. А он, испугавшись топота конских копыт на мосту, оступился на скользких кручах. И рухнул вслед за ней, расшибшись о валуны.

Теперь они плыли вместе.

Перевозчик глухо откашлялся. Этот звук перекрыл плеск мёртвого потока.

— Скоро левый берег, — проговорил он. Голос его напоминал трение двух жерновов. — Там раскинется мыза. Дойдёте — назад дороги не будет. Ни для правых, ни для виноватых.

Марфа подняла голову. В её груди вспыхнула дикая, отчаянная жажда веры в чудо.

— Дедушка... — шёпотом выдохнула она. Подползла ближе к корме. — Неужто ничего нельзя сделать? Дома дочка маленькая осталась. Анюта. Ей и пяти нет. Как она без меня?

Перевозчик не повернул слепого лица. Но весло в его руках на миг замерло.

— Закон старше меня, женщина, — ответил он. — Один из тысячи может сойти с парома назад. Если споёт песню.

— Какую песню?! — Марфа подалась вперёд. Схватилась за гнилой поручень. — Я знаю много! И духовные стихи, и свадебные...

— Песню о своей жизни, — ровно проговорил старик. — Но есть условие. В ней не должно быть фальши. Не должно быть фальшивого вздоха. Фальшивой слезы. И ни капли сожаления или обиды. Если хоть одна нота отравится ядом неприязни к тому, кто рядом, или к доле своей — песня оборвётся. А ты навечно останешься в тине под днищем.

Он тяжело вздохнул. В этом вздохе слышалась вековая усталость.

— Триста лет я гребу на этом плёсе. Триста лет слушаю, как люди пытаются обмануть Реку. Поют о любви, а внутри кипит желчь. Поют о смирении, а кулаки сжаты от проклятий. Никто не спел чистой песни. Потому что человек не умеет уходить без обиды.

Марфа повернула голову. На другом конце парома Степан хрипло и тяжело дышал.

— Спой, — тихо проговорил убийца. Не поднимая глаз. — Спой, Марфа. У тебя хоть дочка... А у меня — ничего. Спой, пусть хоть ты вернёшься.

В его голосе не было дерзости. Была только липкая, смертная тоска человека, который осознал, что он совершил. Лишь когда пальцы сомкнулись на холодном воздухе небытия.

Марфа закрыла глаза. Перед её взором встала Анюта. Её светлые волосики. Запах чистого льняного полотна. Тёплая ручонка, доверчиво вложенная в ладонь. Ради того, чтобы снова обнять дочь, она была готова на всё.

Она набрала в грудь холодного, туманного воздуха и запела.

Песня вырвалась из её горла тихим, напевным мотивом. Каким укачивают младенцев перед сном. Сначала голос дрожал. Но постепенно крепчал, заставляя даже мёртвую воду вокруг парома расступаться светлыми кругами.

Она пела про своё детство. Про яблоневый сад, вымокший под майским грозовым дождём. Про тихую радость первого сшитого своими руками платья. Про тяжёлый, но честный труд от зари до зари.

Слепой перевозчик слушал, чуть наклонив голову. На его белёсых глазах вспыхнул слабый, забытый отсвет. Песня была прекрасна. Она пахла свежим хлебом, солнцем и юностью.

Но вот песня подошла к той самой ночи. К тёмной балке у Яра. К шагам за спиной.

Марфа почувствовала, как горло перехватывает судорога. Голос пресёкся. Она взглянула на Степана. На его сутулую спину. На дрожащие руки, запятнанные её кровью.

В её душе поднялась волна. Не просто боль. Жгучая, испепеляющая ненависть.

«За что?! — закричало всё её естество. — За что ты отнял у меня солнце? За что оставил Анюту сиротой?! Чёрт бы тебя драл на этом и том свете!»

В ту же секунду ровный мотив сорвался на фальшивый, визгливый хрип. Вода за бортом забурлила. Из глубины к настилу потянулись серые, склизкие нити речной тины.

— Фальшь, — бесстрастно констатировал перевозчик. — В твоём сердце проклятие, женщина. Ты не вернёшься.

Марфа упала на колени. Закрыла лицо руками. Слёзы жгли глаза. Она понимала: старик прав. Она не могла простить. Никакая мать не сможет простить того, кто лишил её ребёнка материнской ласки.

Степан на другом конце парома тяжело поднялся. Он сделал шаг к ней. Марфа вжалась в борт, ожидая нового удара. Но мужик лишь бессильно опустился на деревянный кнехт рядом с ней.

— Не плачь, — выдохнул он. Лицо его было белее речной пены. — Прости меня, Марфа. Если бы я мог... если бы я мог вернуть тот камень назад... Я ведь не злодей был. Задолжал я купцу. Дочку мою, Настёну, за долги в кабачный дом забирали. Я искал деньги... Я зашёл в тупик, Марфа. Я не тебя убить хотел. Я нужду свою убить хотел... Да только себя и сгубил. И тебя за собой утянул.

Марфа подняла глаза.

