Заходим внутрь. В клубешнике дым коромыслом, стробоскопы лупят по шарам так, что ни зги не видно, из колонок долбит «Туц-туц, ай лайк ту мув ит», а на танцполе вперемешку скачут нормальные люди и всякая разноцветная нечисть. Щас же, сцуко, 2007 год на дворе, куда ни плюнь — везде эти эмори развелись. Ходят все в чёрно-розовом, ремни с заклёпками со стройрынка, кеды в шашечку и слёзы в три ручья, потому что мамка деньги на новый пирсинг не дала. Обычное дело, мы их особо не трогаем, чисто поржать под пивко.

Встали мы, значит, у колонны недалеко от бара, взяли ещё по бокалу светлого, стоим, палим поляну на предмет раскрытия темы сисег. И тут я боковым зрением замечаю в углу у самого сабвуфера одинокую фигурку. Стоит такая вся худенькая, в обтягивающих джинсах-дудочках, на башке стандартный взрыв на макаронной фабрике с розовой прядью, чёлка закрывает три четверти табла, а один видимый глаз накрашен чёрным карандашом в три слоя. Со спины и в профиль — ну чисто мелкая симпотная нефорша, килограмм сорок пять живого веса. Попэц в этих узкачах смотрится весьма кошерно.

А мне ж море по колено после пиваса с водярой! Я пацанов локтем толкаю, говорю: — Слышь, братва, зацените, ща Витальчик пойдёт приобщать неформальную молодёжь к правильным пацанским ценностям. Засекайте время, через пять минут будем зажиматься!

Кабан с Димоном заржали как кони, типа: «Давай, Витос, жжош, кросавчег, покажи ей кузькину мать!». Я беру на баре банку «Ягуара» в качестве гуманитарной помощи и плыву походкой терминатора в этот тёмный угол.

Подруливаю, вручаю банку. Музло вокруг орёт так, что собственные мысли не слышно, поэтому базарить особо не надо. Я ей прямо в ухо чё-то гружу про то, какая она готичная и загадочная, она в ответ только скромно кивает из-под чёлки, глазки в пол строит и тянет этот свой розовый «Ягуар» через трубочку. От неё несёт дешёвым вишнёвым блеском для губ и сигаретами с ментолом. Ну, думаю, клиент созрел, пора брать быка за рога, пока пацаны у колонны не уснули.

Беру её за талию — тонкая, сцуко, как велосипедная рама, — прижимаю к стенке в самую темноту, запускаю пятерню в начёсанную гриву и впиваюсь в губы. Краем глаза палю своих: стоят в пяти метрах, тычут в нас пальцами, гыгыкают в кулак и показывают большой палец — мол, зачот, братуха, работай!

Сосёмся мы, значит, минуту, две. Я вхожу в раж и по старой доброй привычке начинаю спускать правую руку ниже экватора. Прохожу ремень с металлическими пирамидками, проскальзываю ладонью по плоскому животу и бодро так, по-хозяйски, ложусь рукой прямо на ширинку этих узких джинсов...

И ТУТ МЕНЯ ПРОБИВАЕТ АЦЦКИЙ ТОК ОТ ПЯТОК ДО МАКУШКИ.

Пацаны, я в тот момент чуть не родил ёжика против шерсти. Потому что под моей ладонью, в этих скинни-джинсах, внезапно обнаруживается ТО, ЧЕГО У ТЁЛОЧКИ БЫТЬ НЕ МОЖЕТ ПО ОПРЕДЕЛЕНИЮ. Причём вполне себе осязаемое и даже, блять, слегка взволнованное ситуацией!

АХТУНГ! УЖОСНАХ! У меня в башке мгновенно вылетает синий экран смерти, а весь выпитый алкоголь испаряется через уши со свистом. Первая мысль — чисто на рефлексах отпрыгнуть на три метра, заорать благим матом, вытереть рот олимпийкой и прописать этому челкастому мутанту с вертушки прямо в щи, чтобы летел до самого гардероба.

Я уже даже кулак сжал и плечо отвёл, но тут за долю секунды мой мозг выдаёт такую скорость вычислений, что Пентиум Четвёртый нервно курит в сторонке.