Перед ней сидел не монстр из ночного кошмара. Перед ней сидел такой же несчастный, раздавленный жизнью человек. Сломанный бедой и собственной слабостью. Человек, у которого тоже была дочь.

И в этот момент что-то глубоко внутри Марфы оборвалось. Словно тяжёлая, ржавая цепь, держащая её сердце на дне, рассыпалась в труху.

Ненависть не исчезла. Но теперь она была пустой. Ненависть не могла вернуть её Анюте. Ненависть не могла спасти Настёну Степана. Ненависть лишь приковывала их обоих к этой мёртвой, туманной воде.

— Боже мой... — прошептала Марфа. — Какая же мы глупая, бедная тварь...

Заглушая шум Реки, она запела снова.

На этот раз в её голосе не было тоски по утраченному. Не было страха. Не было желания победить или выторговать себе жизнь.

Это была песня-плач. Плач не по себе. По всем им. По Степану, потерявшему душу из-за горсти медяков. По его дочери, оставшейся сиротой в кабаке. По Анюте. По этому слепому старику, веками гребущему сквозь человеческое горе.

Песня текла свободно и чисто, точно родниковая вода. В ней не было ни единой фальшивой ноты. Потому что в ней больше не осталось места для яда. Марфа не прощала грех. Она просто отпустила его. Понимая, что злоба лишь умножает темноту вокруг.

Паром остановился.

Туман вокруг них раздался. Впереди показалась узкая песчаная коса, освещённая мягким, золотистым светом утреннего солнца. Это был берег живых.

Слепой перевозчик медленно опустил весло.

— Чисто, — тихо проговорил он. Голос его дрогнул. — Первый раз за триста лет... Ты свободна, женщина. Ступай на песчаник. Тебя ждут.

Марфа поднялась. Нога её уже коснулась края настила. Солнечное тепло донеслось до её лица. Вернув щекам румянец, а лёгким — дыхание.

Она оглянулась.

Степан сидел на корме. Закрыв лицо руками. По его щекам текли чёрные, тяжёлые слёзы. Он оставался на пароме. Один. На пути к тёмной мызе, где его ждала вечность в молчаливом удушье.

Марфа посмотрела на светящийся берег. Затем — на слепого перевозчика.

— Дедушка... — тихо сказала она. — Если я вернусь... Степан останется здесь?

— Он пойдёт на тот берег, — ответил старик. — Его грех тяжёл. Он выплатит его до последней капли.

— Нет.

Марфа сделала шаг назад. Углубляясь обратно в туман парома.

— На том берегу его грех станет просто тенью. Он никогда не искупит его там. А здесь... в мире живых... его ждёт земной суд. И у него есть дочь, которую нужно спасти от кабака.

Перевозчик впервые за всю дорогу повернул к ней своё бледное лицо.

— Что ты говоришь, женщина? — в его голосе прозвучало изумление. — Ты отдаёшь право на жизнь своему убийце?

— Я отдаю ему не жизнь, — Марфа подошла к Степану. Положила свою уже тёплую руку на его дрожащее плечо. — Я отдаю ему его крест. Пусть идёт. Пусть явится с повинной к исправнику. Пусть отсидит свой срок в каторге. Но спасёт Настёну. И пусть... пусть посмотрит в глаза моей Анюте, когда та вырастет. Это будет самым тяжёлым наказанием. И самым честным.

Степан вскинул голову. Глядя на неё с диким, неверующим ужасом и благодарностью:

— Марфа... За что?!

— За то, чтобы песня осталась чистой, — тихо ответила она.

Она толкнула его к носу парома. Степан, спотыкаясь, едва дыша от захлестнувшего его воздуха жизни, сделал шаг и рухнул на золотистый песок берега. В ту же секунду туман сомкнулся за его спиной, отсекая свет.

Паром качнулся и медленно поплыл прочь. К левому берегу.

Марфа стояла на корме. Ей больше не было холодно. Страх ушёл, оставив после себя удивительное, неземное спокойствие. Она знала, что Анюту не оставят добрые люди. А Степан выполнит свой долг.

Слепой перевозчик молча занёс весло.

— Спасибо тебе, женщина, — прошептал старик. На его губах впервые за три века появилась сухая, едва заметная улыбка. — Теперь я знаю, как звучит настоящая песня.

И паром легко, почти не касаясь воды, понёс их сквозь туман.


🕯️ Если эта история вам понравилась, то буду рада видеть вас среди постоянных гостей.
До следующей встречи.
Ваша тётушка Аннет.

Показать полностью 1
Отличная работа, все прочитано!

Темы

Политика

Теги

Популярные авторы

Сообщества

18+

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Игры

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Юмор

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Отношения

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Здоровье

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Путешествия

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Спорт

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Хобби

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Сервис

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Природа

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Бизнес

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Транспорт

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Общение

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Юриспруденция

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Наука

Теги

Популярные авторы

Сообщества

IT

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Животные

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Кино и сериалы

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Экономика

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Кулинария

Теги

Популярные авторы

Сообщества

История

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Недвижимость и ремонт

Теги

Популярные авторы

Сообщества