Если я щас начну гасить это жывотное — Серёга, Кабан и Димон тут же прилетят на кипиш впрягаться за братана. Подойдут вплотную, увидят разбитое рыло, услышат мужской баритон, сложат два плюс два и поймут, ЧТО ИМЕННО Витальчик только что жадно мял в углу на их глазах! И всё, приплыли. Никакие отмазки про темноту и стробоскопы не проканают. Погоняло на всю жизнь, позор на весь район, пацаны за один стол не сядут!

Смотрю на этого эмо-боя в упор с расстояния десяти сантиметров. А он сам, походу, уже мысленно прощается с жизнью — один его накрашенный глаз расширился до размеров советского пятака, губа с железным колечком трясётся, стоит ни живой ни мёртвый. Понимает, падла, что щас его будут убивать об кафель.

Я, не меняя позы и продолжая закрывать его своей широкой спиной от кентов, плавно убираю руку с минного поля, кладу ему на плечо (типа мы всё ещё обнимаемся), наклоняюсь к самому уху и максимально тихим, ласковым голосом говорю: — Слушай сюда, чудовище. Вон там у колонны стоят трое моих пацанов. Если ты щас издашь хоть один писк или не сделаешь то, что я скажу — мы тебя вывезем в багажнике в лесополосу и закопаем под берёзой. Щас ты делаешь обиженное хлебало, будто я тебе пошлость сморозил, отталкиваешь меня и пулей, опустив свою гриву, чешешь на выход по стеночке. Шмотки из гардероба заберёшь завтра. Вали нахрен с первой космической, время пошло!

Челкастый понял задачу с полуслова. Жить-то хочется! Он тут же картинно толкает меня ладошками в грудь, натягивает чёлку до самого подбородка и бочком, как таракан вдоль плинтуса, шмыгает в сторону дверей прямо через толпу танцующих. Через три секунды его уже и след простыл.

А я остаюсь стоять у стенки. Делаю морду кирпичом, демонстративно развожу руками — мол, «ну и дура, больно надо было», — сплёвываю на пол и медленно, вразвалочку, поправляя олимпийку, иду обратно к своим. Внутри всё клокочет, ладонь горит так, будто я за раскалённый утюг подержался, во рту привкус этого проклятого вишнёвого блеска, но лицо держу бетонное, хоть прикуривай.

Подхожу к базе. Димон с Кабаном сразу навстречу с тупыми лыбами: — Опа, Витос, а чё за дела? Чё так быстро отшила? Не дала, что ли? Гагага, стареешь, кросавчег! Ща Серёга пойдёт дожмёт!

У меня аж сердце ёкнуло. Если Серёга щас побежит на улицу её догонять — мне кранты. Я выхватываю у Кабана из рук бокал пива, делаю огромный глоток, полощу горло и с самым брезгливым видом на свете выдаю: — Фу, бля, пацаны, хорошо что пивас остался! Да ну её фтопку, эту малолетку крашеную! Я её только прижал, а она под какой-то лютой синькой оказалась — икнула мне прямо в лицо тухлой шаурмой и чуть на новые кроссы не блеванула! Еле отскочить успел, побежала в сортир ихтиандра вызывать. Еще и руки под кофтой все в каких-то бинтах стремных. Ну их нахер, этих нефоров, только шмотки пачкать!

Пацаны моментально переменились в лице: — Фууу, бляяя, низачот! Во ты нарвался, братуха, хорошо хоть кроссовки спас! Не, нафиг такой экстрим, пошли отсюда, тут реально одна школота обрыганская собралась.

Я с огромным облегчением поддержал идею свалить из этого проклятого места. Мы допили пиво, вышли на свежий воздух, взяли в ларьке ещё водочки и пошли к Серёге в гараж — обмывать моё чудесное спасение от «блевотной эмочки». В гараже я первым делом незаметно вымыл правую руку бензином из канистры, а потом накатил сразу три стакана беленькой без закуски, чисто для внутренней дезинфекции.

Вот такая хуйня, малята. Репутация спасена, пацаны ни о чём не догадались, но душевная травма, сцуко, останется со мной навсегда. Теперь на этих челкастых без содрогания смотреть ваще не могу, а перед тем как к тёлке в темноте подкатить, буду требовать паспорт, справку из жека и флюорографию в развёрнутом виде. Всем пис, берегите себя в клубах!